Work Text:
Первокурсница Энни Эстер, с выцветающими голубыми глазками и темнеющими, но пока ещё по-детски светлыми волосами до плеч, переминалась с ноги на ногу перед входом в факультетскую гостиную, не в силах ответить на вопрос дверной ручки. И чёрт её дёрнул заглянуть в библиотеку после церемонии открытия Турнира трёх волшебников! Все остальные первокурсники и первокурсницы Хогвартса разбрелись по спальням, ведомые старостами, а Энни, конечно, нужно было уклониться от общего пути и в одиночку ломать голову над дверными загадками. Эта проклятая воронья башка не давала ей покойной жизни уже неделю, с того момента, когда девочку определили в Рейвенкло, и каждый день хотя бы раз проносилась у неё мысль: "Надо было выбрать Слизерин".
— Надо было выбрать Слизерин, — проговорила она, сверля взглядом злополучную дверь.
Распределяющая шляпа несколько призадумалась тогда, опустившись ей на голову, и сказала, что вороний и змеиный факультеты подходят Энни больше всего. Девочке было по большому счёту всё равно, куда она попадёт; но она знала, что её бабушка-слизеринка портила кровь всей семье, а отец и тётя, учившиеся в Рейвенкло, были, пусть и не слишком добры, но весьма умны и успешны в жизни. Кроме того, отец дарил Энни дорогие мётлы последнего поколения, и он же купил ей палочку.
Теперь же опыт научил её, что Слизерин от Рейвенкло не отличался ничем, кроме безболезненного попадания в гостиную.
Приближалась ночь, а вместе с ней и опасность оказаться пойманной старостой, профессором, или, упаси Мерлин, кровожадным завхозом. Пивза Энни не боялась, как и прочих обитателей замка, не имеющих права снимать баллы с факультетов.
Откуда-то из конца коридора послышались шаги. Прятаться юной рейвенкловке было решительно некуда, а чары Дезиллюминации преподавались на более поздних курсах, поэтому она избрала тактику "лучшая защита — это нападение".
— Добрый вечер, — обратилась она к неизвестному посетителю, до сих пор скрытому от глаз темнотой. — У меня не получается попасть в гостиную своего факультета, не могли бы вы помочь?
Наконец свет её люмоса озарил очертания незнакомца. Это был долговязый, симпатичный юноша, телосложением походящий на старшекурсника, в котором не столько расцветка галстука выдавала гриффиндорца, сколько то, как небрежно его концы болтались поверх форменной белой рубашки. И плутоватая улыбка, и сам факт его нахождения в чужой башне в столь поздний час обличали в нём ученика Гриффиндора, и только шляпа его выбивалась из этого хулиганистого образа — она была будто бы велика ему, и вдобавок надвинута на лоб. Никакой гриффиндорец не носит шляпу надвинутой на лоб; он, наоборот, любит залихватски сбить её на затылок и ходить так, пока другой гриффиндорец не сорвёт её с чужой головы и не унесётся прочь, вынуждая догонять его по всему замку.
Энни всё это мало интересовало. Взгляд её метнулся к груди незнакомого ученика, где у старост обретался особый значок, и, не находя такового, вернулся обратно к улыбающемуся лицу.
— С величайшим удовольствием, юная леди, — он склонил голову едва заметно. Нечто странное было в его речи: то ли акцент, то ли какой-то дефект — Энни не привыкла забивать голову подобной чепухой. Можно разобрать слова, спасибо и на том. — Что же ворон загадал на этот раз?
— "Что есть дерзость". Вы в Гриффиндоре, кажется, знакомы с этим понятием.
Юноша рассмеялся.
— И что же вы ответили, позвольте узнать?
— "Безрассудное стремление к недозволенному", — нахмурилась рейвенкловка. Молодой человек присвистнул.
— Ну, если этот ответ неверен, то никакой не верен, — он развёл руками. — Кажется, в этом деле я вам не помощник.
— Надо было выбрать Слизерин, — вновь еле слышно пробормотала Энни и сжала маленькие кулачки. От "Что вы сказали? Я не рассышал" незадачливого гриффиндорца она только отмахнулась. — Что же тогда есть дерзость? — спросила она уже громче, сама не зная, у кого. Пусть бы и у самого замка с его многовековой мудростью.
— Дерзость — это гиппогриф, — послышался мягкий голос, а затем сам его обладатель выступил из тьмы, попав в радиус действия палочки рейвенкловки. Он зажёг и свою палочку, и его люмос был гораздо ярче — может, потому, что он использовал заклинание посильнее, может, потому, что сам был более сильным магом, а может, его люмос был совершенно таким же, и ощущение света создавало его собственное одухотворённое лицо. Лицо это не было хоть в какой-нибудь мере выразительно, с его кругленьким носом, средней полноты губами и блёклыми глазами с короткими ресницами; и, вместе со всей его обыкновенностью, привлекало чем-то. Возможно, той самой светлой своей простотой.
Энни снова не проявила интереса к описанному, а взглянула на значок — который на этот раз присутствовал, поблёскивая в свете сразу двух волшебных палочек. Это ввело её в напряжение, но ненадолго, до того самого момента, как она перевела взор на галстук. Галстук был завязан по всем правилам и имел пчелиную чёрно-жёлтую окраску. Пчёл девочка ненавидела и боялась, но чувства её к хаффлпаффцам были прямо противоположны. Хаффлпаффский староста никогда не поведёт её к профессору за наказанием за тот пустяк, под гнётом которого она оказалась.
— Чего? — переспросил гриффиндорец, обалдевши изогнув бровь.
— На крылатой спине дерзость возносит человека к звёздам, — как ни в чём не бывало пояснил префект, — а когтями рвёт его на части. Не тот мудр, кто своими ногами ходит все пути по земле, но тот, кто сумел дерзость оседлать.
Конец тирады ознаменовался скрипом приоткрывшейся двери — это вредный, сварливый ворон признал правильность его ответа. Гриффиндорец, кажется, впал в ещё большее потрясение.
— Благодарю вас, мистер.., — Энни замялась, не зная, как назвать своего благодетеля. В Хогвартсе она была совсем новенькой и пока что не знала по именам не то что старост, а даже однокурсниц и профессоров.
— Браун, — улыбаясь, подсказал тот. — Не стоит благодарности. Желаете ли совет по поводу этой глупой дверной ручки? — он заговорщически понизил голос. Глаза его при этом были открыты всё так же широко, будто из них троих именно он являлся любопытным ко всему ребёнком, а не одиннадцатилетняя Энни.
— Да, пожалуйста, — попросила она, крепко ухватившись за дверь, чтоб та не вздумала закрыться и снова задавать нелепые вопросы.
— Ворон не ждёт от тебя логичного ответа. Он ждёт чего-то неординарного, неслыханного, полёта фантазии, который никому и не снился. Скажи полнейшую чушь и уж наверняка окажешься в факультетской гостиной.
Девочка захихикала, но кивнула и снова поблагодарила хаффлпаффца, закрывая за собой дверь и удаляясь к вечернему туалету, а затем, пожалуй, и ко сну. Когда рейвенкловки говорят "ко сну", они, однако же, имеют в виду вовсе не вояж в царство Мофрея, а продолжительное чтение занимательной литературы под тёплой, убаюкивающей негой одеяла. Беседовать при этом друг с другом не принято; все ведут себя так, будто остальные в своих кроватях и впрямь спят, а не читают каждый свою книжонку. Только после того, как глаза начинают рассеянно перескакивать со строки на строку, рейвенкловки с сожалением откладывают милые сердцу тексты на тумбочку и погружаются в грузное, накопившееся за несколько бессонных часов забытьё.
— Я уверен, что с полётом фантазии у вас всё отлично, — префект Браун повернулся к гриффиндорцу, почему-то застывшему на месте и не отрывавшему глаз от другого молодого человека. — Вы затруднились ответить на вопрос ворона лишь потому, что сами являетесь в большей степени практиком, нежели теоретиком дерзости. Не так ли, месье Фламбо?
Тот, казалось, был много удивлён этим высказыванием.
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил он. — Кажется, раньше мы не встречались.
— Вот именно, — загадочно подтвердил префект Браун. — На каком вы курсе?
— На седьмом, — Фламбо ощутимо занервничал.
— И я на седьмом, — безмятежно отозвался хаффлпаффец. — Как странно, что мы не пересекались, имея на протяжении шести лет совместные уроки два-три раза в неделю.
Гриффиндорец молчал.
— А ваша фамилия мне известна по той простой причине, что её назвали в числе фамилий других учеников Шармбатона, прибывших поучаствовать в Турнире трёх волшебников.
— Точно, — спохватился Фламбо. — Как я мог забыть… А вы, мистер Браун? Собираетесь стать чемпионом от Хогвартса?
— Нет. Точно так же, как и вы не собираетесь стать чемпионом от Шармбатона.
Это совершенно озадачило юношу, который, как выяснилось несколькими мгновениями ранее, был не гриффиндорцем, а учеником вовсе даже иной чародейской школы.
— Конечно, собираюсь! — пылко возразил он. — Зачем бы тогда мне сюда приезжать? Я не далее как четверть часа назад вышел из Большого зала, где стоит Кубок. Потому и оказался в этом коридоре.
— А я и не отрицал, что вы четверть часа назад вышли из Большого зала, — проговорил староста, цепко сощурившись в точку над чужой головой. — У вас, кстати, шляпа съехала.
Фламбо потянулся было поправить шляпу, но на полпути руки его застыли. Пытливым взглядом он впился в хаффлпаффца, который стоял и смотрел на него с прежней невозмутимостью.
— Я не понимаю, — сказал ещё более озадаченный француз.
— Формы Шармбатона и Хогвартса мало чем отличаются с точки зрения функционала, — произнёс Браун как будто невпопад. — Только головные уборы имеют между собой разницу. Изящные шармбатонские котелки малы и плотно прилегают к голове, под ними спрячешь разве что листок бумаги. Остроконечные шляпы Хогвартса… предоставляют гораздо большую свободу выбора скрываемого предмета.
— И вы думаете, что под шляпой я что-то прячу? — приподняв брови, весело поинтересовался Фламбо.
— Я в этом убеждён.
Шармбатонец метнул было заклятие Забвения, но Браун ловко от него уклонился и одним движением сияющей палочки обезоружил противника.
— Как староста Хаффлпаффа, я обязан следить за дисциплиной, — пояснил он извиняющимся тоном. — Использовать заклинания в коридорах запрещено.
— Понял. Верните мне палочку, пожалуйста.
К удивлению Фламбо, палочку ему действительно вернули. Префект Браун как будто и не боялся, что на него снова могут напасть.
— Верните и вы на место то, что вам не принадлежит, — попросил он.
— Да, да, конечно, я и без вас собирался вернуть эту форму на место, — закатил глаза шармбатонец. — Не беспокойтесь.
— Я говорю не о форме, — взгляд старосты несколько заледенел, что, на контрасте с его обычной теплотой, ужасало и заставляло вздрагивать.
— Что же, по-вашему, я мог украсть? — осведомился Фламбо.
— У стен есть уши. У стен этого замка — в особенности.
— Поведайте мне об этом тихо.
Префект Браун дёрнул уголком рта, преодолел разделяющие их полтора шага и поднялся на цыпочки, чтобы выдохнуть в чужое ухо два слова: "Кубок огня". Француз дёрнулся, услышав их, и во все глаза уставился на своего разоблачителя.
— Верните его на место, — повторил тот, отходя на то же расстояние, что было между ними изначально. А потом добавил: — Ваша дерзость готова задрать вас своими когтями.
— А я всё ждал, когда вы перейдёте к угрозам, — усмехнулся Фламбо. — Он окажется на своём месте этой же ночью, если вы пойдёте со мной на Святочный бал.
Брови хаффлпаффца забавно поползли наверх, с каждым миллиметром всё ярче рисуя на его лице искреннейшее изумление.
— Что ж, почему бы и не пойти.., — пробормотал он скорее утвердительно, нежели вопросительно, — если вам угодно.
Фламбо подмигнул ему и, за невозможностью поклониться или снять шляпу, сделал подобие реверанса — его артистическая натура отчаянно требовала театра. Завершив свой акт, фальшивый гриффиндорец удалился за кулисы мрака в тот же конец коридора, откуда в начале и появился.
Префект Браун чувствовал взмахи крыльев и трепетал, превосходно осознавая, что то была никакая не дерзость, а всего лишь сквозняк.