Work Text:
Море волнуется раз, считает про себя Такахиро, в очередной раз пытаясь закрыть планшет от брызг. Бесполезные порывы: море сегодня не то что волнуется, оно бурлит и бесится, кидаясь на мол с особой ненавистью. Отличный день, чтобы писать волны, вот только от их непосредственного участия никак не скрыться. А пересаживаться неохота, уж очень место хорошее: на плоском валуне, совсем рядом с бушующей водой. Вроде и безопасность — совсем не зальет, — и причастность.
Еще один гребень докатывается до каменной стены, взлетает и разбивается на тысячи соленых брызг. Это так красиво, что Такахиро забывает про кисть в руке; вот незадача. Крохотные радуги вспыхивают и гаснут, сметенные следующей волной. Так, все, бирюзовый кобальт на палитру, каплю ультрамарина к нему — и вперед…
— Хиро?
Знакомый голос звучит негромко, но умудряется перекрыть шипение пены и плеск моря. Такахиро оборачивается, и кисть, полная только что набранной краски, шлепается прямо в центр планшета. Иссей, в шортах и расстегнутой рубашке, с неизменно непокорными кудрями, сейчас еще более строптивыми из-за соли и ветра… С таким знакомым взглядом и усмешкой, от которой сердце схлопывается на секунду, после чего немножко взрывается, устроив биг бэнг в миниатюре.
— Маццун, — говорит Такахиро, а потом не знает, что еще сказать.
В маленьком ресторанчике, совершенно пустом из-за неурочного времени, подают свежайшие дары моря. Такахиро — вот вам и японец — не любит ни рыбу, ни резиновых морских созданий, которые так круто выглядят при жизни и становятся подошвой на тарелке. Но на море полагается наслаждаться вот этим всем, так что он не глядя ковыряется в тарелке с рыбой, название которой ему ничего не говорит. Не глядя — ведь когда напротив сидит Иссей, как можно смотреть куда-то еще. На первый взгляд он сильно изменился, а на второй и дальше — совсем нет. Тот же юмор, тот же взгляд на жизнь, а что еще нужно в человеке. Такахиро так точно ничего.
У них с Иссеем все было совершенно банально — кроме одной изюминки, но о ней все равно никто не знал. Они прикипели друг к другу мгновенно, не прошло и минуты с момента знакомства. Некоторые люди говорили, что такой уровень взаимопонимания пугал, но Такахиро лично все устраивало. Страшно не было — было классно продолжать друг за друга предложения или вместо длинных тирад обмениваться одним взглядом. И пусть окружающие порой от них вешались, Такахиро бы не стал ничего менять, ни за что.
Но это было в школе, а после школы был университет, и тут снова все банально. Человек тебе по-прежнему нужен, а то с кем еще ржать над тупыми фильмами, зубоскалить над профессорами и втыкать в бесконечно непонятные парадоксы студенческой — почти взрослой — жизни. Но когда нельзя просто заявиться и взять за шкирку, становится как-то сложно. Тут дела, там планы, и вот уже из ежедневных разговоры переходят в еженедельные, ну и дальше… Все понятно, короче.
А результат такой, что сейчас Такахиро про Иссея ничего не знает: настоящая взрослая жизнь бесследно идти не может. Узнать хочется, но пока они сидят в немного неловком молчании, потому что непонятно, с чего начать.
— Ты же не любишь рыбу, — говорит Иссей.
— Ну, — страдальчески сморщившись, тянет Такахиро. — Я соблюдаю общественные нормы. И потом, неподалеку есть одна кофейня, там делают сказочные профитроли.
Иссей окидывает его быстрым взглядом, тихо фыркает.
— Куда только они все деваются.
— Могучая работа мозга?
— Куда тогда она девается.
— Постоянно увеличивающаяся энтропия Вселенной, — с удовольствием отвечает Такахиро. Какая, в конце концов, разница, почему они сейчас здесь, где были вчера или где будут завтра. Хотя последнее довольно любопытно, но оно-то как раз — вечная неопределенность. Постепенно все выяснится, а что нет, то и не важно.
Увы и ах, на встречу с профитрольками Такахиро приходится идти в одиночестве. А вечером он лежит в своей постели и вспоминает всякую ерунду про Иссея. Его стремление при первой возможности принять горизонтальное — хотя бы относительно — положение. Его запах, остававшийся на подушке поутру: теплый, густой аромат свежих орехов и каких-то специй. Жесты и выражения лица, порой говорившие гораздо больше, чем слова. Манера прикусывать кончик ручки, когда задача не решалась или кандзи не запоминались. Долгие вечера за домашкой, в которые Такахиро больше времени проводил, наблюдая за Иссеем, чем читая учебники.
А еще волейбол, большая часть их школьной жизни. Быть частью команды, учиться и учить, набивать мяч и наслаждаться его звонкой упругостью под ладонью. Доставать атаки, казалось бы, безнадежные, соображать на ходу, обманывать противника. Что он ценил во всех, с кем играл? Хитрость Ойкавы, способность видеть всю картину и предугадывать ее развитие. Силу Ивайзуми, красоту атаки, когда он вылетал из-за блока. Удивительное чутье Иссея, который будто знал, куда ударит нападающий. Такахиро всегда ждал от него коротких подсказок; голосом или жестом, неважно, но он готов был бежать куда скажут и прыгать когда скажут. Может, и в жизни так поступал бы, выпади ему шанс; оно и к лучшему, что шанса не дали.
Даже за недолгую встречу все высмотренное за годы всплыло в памяти, а вместе всколыхнулись и чувства, желания, которые, как казалось, удалось запинать в самый дальний угол. Хотя, по сути, не произошло ничего, что могло бы дать им волю. Проваливайте обратно, ругается Такахиро и очень старается думать о нейтральных вещах.
На следующее утро он на том же облюбованном вчера месте, и не отказывается от надежды сделать хоть пару этюдов. Море вновь принимает самое непосредственное участие в процессе, и скоро планшет весь забрызган водой. Такахиро ждет, пока она высохнет, а сам вглядывается в мол, пытаясь запомнить форму огибающих его волн.
— А что вы рисуете?
Такахиро вздрагивает, удивленно оборачивается, но тут же вступает в игру.
— Рисуют дети, мелками на асфальте. Я пишу.
— Поэму?
— Сагу о море. А в свободное время — сонеты.
— Можно посмотреть?
Такахиро показывает девственно чистый лист, и Иссей изображает должную степень благоговения, задумчиво кивает головой, будто изучая шедевр.
— Впечатляет, — он устраивается на камне чуть поодаль, подбирает длинные ноги, прячась от брызг. — А можно я тоже попробую?
— Справитесь? — Такахиро смотрит, прищурившись. День сегодня дымчатый, все будто за белым фильтром, и Иссей тоже немного в расфокусе.
— Ну, выглядит довольно просто. Берешь кисть, краску, опа! — шедевр.
— Ну, берите тогда, — смеется Такахиро и протягивает планшет.
Чего Иссей не знает, так это того, что море поработало над бумагой, и теперь она покрыта невидимыми крупинками соли. Поэтому, когда он уверенно набирает на кисть сочную бирюзу и делает первый мазок, цвет начинает расплываться. Иссей с любопытством наблюдает за процессом, потом стряхивает темные капли индиго и снова смотрит, как те расползаются и идут пятнами.
— Творческий подход, — замечает Такахиро, который подпер щеку рукой и думает: зачем что-то делать, когда можно не делать? Соленый ветер и близость Иссея превращают его в пустоголового лентяя, определенно. И когда Иссей возвращает планшет, Такахиро принимает его неохотно, со вздохом.
— А меня нарисуете?
Иссей явно готовился, изучал самые бесячие вопросы, которые можно задать художнику на выгуле. Такахиро оценил его усилия.
— Как одну из француженок? — не удерживается он, а Иссей тут же, не сходя с места, пытается принять соблазнительную позу. В его версии, да еще на валунах, это выглядит криминально. И все равно Такахиро закусывает губу и смотрит на разноцветные пятна на планшете.
Та самая никому не известная изюминка — вот она, во всей красе, нагло сверкает бочками. Написать бы Иссея широкой кистью, смелыми мазками… А еще лучше — нарисовать углем. Такахиро косится на острую коленку, маячащую на краю зрения. Не то чтобы он был в курсе всех подробностей натуры; в раздевалках и после душа полотенце обычно скрывало существенную часть. Но то, что известно, позволяет примерно додумать остальное. У Такахиро пересыхает в горле от одной мысли о том, чтобы повернуть шутку в предложение. Знает ведь, что сделает только хуже. Не зря он столько лет молчал, и негоже сейчас, когда появился случайный шанс возобновить дружбу — или хотя бы общение — все запороть.
— Хиро? — мягко зовет Иссей. — Ты теряешься.
Иссей никуда не спешит. Устраивается удобнее, пытается даже читать книгу, но отвлекается то на чаек, то на волны, то на Такахиро. Под его взглядом — словно под тяжелым одеялом, тепло и уютно, и лень шевелиться. Первоначальная неловкость рассеялась без следа, и теперь снова можно вместе молчать или болтать о пустяках. Как будто не было этих лет вдали друг от друга, как будто они не повзрослели ни на день. А впрочем, Такахиро ни разу в жизни не ощущал себя взрослым, и начинать не собирается.
Хотя в этом просоленном насквозь воздухе — кажется даже, что крупинки сверкают в лучах бледного солнца — с акварелью работать непросто, он успевает написать несколько этюдов. И все они такие же белесые, как этот день, такие же размытые, все в пене и мелкой взвеси капель. Иссей утаскивает кисть и выпрашивает лист, играется с красками, смешивая самые неожиданные цвета. Потом день начинает угасать; это долгий процесс, почти незаметный, просто небо плавно меняет оттенки, постепенно сгущаясь в вечернюю синеву. Розовые облака какое-то время держатся яркими штрихами, но потом тают и они.
— Если бы ты был устрицей, где бы ты хотел жить? — спрашивает Иссей.
— Я бы не хотел быть устрицей.
Наверное, пора расходиться по домам. Или, отправившись в сторону домов, завернуть в один из ресторанчиков, где как раз разгорается жизнь, как будто втягивая в себя свет заканчивающегося дня. Любой из вариантов, однако, не повод отказываться от дискуссии.
— Принято. Если бы ты был устрицей, которая не хочет быть устрицей, где бы ты жил?
Наверное, это что-то о них говорит. И сами ответы, и то, что глубокий внутренний мир устрицы для них важнее всего, что случилось за время, за которое они ничуть не повзрослели.
Такахиро нужно отдохнуть от воды, и он хочет потеряться в напрочь запутанном и перепутанном клубке улиц. Иссей не возражает, идет рядом или чуть сзади, крутит головой, разглядывая потрепанные жизнью и ветрами балкончики. Странно, но они всегда держались на некотором расстоянии друг от друга. Даже когда оставались ночевать, даже когда Иссей задремывал от жары прямо за столом, носом в тетрадку, даже когда стояли рядом в квадрате запасных. И порой ужасно хотелось, чтобы этого расстояния не было. Потянуться через пропасть, положить голову на плечо. Такахиро так ни разу не сделал, потому что понимал, что прорванную плотину обратно не поставишь. А то, что ее бы прорвало, разметало в клочья — сомневаться не приходилось.
Просто взять за запястье, потянуть. Смотри, вон мороженое, пошли купим. Сесть чуть ближе на парапете фонтана — не так, чтобы касаться коленом, но хотя бы чувствовать тепло. Задеть локтем, разворачиваясь в узком переулке.
Такахиро чуть ускоряет шаг, чтобы точно не прикоснуться, пусть случайно.
Когда он приземляется куда-нибудь на парапет или просто на тротуар, чтобы сделать быстрый скетч, Иссей садится рядом, поглядывает в скетчбук, иногда что-то спрашивает. А эта линия куда ведет? А почему такой красный? А где вон та штука, она же прикольная? Когда становится скучно, кружит по соседним переулкам, потом ведет Такахиро туда, где находит интересное. Иногда приходится снова сесть на поребрик и подождать, но Иссея это, кажется, не смущает. А если в этой стене открыть портал? А вон котик, привет, котик — это, впрочем, уже сам Такахиро. Иссей с котиками общается молча, им слова не нужны.
Каждый новый день вместе вытаскивает из глубин памяти воспоминания и накладывает на то, что Такахиро видит сейчас. Иногда картинка совпадает идеально, но чаще становится видно, как что-то изменилось. Все, что казалось несоразмерным, подходит идеально. Больше нет подростковой робости в движениях. Слова, бывшие простой шуткой, имеют основу. И Такахиро все яснее понимает, что его чувства вырвались на свободу и тоже меняются, только на сей раз все по-взрослому. Тогда он не дал им вырасти, отщипнул едва завязавшийся бутон и затолкал куда подальше. А тут оказалось, что все это время они тихо прорастали, укоренялись и уже готовы цвести снова, и теперь с этим уже ничего не поделать.
Всегда можно снова пропасть, на сей раз намеренно, но так не хочется.
Такахиро ничего не понимает в вине, поэтому на столе у них ягодное с Хоккайдо. Оно больше похоже на сок, очень легкое, чуть кисловатое и даже, кажется, со свежестью мяты. Говорят, от легкого вина проще всего опьянеть, но их запаса, пожалуй, не хватит.
Почему они вообще в съемной квартирке Такахиро, а не где-нибудь на нейтральной — и более безопасной — территории, ему неведомо. Может, потому, что послезавтра отпуск Иссея заканчивается и он возвращается домой, и это вызывает у Такахиро легкую панику, управу на которую он пока не нашел.
Иссей осваивает территорию, как кот на новоселье. Потом, вынеся внутренний вердикт, устраивается на диване, будто был здесь всегда.
Такахиро он тоже изучает, сравнивает, наверное, с картинками в памяти. Ленивый прищур и немного сонное выражение лица кого-то, может, и обманут, только не Такахиро. Он быстро привык — сейчас, как и в школе — быть объектом ненавязчивого, но пристального внимания. И пусть одно время казалось нормальным существовать без него, больше такого допускать нельзя. Даже если это пьяные ягоды нашептывают, Такахиро с ними полностью согласен.
А еще, думает он, сложив руки на спинку дивана, а голову — на руки, еще ему вдруг очень надо узнать, каковы кудряшки Иссея на ощупь. Почему бы, собственно, нет, это же не что-то там такое, он чуть-чуть потрогает… Оказывается, кудряшки довольно жесткие, упругие, и Такахиро теперь не может перестать протягивать их в пальцах и смотреть, как они снова свиваются в плавную волну.
— Слушай, — говорит он задумчиво, — я понимаю, почему так получилось, но мне не понравилось, вот совсем. Давай попробуем без этого?
— Ты о чем? — спрашивает Иссей, и голос у него почему-то гораздо более хриплый, чем обычно.
— Об исчезании.
Иссей, кажется, хочет что-то сказать; открывает рот, закрывает, смотрит на Такахиро неотрывно. А тот вдруг понимает, что его рука непостижимым образом переместилась с волос Иссея на щеку, он машинально поглаживает скулу большим пальцем и чувствует, как кожа прямо горит.
Иссей прикрывает глаза, чуть поворачивает голову и прижимается губами к запястью Такахиро.
Внутри лопается преграда, будто едва подсохшая корка лавы, и жидкий огонь растекается по всему телу. Мозг отключается мгновенно, оставляя наедине с ощущениями и рефлексами. Следующее, что Такахиро понимает: он прижимается лбом ко лбу Иссея, и еще буквально полвздоха, и…
Иссей преодолевает это расстояние — смехотворно малое, невыносимо огромное — первым. Никогда еще поцелуй не был так похож на шипучку, игристую, сочную, наполняющую все тело щекотными пузырьками чего-то подозрительно напоминающего счастье. Такахиро выдыхает, кажется, впервые за много лет и просто ныряет в Иссея с головой.
Когда так долго ждешь… Хотя нет, слово не то. Такахиро хотел, да, но никогда не ждал, потому что не было ни одной возможности, ни одного намека. В общем, ему ни до чего, он не хочет думать, почему вдруг, откуда и что будет, когда оно закончится. Даже если это проклятое легкое вино, сейчас он просто поддастся его кисло-сладкому шепотку, а потом будь что будет. Иссей здесь, в его руках, невозможно близко. Он угловатый, горячий, неторопливо-тягучий, и словно нарисован углем, ровно так, как видел его Такахиро. Резкие контрасты света и тени, жесткое переплетение мышц, штриховка волос, и от этого всего можно сойти с ума. Там, где губы Иссея касаются кожи, вспыхивают искры и разбегаются по нервам; Такахиро тонет в ощущениях, захлебывается ими, шепчет тихо — пожалуйста, Иссей… А что «пожалуйста», сам не знает. Продолжай, целуй меня, не отпускай.
У Иссея сильные руки, длинные пальцы с крупными костяшками; низкий и хриплый голос, когда он стонет и шепчет неразборчиво Такахиро в шею; а еще он кажется очень тяжелым, когда опускается всем весом, не в силах больше держать себя на руках. И это все Такахиро безумно нравится. Он облапливает Иссея, оборачивается вокруг него всем собой и думает: вот бы так всегда. Сейчас посплю немножко, а потом…
Первое, что он видит, когда просыпается — спина Иссея и черные завитки на подушке. Такахиро соображает, продираясь сквозь последние клочья алкогольно-ягодного тумана, вспоминает… и его окатывает ледяным страхом. Столько лет он держался, казалось, все отгорело, смирился, забыл — и нате вам. Он даже не знает, что пугает его больше. Иссей проснется, а дальше? Скажет: чертово вино, а ты о чем думал? Или: прости, сглупил, больше не повторится? Нет, теоретически он, конечно, может выдать нечто вроде «ну наконец», но в этот вариант Такахиро меньше всего верит. Столько лет…
Страх гонит его из постели, из квартиры. Может, Иссей проснется и уйдет, уедет домой; будет чертовски больно, но по крайней мере не придется выслушивать любой из наиболее вероятных зачинов. Такахиро бредет по улочкам, не особо понимая, куда — какая, к черту, разница. Из задумчивости его выдергивает телефон, вздрогнувший в кармане джинсов.
< раз уж выперся, мне круассан с клубникой, пожалуйста
Такахиро тупо смотрит на экран, а потом внутри него снова что-то взрывается, и сердце начинает биться.
< два
< нет, второй с шоколадом
< где у тебя кофе
Такахиро крутит головой, пытаясь понять, где он и где ближайшая кофейня с достойной выпечкой.
> нету. Куплю. Черный как ночь?
< несомненно
Он не знает, что это было; не знает, куда смотрел и почему ничего не видел — если было что видеть, конечно. Но сейчас он купит кофе и круассаны, вернется домой, а там будет Иссей, совершенно незнакомый и безнадежно родной, и можно будет спросить, а потом поржать над собой, над ним и над ответами, вне зависимости от того, какими они будут.
Такахиро открывает карту, строит маршрут и стартует.