Work Text:
― Моё сердце разбито на миллион осколков, Берти!
― Неудачно упал?
― Магнолия! Она отказалась выходить за меня замуж!
― Плохо дело, дружище. Если даже деревья дают тебе от ворот поворот…
― Да нет же! Магнолия ― это имя девушки!
― Теперь вспомнил. Точно. Ты нанял её секретаршей, и у вас был секретный роман.
― Мы уже готовились к свадьбе, но внезапно она…
― Свалила? Понимаю её.
― Моё сердце разбито на миллион осколков!
― Да, ты уже говорил. Это не мешает при ходьбе?
Джинджер отупело вылупился на меня.
― Ну, я имею в виду осколки. Не звенят, не трясутся, не колются? Не впиваются в селезёнку?
― Это мета- как её там, ― обиженно пробасил Джинджер.
― Метафизика? ― подсказал я.
― Нет.
― Метаморфоза?
― Да нет же!
― Метастаза?
― Не знаю, о чём ты.
― Мета…
― Говорю же тебе: мета- чего-то там! Неужели не ясно?
И действительно: чего не понять? Как говорит мозговитейший из людей, мой камердинер Дживс, «где мало слов, там вес они имеют». Мы помолчали.
― В общем, Берти, я притопал к тебе за…
― Поздравлением? ― не удержался я. Сегодня меня прямо-таки подмывало бросаться на помощь, словно альпийского сенбернара, вооружённого до зубов бочонками с бренди.
― Как ты можешь! ― обиделся Джинджер.
― Советом?
― Какое там!
― Напутствием? ― не сдавался я.
― Дружеским утешением! ― воскликнул Джинджер и начал снимать пиджак.
― Всегда пожалуйста, старый картофан, ― с фирменной вустеровской сердечностью ответил я, раздвигая улыбку на ширину плеч.
― Знал, что ты не откажешь, дряхлая сельдереина.
― Погоди. Ты имеешь в виду: за итонским дружеским утешением? ― нервно переспросил я, поскольку одним пиджаком Джинджер не ограничился. Не в смысле, что принялся стаскивать заодно и второй ― второго пиджака у него не было, ― а в смысле, что перешёл на запонки.
― Разумеется, итонским, квёлая ты помидорина, каким же ещё? Помнишь эти узкие койки в комнатках на двоих? Эти тонкие спарта- чего-то матрасы…
― Спортивные? ― оттягивая предстоящее объяснение, предположил я.
― Говорят тебе, спарта- чего-то там, ― пробасил он упрямо, а потом мечтательно улыбнулся. ― Но энергии на них тратилось ого-го! Можно причислить и к спорту. ― Он улыбнулся ещё мечтательней, прямо вылитый бойскаут, вспоминающий количество добрых дел, сделанных за неделю. ― …А почему ты не раздеваешься, Берти? ― вдруг обиженно протянул он. ― Разве мы с тобой больше не друзья?
Читатель наверняка догадался, что Б. Уилберфорсу В. стало ужасно стыдно. Выручить друга ― долг и заслуга, обязанность каждого уважающего себя preux chevalier, но…
― Но, ― сказал я.
― «Но»? ― расстроенно переспросил Джинджер. ― И вообще, ты, наверное, хотел сказать: «Да, но…»?
― Если б хотел, так бы и сказал. Но я сказал «но».
― И что ты хотел сказать этим своим «но»? ― насупился Джинджер.
Я вздохнул:
― Выручить друга ― долг и заслуга, обязанность каждого уважающего себя preux chevalier…
― С этого бы и начинал!
― Ладно, ― уступил я. ― С этого и начну. Выручить друга ― долг и заслуга, обязанность каждого уважающего себя preux chevalier…
― Молодец!
― …Но.
― Опять «но»! ― воскликнул Джинджер.
― Увы.
― Ты меня своим «увы» не запутывай! Возвращайся к «но»!
― Но, ― возвратился я.
И снова Джинджер отупело на меня вылупился. Что поделаешь, такие у меня друзья. Не всем же быть гениями, как Дживс.
― И что, итонского утешения не предвидится? ― допёрло наконец до бедняги.
― Прости, ― кивнул я, ― ничего не поделаешь: иначе сердце этого Вустера разобьётся на миллион осколков, ведь оно принадлежит другому.
― Другому?
― Другому.
― Мне, в общем-то, сердце не нужно, ― доверительно поделился Джинджер. ― Мне и твоя пятерня сгодится.
― Я понимаю, чахлая кочерыжина, только уразумей и ты: весь этот Б. У. В. принадлежит другому. Целиком, от макушки до пят, с обеими пятернями и сахарными устами включительно.
― И кто же везунчик? ― спросил Джинджер, насупившись.
― Никто на свете, включая его самого, не знает вустеровского секрета и не узнает никогда, ― гордо ответил я.
― Ну, хоть опиши. Он красивый?
― Неописуемо! Статен, высок, черноволос, глаза синие, голос, как шёлк. А ум у него ― закачаешься! Мотор в черепке ― на сто миллионов лошадиных сил!
Джинджер завистливо присвистнул.
― Ты врёшь.
― Я честен, как пророк господень.
― Но кто бы это мог быть?.. ― задумчиво пробормотал Джинджер.
Я замотал головой:
― Эту тайну не вырвать из меня клешнями. Она умрёт вместе с Бертрамом.
― Понятно, ― печально кивнул Джинджер и принялся водворять запонки на место.
Стоило ему завернуться в пиджак, как дверь открылась и на пороге материализовался изумительно бесподобный Дживс. Вообще-то, я обещал, что тайна умрёт вместе с Бертрамом, но тебе, читатель, так и быть, намекну: то божественно идеальное создание, которое я парою неуловимых штрихов попытался описать Джинджеру, не кто иной, как Дживс собственной уникальной персоной.
― Прошу прощения, джентльмены, ― проговорил он голосом гладким, как шёлк, окидывая нас синим взором, ― но дверь в гостиную была закрыта неплотно, и часть разговора была волей случая мной услышана.
Мы с Джинджером переглянулись и задрожали, как зайцы под дулом ружья в разгар сибирской метели.
― Ч-ч-часть? ― стуча зубами, как телеграфист своим агрегатом, переспросил я.
― Совершенно верно, сэр, ― ответствовал Дживс безмятежно. ― Ту часть, в которой мистер Уиншип сетовал на внезапную холодность своей невесты.
Мы с Джинджером снова переглянулись. Зубы больше не стучали, и я даже снова начал работать лёгкими.
― Я подумал, джентльмены, что мог бы оказаться полезным…
― В деле дружеского утешения? ― обрадованно брякнул Джинджер, и я, вспыхнув, как чучело Гая Фокса, ткнул кощунника локтем в бок.
― …В деле восстановления тёплых отношений между вами и вашей невестой, сэр.
― О! ― Джинджер навострил уши. ― Прошу вас, Дживс, продолжайте! Я буду внимать вам, как… как…
― Как тот, кто внимает, ― подсказал я.
― Да! ― обрадованно закивал тот. ― Как тот, кто внимает и вынимает!
― Дело в том, сэр, ― охотно продолжал Дживс, глядя на Джинджера, ― что упомянутая леди является особой крайне чувствительной и мягкосердечной, а вы, как волей случая мне стало известно от товарищей по клубу «Юный Ганимед», всю прошлую неделю водили её на боксёрские матчи. Полагаю, если вы пригласите юную мисс на романтическое театральное представление, ситуацию ещё не поздно исправить.
― Потрясающе! ― вскричал Джинджер. ― Ум у вас, Дживс, ― закачаешься! Мотор в черепке ― на сто миллионов лошадиных сил!
― Я же тебе говорил! ― с жаром подхватил я. ― Уникум, кладезь, сокровище!
― Благодарю вас, джентльмены, ― скромно ответствовал кладезь, слегка наклонив голову.
― Тогда я лечу за билетами! Пока, Берти, вялая петрушенция! До свидания, Дживс, примите мои самые выспренние благодарности!
― Искренние, ― поправил я, но Джинджер уже нёсся к двери.
Наконец он свалил, и мы с Дживсом остались наедине.
― Прошу прощения, сэр, ― проговорил он голосом гладким, как только что отутюженный шёлк, лаская меня взором синих, как океанские дали, глаз. ― Поскольку дверь в гостиную была закрыта неплотно, волей случая мною была услышана ещё одна часть разговора между вами и мистером Уиншипом.
Дрожь тут же вернулась ко мне с удвоенной, а то и с умиллионенной силой, но, превозмогая и борясь, я мужественно отстучал зубами:
― К-к-какую ч-ч-часть?
― Всю оставшуюся, сэр, ― прошелестел Дживс, взирая на меня с олимпийским спокойствием.
Почему я не откусил себе язык или хотя бы не посмолил сигаретку вместо того, чтоб описывать Джинджеру бесподобные камердинерские черты? Дживс всё слышал и, конечно же, обо всём догадался. Переглядываться было не с кем, поэтому я просто перестал работать лёгкими в надежде, что безвременная кончина всё спишет, и неловкие моменты загладятся.
― Я подумал, сэр, что мог бы оказаться полезным…
Я судорожно вдохнул.
― …В деле установления тёплых отношений между вами и персоной, которой принадлежит ваше сердце.
Я мысленно прокрутил услышанное. Потом ещё раз, на всякий случай, и ещё парочку просто так, для удовольствия. Клянусь Юпитером! По всему выходило, что…
― О! ― только и смог выдохнуть я, простирая к упомянутой персоне романтически настроенные клешни.
― Где мало слов, там вес они имеют, ― одобрительно произнёс Дживс и запечатлел на вустеровских устах неописуемый поцелуй.