Work Text:
Он не может вспомнить, когда последний раз Рокэ спал на кровати.
Старое кресло у стола, кушетка, нарочно перенесенная в кабинет, диван в музыкальной гостиной, львиная шкура перед камином — Рокэ устраивается где угодно, только не в постели.
Он не может вспомнить, когда последний раз Рокэ спал... с ним.
И не только спал, но и делил вино, пел, разговаривал.
С какого мгновения он словно перестал существовать. В чем провинился. Какой проступок совершил.
Какова бы ни была причина подобного охлаждения, приговор излишне суров, а палач чрезвычайно дотошен — ни слова, ни жеста, ни взгляда.
Впрочем, он научился обходиться без них — выискивать ответы, угадывать намерения, рассчитывать последствия принятых решений.
— Ему всего шестнадцать.
«Семнадцать».
Под ладонью Рокэ ломается некогда упругая, полная соков ветвь.
Давно принесенная в дом, она успела выпустить листочки, но — не умереть. До этого дня. Воды в вазе — на два пальца, но и той было довольно, потому что весна.
Весной всему хочется жить.
Семнадцать.
Да.
Наследник Эгмонта родился в месяц Весенних Скал.
Ему семнадцать.
Он закрывает глаза и проводит рукой по простыни. Тепла в ней (простыне, кровати, комнате) не больше, чем в Рокэ.
Когда же все началось. Вернее, закончилось.
Он не помнит.
В кабинете определенно занятнее, чем в спальне.
Ричард Окделл не смотрит на Рокэ — старательно удерживает взгляд в точке, что немного правее плеча, и от этого становится весело.
Ричард смотрит на него, и он не сдерживает смешка.
Глаза Ричарда стекленеют от усердия, Рокэ привычно делает вид, что никого третьего в комнате нет. Что никто не мешает ему говорить с оруженосцем.
И какое, ызарг побери, оружие он доверит этому юнцу.
Говорить с оруженосцем...
Они не говорят, а обмениваются насквозь лживыми репликами. Фальшь и двуличие особенно чувствуются в Рокэ, и как он раньше подобного не замечал.
Они...
Ричард и Рокэ чертят границы своего мнимого безразличия. Скучно. Он отворачивается к окну и едва не пропускает попытку Ричарда уйти.
Чужая боль пьянит, гной омерзителен, но кровь пахнет так притягательно, так сладко.
И он склоняется над рассеченной плотью ниже. Сначала смотрит, потом погружает пальцы в рану, и Ричард стонет. Кровь обжигает, словно он, беспечный, рискнул подойти к потоку лавы или сунуть руку в кипящий источник. Кровь густеет, липнет к коже, и, зачарованный, он едва успевает отдернуть пальцы, дабы не быть проткнутым иглой.
Рокэ не церемонится. Ни с Ричардом. Ни с ним.
Хорошо, не отгоняет, как надоевшего пса или назойливую муху.
Впрочем...
В доме нет собак, и когда Ричарда уводят из кабинета, он садится возле ног Рокэ и пытливо смотрит в лицо.
Тот молчит, водит пальцами по подлокотнику и вдруг улыбается нежно и светло.
Ты что творишь?! — он хочет закричать, но голоса нет, как нет ни духа, ни силы.
Ему всего семнадцать!
Слова — прах мыслей, растраченных впустую. Они пронзают воздух, а после пылью оседают на полу.
Придет служанка, сметет в совок и вынесет во двор, где их растащат подошвами сапог, босыми пятками и может внесут вновь в дом разрозненными буквами.
Дрянной сонет.
Он прячет строки в душе, вычеркивает из памяти. Забывает.
А ночью приходит в покои Ричарда.
Рокэ избегает своей постели, но и здесь его нет.
Пока нет.
Ричард спит, и непустая кровать манит обещанием тепла, но он садится в кресло, придвинутое кем-то поближе к изголовью, и низко склоняется к русоволосой голове, шепчет прямо в порозовевшее ухо:
— И ты падешь. Один вопрос — как скоро? Когда раскроешь сердце и опустишь веки, забудешь имя, долг и честь? Счастливец, ведь отец твой мертв...
С той ночи он не отходит от Ричарда. (Первые дни просты — оруженосец не покидает комнат, эр не преступает их порог). Подобно сторожевому псу он приоткрывает глаза, отмечая каждый скрип половиц и шорохи двери, отслеживает, кто и зачем пришел, всматривается в лица, движенье рук и вновь погружается в омут памяти, где взгляд Рокэ с той же ревностностью преследовал его.
Первые дни заполнены бездельем Ричарда, коему предписано находиться в постели, и потому новоявленный оруженосец Первого маршала спит, читает, ест и грезит наяву своими тайными, не всегда радостными думами.
Иногда он присаживается к Ричарду на постель, а то и ложится на подушки, заглядывает в раскрытую книгу и читает... вслух.
Ричард не слышит.
И упоенный голосом словно вином, вскоре смеживает веки и ускользает в недоступные чужому взгляду сны.
А он читает, вновь и вновь бусинами четок перебирая одни и те же строки, не перелистывая книгу ни к завершению, ни к началу. Застывает мошкой в янтарной призрачности надуманной смолы — прерывается вместе с Ричардом там, где тот перестал читать, замирает рядом, встает напротив.
Против.
Про... тив... вет... ра...
Первые ночи пусты.
Во тьме нет лиц, нет слов, впечатанных в бумагу. Нет... снова нет Рокэ.
Ричард выздоравливает.
Темнеет, принимает чужой волей навязанные черно-синие цвета.
Светлеет, привносит в дом пепельный флер гиацинта, чей стебель был сломан не далее как вчера.
Учуяв аромат, он... готов бить раскрытой ладонью, кулаком по лицу, что беззащитней книжной страницы, слабее вымаранных из сонета слов и крепче маски, искаженной безумием любви.
Он готов биться в стены, ударяться языком колоколов, чтоб дом звенел, гудел, чтобы Рокэ услышал: что ты творишь... ему семнадцать; что ты творишь... и он падет!
Рокэ молчит.
Не спит, не слышит.
Не приходит.
На чистый лист бумаги робким, едва различимым росчерком ложится первая из многих, повторенных «К».
И он глядит на испачканные в чернилах пальцы, на отражение блаженного в неведении лица, на незримого себя за пределами зеркал — и бежит.
Бежит сквозь двери, стены, преграды из стекла, бежит к Рокэ и на последней мысли впечатывается в тело — и исчезает, оставшись навсегда.