Work Text:
— Каччан, — неуверенно и напряженно позвал Изуку, — тебе не кажется, что нам лучше немного замедлиться? Все-таки все еще темно, а мы довольно высоко, и воздух разрежен, так что…
— Замедляйся, если хочешь, — отрезал Каччан.
Он на секунду остановился, осветив фонариком горную тропу перед собой, чтобы проверить, нет ли на пути выступающих камней или разросшихся корней — чего-то, что могло бы пошатнуть твердость его шага или нарушить уверенность его темпа.
— Я иду дальше. Или ты думаешь, что солнце отложит восход, просто потому что мы на десять минут опоздали к началу?
Он даже не обернулся, пока отвечал. Изуку инстинктивно вжал голову в плечи со смирением перед логикой в его словах и тем, как напористо звучал его голос.
— Ладно, — сказал он и продолжил идти.
Справедливости ради: идея сопровождать Каччана в поход на рассвете принадлежала не Изуку. К этому привело сочетание неудачного выбора времени и вмешательства родителей: его мама и тетя Мицки, мама Каччана, будучи давними соседями, были повязаны негласной солидарностью молодых матерей с сыновьями одного возраста. Изуку знал, что его маме нравится Каччан, и подозревал, что в ее глазах тот до сих пор остался бойким соседским мальчишкой, который помогал донести сумки с продуктами до дома в обмен на похвалу и был главным заводилой среди детей в их квартале. Маниакально буйный ребенок на фоне тихони Изуку. На самом деле у Изуку не было претензий к маме из-за того, что та закрывала глаза на жутко раздувшийся эгоцентризм Каччана в средней школе, потому что Изуку делал то же самое. К тому же, как бы высокомерно Каччан себя ни вел, он продолжал помогать его маме с сумками, если случайно пересекался с ней по дороге домой.
Поэтому, когда тетя Мицки пожаловалась, что ее безрассудный сын хочет ночью подняться на гору просто за тем, чтобы посмотреть с вершины, как утром восходит солнце, мама Изуку ее утешила и поддержала в вопросе личной ответственности за детей, а затем для верности назначила Изуку Каччану в сопровождение. Непосредственные стороны были поставлены перед фактом уже после заключения сделки. Мнение Изуку в данном случае не считалось весомым фактором.
Он почти надеялся, что Каччан посчитает условия неприемлемыми, и вся затея прогорит, но, к его удивлению, на следующий день тот появился у него на пороге и сунул в руки список.
— Это все, что тебе нужно взять с собой, — сказал он, смерив Изуку взглядом. — Я отправляюсь в следующую субботу, в три часа дня, будь готов к этому времени.
Он развернулся и пошел прочь еще до того, как Изуку успел сбивчиво выпалить «ладно».
Каччана всегда тянуло к природе — Изуку хорошо это знал. Еще в детстве тот больше всего любил играть у ручья, в окружении деревьев и растений, звуков ветра, маленьких скрывающихся животных. Когда Каччан забредал еще дальше от дома, остальные соседские дети не поспевали за ним (отчасти дело было в чистой выносливости, а отчасти — в отсутствии интереса), поэтому иногда в выходные Каччан исчезал один, оставляя дворовую банду без лидера и, как следствие, без цели.
Такие выходные были самыми скучными в памяти Изуку. Время будто замедлялось. Казалось, что в те дни не происходило ничего важного.
И все же сейчас, наблюдая за спиной Каччана, пока они медленно поднимались по горной тропе, Изуку осознал, что понятия не имеет, чем именно Каччану так нравятся эти походы. Тот молчал с тех пор, как они вышли, говорил только в ответ на попытки Изуку завести беседу, и даже тогда его ответы были односложными: да, нет, похуй, отъебись, ладно, заткнись, делай, что хочешь, я тебе не нянька, сказал же заткнуться, какого хрена.
Они двигались в быстром темпе. Изуку не запыхался, но чувствовал, что сердцебиение ускорилось, и отчетливо слышал ровное дыхания Каччана впереди себя. Скорее всего, Каччану было тяжелее — из них двоих именно на нем лежала ответственность первопроходца, и он педантично выполнял задачу проводника через потемки, выбирая наилучший путь. Изуку знал, что не споткнется и не запнется о что-нибудь, если будет просто идти по его следам.
Но тишина тяготила Изуку, поэтому время от времени он пробовал ее нарушить, даже понимая бессмысленность этих попыток.
— Я взял еще одну бутылку, если хочешь, — неуверенно сказал он, когда Каччан остановился, чтобы сделать несколько глотков воды, и вытер рот рукой.
Впервые за все время их похода Каччан повернулся и посмотрел на него.
— Ты теперь моя мать, Деку? Неужели так сложно помолчать дольше десяти минут? Просто сосредоточься на дороге и старайся не грохнуться на задницу.
— Нас тут всего двое, разве странно, что я хочу поговорить с другим живым человеком? — понуро ответил Изуку, давя укоренившуюся привычку немедленно с ним соглашаться, чтобы любым способом избежать ссоры.
Каччан остановился так резко, что Изуку едва избежал столкновения с его спиной. В груди ёкнуло от волнения. Они посветили друг на друга фонариками, но под странным углом света лицо Каччана затянули глубокие тени, от чего понять его выражение было почти невозможно.
— Мы посреди горы, — произнес Каччан, чеканя каждое слово, как будто указывал на нечто столь очевидное, что объяснить это казалось ему унизительным. — В самой гуще ебаной дикой природы. Я не говорю, что походы — это какое-то там воссоединение с первобытными корнями и прочая чушь, но это точно, мать твою, не место для социализации. Прибереги свой словесный понос для другого раза, ясно? Просто… — Он вздохнул, затем ткнул Изуку пальцем в грудь. — Просто иди, Деку. Как же до тебя не доходит.
Да, до Изуку совершенно не доходило, что Каччан пытался сказать. Переведя взгляд с его лица на прижатый к груди палец, Изуку попытался через мысленные волны транслировать ему в голову свое смятение. «Что ты имеешь в виду, Каччан? Я не понимаю!» — в отчаянии думал он и бесславно терпел неудачу в спонтанной попытке развить у себя телепатический квирк, судя по тому, что Каччан развернулся и продолжил шагать вперед.
Но, опять же, в защиту Изуку: на протяжении всего похода он многократно повторял отважные попытки преодолеть хроническую неспособность Каччана общаться по-человечески. Тот заговорил с ним первым только один раз: когда в три часа дня появился у дома Изуку и спросил: «Готов?», а затем впихнул ему в руки билет на электричку и сразу направился к выходу. Дорога до вокзала прошла в тишине. Поездка до Хаконэ — в тишине. Путь до гостиницы, само собой, тоже. Каччан нарушал свой добровольный обет молчания лишь для того, чтобы тотчас же грубо оборвать Изуку на полуслове. Любая сила, которую Изуку прикладывал, чтобы установить диалог, была с впечатляющей скоростью отражена и перенаправлена прямо в землю, так что с большей вероятностью сдвинула бы тектонические плиты под земной корой, чем стойкое эмбарго Каччана на разговоры. Даже самая, казалось бы, беспроигрышная тема (о еде во время обеда) была немедленно отклонена.
С другой стороны, они в принципе никогда толком не общались. Изуку не мог вспомнить, чтобы выяснил о Бакуго Кацки что-нибудь новое из разговора с ним — почти все, что он знал, было получено из наблюдений. Он знал, что Каччан любит острую еду, потому что видел его ланчбоксы в школе. Знал, что Каччан предпочитает кошек собакам, потому что видел, как тот останавливался возле коробок с котятами, но игнорирует бродячих собак. Знал, что его почерк выглядит аккуратнее, чем можно ожидать от человека с его характером. Что математика нравится ему больше, чем литература.
Еще Изуку знал, как жутко все это прозвучит, если сказать вслух, но, по правде говоря, он не пытался специально высматривать эти мелочи (обычно). Просто, когда проводишь рядом с кем-то большую часть жизни, то невольно начинаешь их замечать. Наблюдения превращаются в данные, данные превращаются в факты, а факты остается только принять.
Когда они остановились в небольшой, довольно захудалой гостинице, где мама Каччана забронировала им номер, он сделал последнюю попытку добиться прорыва:
— Кажется, тут поблизости есть горячие источники, мы могли бы сходить и…
— Нет, — отрезал Каччан, не дав Изуку закончить предложение. — Я лягу пораньше, чтобы завтра утром не считать деревья носом.
Затем он переоделся в пижаму, развернул один из футонов и отключился так быстро, что Изуку невольно задумался, нет ли у того переключателя, переводящего в спящий режим. Воздержавшись от поиска кнопок на затылке Каччана, Изуку тихо последовал его примеру.
Где-то за тридцать минут до рассвета Изуку вдруг вспоминает, что он, вообще-то, даже не хотел ни в какой поход. На самом деле, большинство людей, сочли бы его присутствие здесь весьма щедрой услугой, которую он оказал своему невероятно неблагодарному другу детства — или как бы там он ни называл Каччана. Пожалуй, «друг» в их случае немного перебор, но какой еще фразой можно коротко обозначить того, кого ты как знаешь чуть ли не с пеленок, и кто постоянно рядом, даже если вы друг другу не особо нравитесь и совершенно друг друга не понимаете?
— Я пойду вперед, — сказал Каччан, внезапно ускоряя шаг. Изуку увидел, как изменилась его осанка, плечи расправились, и он стал казаться выше. «Обычно он сильно сутулится», — подумал Изуку, и тут же в голову пришла еще одна отвлеченная мысль: с каких пор Каччан начал сутулиться?
А за ней другая: эй, погодите, он первым со мной заговорил!
А потом: я же не успею к рассвету, если мне придется прокладывать собственный путь, да?
К тому времени, как цепочка этих мыслей в голове Изуку завершилась, Каччан уже скрылся из поля зрения, освещенного фонариком. Изуку решил списать свою нерасторопность на то, что еще не было и шести утра, а он уже два часа как был на ногах, а не на то, что он вконец запутался в своих бесконечных вопросах, главным из которых был: о чем ты думаешь, Качан? Я ведь понятия не имею, о чем ты думаешь.
Изуку остановился посреди тропы и закрыл глаза, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Потом он снова открыл их и посмотрел вперед, отметив про себя, что тропа не выглядела такой уж сложной. Она немного заросла, и местами наклон был неровный, но по сравнению с перетягиванием мусора по песчаному пляжу эта задача не ощущалась непосильной. Он разберется по ходу.
Ну, или ему придется.
— Ладно, — сказал он вслух. — Я пошел.
И сделал первый шаг.
В какой-то момент Изуку вспомнил, что был не совсем справедлив к Каччану. В полчетвертого утра, когда его биоритмы еще пытались насильно уложить его обратно на футон, чтобы дождаться окончания цикла глубокого сна, и Изуку был не совсем в сознании, Каччан пихнул ему в руки протеиновый батончик и сказал: «Слушай внимательно, Дэку. Повторять не буду».
Изуку был больше поражен тем, какой Каччан бодрый в этот несусветный час, чем тем, что именно тот говорил. Слова не доходили непосредственно до мозга, а будто отложились в подсознании, в некий временный буфер, откуда смогут восстановиться, когда сонливость Изуку немного рассеется. Ему тогда удалось даже пробормотать что-то вроде ответа, возможно, не очень связного, но удовлетворительного по общепринятым стандартам, потому что Каччан сразу же продолжил говорить, а не остановился, чтобы огрызнуться: «Не игнорируй меня, хренов задрот».
— Подниматься в гору легко, — сказал Каччан. — Все, что от тебя требуется, это постоянно ставить одну ногу перед другой. У пути наверх всегда есть конец, так что если будешь продолжать идти, то рано или поздно дойдешь до вершины. В тупых передачах о природе говорят, что в этом сражении ты будешь против горы, но это полная хуйня. Ты будешь против себя, вот и все. А теперь засунь батончик себе в глотку. Мы уже на пятнадцать минут отстаем от графика, и это твоя вина, потому что хуи пинал вместо того, чтобы собираться.
(Возможно, причина, по которой Изуку решил, что этот эпизод был странным бредовым сном, заключалась в том, что Каччан никогда раньше не говорил ему так много слов и так прямо, а не в том, что внутренние часы Изуку не могли смириться с тем, что он уже проснулся. Тем не менее, Изуку склонялся в пользу последней версии, потому что первая звучала так, будто он совсем в отчаянии).
Он сделал еще один шаг. Потом еще один, и еще. Иногда он оступался то тут, то там — это лишь подтвердило, что он не зря восхищаясь тем, как легко Каччан находит лучшие точки опоры для ног, всегда избегая скользкой и рыхлой земли, — но в целом Изуку тоже неплохо справлялся. Несколько раз он споткнулся, но не упал, и это придало ему смелости, уверенности в том, что он сумеет добраться, если продолжит идти.
«Ты будешь против себя, вот и все».
Изуку все еще не понимал до конца, но впервые ему казалось, что он способен понять Каччана, пусть даже совсем немного.
К тому времени, как он добрался до вершины, солнце уже взошло, и он тяжело запыхался. На несколько секунд ему пришлось остановиться, упереться руками в колени и закрыть глаза, чтобы перевести дух. Только после того, как дыхание выровнялось, Изуку посмотрел вверх.
Небо переливалось оттенками красного и оранжевого, проступающими сквозь полупрозрачную синеву с грациозностью, в которой чувствовалась неземная мощь, и свет падал на Каччана со спины, когда тот обернулся. Изуку не мог сказать, то ли Каччан двигался плавнее, то ли время в его сознании замедлилось, но ему показалось, что прошло больше времени, чем должно, когда Каччан вытянул руку вперед, указывая на солнце, и уголки его губ изогнулись вверх.
Конечно, Изуку не впервые видел, как Каччан улыбается. Само по себе это не было примечательным. Каччан, к примеру, улыбался, как дьявол, надзирающий за своим царством Ада, во время хорошей драки — агрессивный взгляд и острый оскал как надрез на его лице. И легко вспоминалось, как Каччан улыбался, когда они был меньше — широко и ярко, как способен только ребенок, который все еще верит, что ему обещано в этом мире только самое лучшее. В средней школе Каччан тоже улыбался довольно часто (хотя, возможно, точнее будет сказать «ухмылялся») — аксессуар высокомерия, который он носил, как другие носили свою форму. В улыбке Каччана всегда читалось невысказанное требование: это хорошо, но мне нужно больше. Я все еще хочу большего. Я все еще заслуживаю большего.
Сейчас его улыбка была другой.
И хотя на его лицо падала тень, Изуку заметил в нем что-то, чего не видел раньше, почти удовлетворение, но… нет, не совсем. Удовлетворение было, но голод тоже: сегодня я первый, кто забрался на эту вершину и застал этот вид. Никто, кроме меня, не испытает этого момента прямо здесь, прямо сейчас…
Изуку неосознанно сглотнул.
— Ты все-таки дошел, — сказал Каччан.
Повисла пауза.
— Что? — выпалил Изуку, потому что не ожидал, что Каччан вообще признает его присутствие.
Каччан не ответил. Он отвернулся и смотрел на восход, но Изуку и не ждал ответа — он знал, что за последние пятнадцать часов достаточно испытывал свою удачу и терпение Каччана. Вместо этого он тоже смотрел на небо, а затем поднял руки вверх. На этой высоте казалось, что он мог бы взять солнце в ладони, если бы дотянулся чуть-чуть выше. Он медленно вдохнул и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:
— У меня ощущение, будто я что-то преодолел.
Все, что им останется теперь — это спуск по инерции.