Archive of Our Own ^beta

— Сержант, сэр, разрешите обратиться! — человек стоит прямо, чуть склонив коротко стриженую голову вправо.

В темноте этот жест в сочетании с острыми угловатыми чертами лица придает ему сходство с хищной птицей. Нахохлившейся и недовольной, готовой клюнуть, если совершишь неверное движение. В детстве у сержанта был такой маленький сокол, генетически улучшенный, но все равно настоящий — живой и со всеми странностями, свойственными быстрым и не слишком разумным сокольим. Из явных улучшений была очевидна только сильная привязанность к хозяину, поэтому сокол прилетал на зов манка или голосовую команду, но на этом все улучшения и заканчивались. Птица была красивой, быстрой и очень глупой.

Это было давно, почти восемьдесят или девяносто лет назад. Давно не было родителей — они не захотели продлевать себе жизнь даже за те кредиты, которые исправно поступали на счет сержанта.

Не было сокола. Не было даже домика, в котором они когда-то жили на Калте. С сестрой Франкон не общался; не то, чтобы это было запрещено, но не поощрялось, да и о чем было разговаривать сержанту 23-й роты 13-го легиона Франкону Мирелли с гражданской. Кем там она была? Художником или строителем? В любом случае, вместо их маленького дома она давно построила нечто современное, как раз в стиле нового Калта, благополучно используя текущий счет.

Франкон слишком задумался, углубившись в воспоминания, и птица потеряла терпение. Человек устал стоять и переступил с ноги на ногу, разбудив системы доспеха — словно перьями зашуршал.

– Слушаю, — Мирелли хорошо знает этого бойца, всего год носящего взрослую броню, все еще, кажется, слишком массивную для него. Но дело, конечно, не в броне.

– Разрешите взять спидер и произвести разведку? — опять перебивает мысли сержанта голос бойца. Мягкий красивый голос. Добавляющий: «Пожалуйста». Франкону не хочется ему отказывать, такой хороший этот маленький сокол.

Все остальное сержант почти не слушает: сокол говорит что-то про «теоретическую вероятность расположения стратегически важного объекта противника».

Но сержант не вслушивается, завороженно рассматривая игру светотени на кобальтовой броне и пытаясь разгадать, как серо-зеленые глаза маленького сокола могут выглядеть сверкающими звездами.

Сержант соглашается с доводами, дает разрешение, подтверждает приказ кодированным доступом и чувствует себя совершенно счастливым от того, что может исполнить желание этого бойца. Конечно, он не помнит, что в характеристике десантника значилось «незначительные псионические способности».

Линейный десантник вылетает из жилого модуля сержанта так, будто действительно крылат.

Взять спидер, предъявить разрешение на использования транспорта и направление — глубоко на территорию противника.

Десантник слишком молод и слишком мало спал за последнее время, чтобы реально оценивать обстановку. Эта планета — из тех, о которых никогда не будут рассказывать летописцы; в архивы она войдет как «мир с идеальными условиями для любой эксплуатации и уникальными враждебными технологическими системами».

Беда планеты была в том, что ее армия полностью состояла из кибернетических и роботизированных орудий; в мире этом не было войн уже весьма и весьма давно, но не было и единого правительства или страны. Можно было бы сказать, что миром управляет совет президентов или что-то вроде этого, но, по сути, миром управлял совет генералов. Четырех генералов. Мир был помешан на безопасности своих свобод.
У мира было две рабочие колонии на системе спутников, которые добывали, создавали и синтезировали все необходимое для существования. На самой планете жизнь давно выглядела как идиллические феодальные владения: огромные пространства нетронутой природы, маленькие уютные коттеджи, небольшие фермы и все, что только душе угодно.

Все это охранялось весьма серьезной планетарной системой и хитрыми разрозненными системами укреплений, расположенными и замаскированными в самых неожиданных местах.

Поэтому в итоге кампания получила серьезного противника в лице кибернетического сопротивления под командованием очень малой группы живых людей, главным образом тех самых генералов. Несмотря на всецелое подчинение гражданских и официальную капитуляцию правительства.

Машины можно было уничтожать бесконечно, они были опасны. Самые распространенные из них — быстрые, крепкие, живучие и даже не совсем антропоморфные — издали можно было принять за истощенных обнаженных людей, на голову которым кто-то водрузил шлем в виде стилизованной песьей головы. Их прозвали «Шакалами».

Самым неприятным в этих враждебных системах была их постоянная информационная связь, и даже если уничтожить незаметно одного, то на его место придут несколько; добавить к этому постоянно курсирующие дроны, некрупные, совершенно бесшумные, но способные серьезно навредить даже облаченному в доспех астартес. Если вкратце, то кампания зашла в тупик.

Все выглядело как игра в догонялки с призраками, и призраки внезапно наносили значительный и вполне материальный урон.

Нельзя было быстро деморализовать противника. Нельзя было найти голову этой гидры и отсечь ее. Нельзя было быстро уничтожить всех кибернетических противников. Все происходило ужасно медленно и совершенно не легко.

Армия не справлялась с таким неприятелем. Потери, которые несли армейские, были слишком велики. Неприемлемо велики, и это было нецелесообразно. По факту смертные люди воевали с техникой, а техника, которая была у армии, была не в состоянии успеть за слишком маневренными «кибершакалами» и их летающими спутниками.

Поэтому призвали астартес.

Кампания длилась недопустимо долго — около четырехсот дней от даты высадки; мир надлежало зачистить от армии и в целости и сохранности внести во владение Императора — так как обитатели-люди были совершенно чисты, цивилизованны и даже не сопротивлялись. Проблема состояла лишь в неповиновении совершенно независимой и неуловимой армии. Высылаемые крупные группы натыкались на брошенные бункеры с заблокированной или спешно демонтированной техникой. Малые отряды встречали усиленное сопротивление и уничтожались. При этом их связь блокировалась.

Вокс дох и уничтоженную группу находили слишком поздно, чаще же она просто исчезала. Такие случаи не были редкостью, и если бы не лояльное население и ценность планеты — пора было бы задуматься о суровых мерах.

У десантника был странный план. Не совсем соответствующий его статусу и навыкам, но достаточно странный, чтобы никому о нем не рассказывать, кроме двух друзей из отделения, один из которых был технодесантником.

Чисто теоретически получалось, что можно использовать радиоволны или излучение для информирования о ситуации и местоположении. Требовался передатчик, способный маякнуть на добрую сотню (и желательно не одну) километров, а закрытую инфосеть, в системе которой работал вокс, можно было использовать для более тонкого наведения, надеясь, что пройдет несколько секунд, прежде чем ее заблокирует враг. Совершенно не представляя, как такое будет работать, десантник умолял собрать и придумать хоть что-нибудь, пусть даже термическую бомбу на растреклятой варп-тяге. Главное — точно засветить место и передать координаты. Его убеждали и упрашивали, говорили, что затея дурацкая, он точно погибнет, и его убьют если не враги, то уж точно — сержант за самовольное отлучение. Грозили трибуналом. Но десантник уверял, что отпросится у сержанта, а поскольку пойдет один, то никто его не заметит.

Теперь он беззаботно ехал сквозь холодный прекрасный лес.

Одноместный спидер мелодично посвистывал двигателями и, как надеялся боец, вел себя весьма тихо. Такая тепловая сигнатура вполне могла принадлежать крупному животному, да и скорость передвижения была нетипичной. Десантник не совсем представлял, куда он едет; место, которое ему так часто снилось в последнее время, могло быть где угодно, и только блаженный мог бы надеяться, что оно находится хотя бы в полутора тысячах километрах от собственной базы, а не на другом конце континента.

Но цикличные, короткие и навязчивые сны слишком измотали его сознание, чтобы осталась возможность критически мыслить. Наваждение превратилось в навязчивую идею, а идея билась чугунным ядром о своды черепа и не давала покоя.

Теперь же, петляя и все выше внедряясь в поросшие лесом горы, десантник словно бы освободился от одержимости и начал рассуждать более логично. Конечно, он почти сразу отключил вокс и все системы, связывающие его спидер и доспехи с командной сетью. Возможность блокировки имелась, ее почти никогда не использовали, так как боец автоматически получал статус «мертвый». Но, выбирая между временной смертью на дисплеях и визорах собственной роты и смертью от оружия врага, десантник предпочел первое. Тем более, он был уверен, что его действия поймут правильно. К сожалению, риск быть засеченным по включенной командной инфосети был слишком велик.
Вместе с информацией о состоянии бойцов роты пропала и полноценная привязка к карте, да и карта была весьма относительным явлением, недостаточно точным. Орбитальные системы мира не позволили сделать полноценную подробную съемку.

Лес был красив. Красивым он был зимой и наверняка прекрасен — летом, но зимой эта красота становилась убаюкивающей и настолько трогательной, что становилось страшно стряхнуть самый крошечный кристаллик, растопить блестящую слюду дыханием. Десантник остановил спидер в сверкающем солнечном пятне, рассматривая зеленеющий мох и кружащие узоры лишайника на серых выходах скальной породы, темными драконьими спинами проступающими сквозь снег. Деревья, в основном хвойные, но какие-то слишком правильные и слишком огромные, такие, что, пожалуй, будь у одного такого дерева дупло, можно было бы спрятать туда спидер.
Но спидер был нужен, а деревья все были целыми.

Десантник спешился, ругая свое упорство: ноги затекли и теперь чувствовались как инородные бессмысленные палки, спина не разгибалась. После нескольких упражнений кровообращение все же восстановилось. Человек улыбнулся, рассматривая свои следы, возникшие на поляне из ниоткуда. Доспехи предусматривали физиологические выделения, их переработку, использование или утилизацию. Но десантник был либо слишком брезглив, либо слишком молод, поэтому он осквернил снег, оказавшийся не слишком глубоким в этом продуваемом месте, помыл все тем же снегом руки, сожрал питательный батончик и подумал, что этот мир — очень хорошее место. Даже позволил себе помечтать, как однажды жил бы он совсем один вот в таком замечательном и пустом мире — ходил бы в лесу и смотрел на красивые живые деревья, а не пласталевые переборки каюты.

Мысли о каюте сразу же испортили настроение и заставили вернуться к выполнению задачи, но теперь, удалившись почти на 800 км по прямой линии от базы, боец уже засомневался в разумности своего решения. Он грустно смотрел на то место дисплея, где обычно горели руны статуса его роты: сейчас там была пустота.

Что ж, можно было активировать статус и оживить вокс, но десантник был не настолько глуп и взволнован. Если у него получится, и он найдет сердце этой гидры, то у него будет только один шанс на вызов.

«Передатчик» был довольно объемный, практически с силовую установку доспеха, и весил около 60 кг; притороченный на грузовое место, он совершенно не мешал, но чем-то неуловимо тревожил, вызывая неприятные мысли о бессмысленности предприятия. Десантник счел время отдыха достаточным, оседлал спидер и отправился дальше скользить над сверкающей поверхностью лесного снега. Иногда он встречал животных, довольно симпатичных и безопасных, по его представлению. Они не были каталогизированы, и можно было только смутно предположить, что все эти звери — травоядные. Вернее, питаются всяким растительным составом, несмотря на торчащие из пастей клыки, угрожающие рога и очень пушистые шкуры. Десантник даже некоторое время следовал за небольшим стадом свиноподобных полосатых созданий с пальчиками вместо копыт и двумя парами идеальных нижних клыков, сильно похожих на клыки огромного орка. Создания были ничуть не против такого общества и миролюбиво похрюкивали, задрав хвосты и сверкая янтарными глазами из-под яркой оранжево-черной шерсти.

Человек на спидере еще некоторое время развлекался тем, что пытался скормить питательный батончик понравившемуся яркому полосатику; при желании животное вполне сошло бы за верховое.

Животным угощение понравилось.

Одно, самое маленькое, даже пыталось выклянчить все оставшиеся запасы у человека, встав передними лапами на висящий в полу метре над поверхностью снега спидер, но человек только расхохотался, почесал зверя под массивным подбородком, с сожалением еще раз вдохнул полной грудью прогретый солнцем зимний воздух и надел шлем.

Ехать на спидере без шлема было небезопасно; глаза слезились, кристаллики снега, срываясь с пушистых ветвей, лезли в нос и заклеивали ресницы, а внезапные ветки норовили ошпарить ударом по уху.

Человек рассматривал лес, и лес рассматривал человека.

Десантник еще много раз видел разные интересные вещи – огромных, с крупную собаку, черных, очень пушистых птиц или ящериц с крайне длинными задними ногами и красными гребнями-рогами на маленьких зубастых головах. Пушистые ящерицы, в отличие от наглых полосатиков, контактировать не хотели и убегали. Человек не стал повторять попытки, решив, что на зверей этих обычно охотятся.

Человек почти забыл, что в этом лесу может обитать что-то опасное.
И даже думать забыл о каких-то стратегических целях и задачах, но тем не менее, словно по инерции, медленно продвигался по заданному маршруту. Внешне красные линзы визора делали мир равномерно оранжевым, без резких теней и ярких бликов, маркируя опасные места, потенциальные угрозы и тепловые пятна.

Шлем до последнего тянул световую картинку и только с полным наступлением темноты автоматически перешел на ночной режим, превратив мир в разнообразные оттенки синего с яркими тепловыми пятнами. Система маркировала дистанцию и накладывала сетку на рельеф. Картинка была контрастной и весьма красивой, доспех поддерживал комфортную температуру, спидер чуть слышно посвистывал двигателями.

Акустическая система шлема сейчас вытягивала на более явный уровень слышимости далекие и тихие звуки, а типичные и близкие почти удаляла — в лесу было тихо. Ветра совершенно не было, и деревья стояли недвижно, словно исполняя команду «ожидать». Человеку захотелось посмотреть на звезды, он мог бы поднять спидер над кронами деревьев; пожалуй, с этой высотой машинка бы еще справилась, но так рисковать было неприемлемо.
Поэтому человек остановился, подняв машину на пять метров над землей, и немного откинулся назад, чтобы полностью видеть небо.

Звезды искрились, и программа исправно маркировала известные ей созвездия, выдавая номера, массу звезды, планеты, системы и прочую полезную информацию. Человек снял шлем, желая рассмотреть мир своими, весьма хорошими, глазами. Ледяной воздух тут же схватил его за лицо, а первый же выдох превратил темные ресницы и брови в искристые белые иголки. Человек посмотрел на звезды; звезды молчали, только сверкали в невероятно глубокой чаше небес, удерживаемой лапами черных деревьев.

Ощущение было странное и смутное, балансировало на самой грани узнавания, трепетало, царапало грудь далекой тоской. Человеку никогда не было так странно, но и один в лесу он никогда не оставался. Он вообще редко имел возможность остаться в одиночестве, да и свободного времени у него практически не было. А теперь огромное, такое огромное и холодное небо смотрело внимательно, словно приподнимая в иронии бровь: что же ты, маленький межзвездный солдатик, не узнаешь меня? Я — тот самый огромный мир, через который вы так отлично научились летать. Я — тот самый познанный и изученный... Что ты знаешь? Что ты можешь без своего чудесного шлема? Без своих доспехов ты будешь мертв здесь уже к утру.

Человеку захотелось обнять этот мир, настоящий и огромный, весомый в своей снежно-звездной мантии.

«Что ж, — сказал человек себе и миру — я постараюсь не сломать здесь все».

Надел шлем и продолжил маршрут, раздумывая, стоит ли посмотреть, откуда так интересно и приятно пахнет дымом. Кто-то жег древесину в малом объеме, но вот зачем? Человек только надеялся, что это не займет много времени. Выставил задачу на поиск канцерогенов в воздухе и менее чем через километр увидел тепловой маркер.

Наверное, это был «костер», штука из сказок и легенд. В том мире, откуда человек был родом, древесину никогда не использовали для отопления. Сгнившее или старое дерево превращалось в удобрение; планета обладала огромными ресурсами чистой воды, настолько чистой и содержащей такой концентрат антисептиков, что трупы можно было хранить, просто погрузив их в голубоватую воду горной реки. Процессы разложения шли крайне медленно, вся бурная жизнь развивалась в огромных соленых морях, а на суше жизнь текла высокомерно и неспешно, позволяя прорастать огромным черным кедрам и паре десятков аборигенных растений. Сады же Макрагг должен был отвоевывать и создавать тяжелым трудом.

У костра сидел человек, одетый с головы до ног в меха.

Человек на спидере уставился на человека у костра. В теории, обычный человек не должен был его заметить или услышать: спидер работал очень тихо, а режим светомаскировки, теоретически, не давал возможности увидеть зависший в укрытии деревьев аппарат. Но рядового явно видели. Человек у костра помахал ему рукой, а затем поднял вторую с посохом, как бы показывая, что совершенно готов к общению. Десантник тронул спидер и медленно двинулся к незнакомцу, раздумывая, что его так удивляет в этой ситуации.

Уже спрыгнув со спидера, десантник осознал — человек перед ним был астартес, и увидеть здесь, в чужом лесу, себе подобного в звериных шкурах... Что ж, это само по себе было невероятно странным делом, не менее странно было то, что незнакомец явно ждал его.

– Приветствую! Я уже начал думать, что ты не приедешь; что ж, давай снимай свой прекрасный шлем, я давно не видел человеческих лиц.

Десантник расстегнул горжет и сдернул шлем, автоматическим движением примагничивая его к бедру.

В кольце костра было просто восхитительно, воздух был невероятно душистым и теплым; пришедший отстегнул латную перчатку и потянулся к огню белыми пальцами.

– Смотри не обожгись, — улыбнулся астартес в шкурах, — это пламя тоже обжигает, как и прометиевое, — десантник кивнул. – Времени у тебя немного, и сильно я тебе не помогу, но собираюсь дать точную карту, — десантник поднял левую бровь и снова кивнул: карта была очень нужна. – Я здесь уже почти пять терранских лет, доспехи очень заметны для этих искинов, да и выглядят подозрительно, до того, как вы прилетели, меня не особенно замечали, ну-ну. Можно жить и без доспехов, запомни это; думай своей головой и рассчитывай только на себя, доспех лишь приятное дополнение. Оружие — ты сам.

Десантник еще раз кивнул.

– Я не безумен, — улыбнулся незнакомец, — кстати, называй меня Адджо, Джо, если хочешь.

Десантник поднял бровь.

– О, что же это я: сначала карту или съешь что-нибудь? У меня тут восхитительный зуфель, это те черные пушистые ящерицы, ты же их уже видел, — десантник кивнул. – Не переживай, они совершенно безмозглые, если бы не были так пугливы — давным-давно бы вымерли. Хорошо, начнем с карты. Надевай свой чудесный шлем, не будешь же ты сверяться с куском плохо выделанной кожи, сидя на спидере, — десантник улыбнулся, представив, как ветер вырывает из пальцев бесценную карту и уносит вдаль. – Давай, внеси ее в ту систему, которую ты уже накидал.

Да, жаль в такие моменты, что я без доспеха, а ты такой неуч, невезучий ты, родился на своем правильном Макрагге. Я не копаюсь в твоей голове, не сердись, отвечаю на твои же вопросы, которыми ты так и сыплешь. Но ты не умеешь говорить мыслями и кидаешь запутанные картинки…

Получилось! Отлично! Да, мое руководство знает, что я здесь, но потери для нас были бы неприемлемо велики, поэтому моей задачей было разведать ситуацию и оказать содействие. Теперь моей задачей будет накормить тебя ужином, а потом убраться подальше от эпицентра взрыва. О! Ты не знаешь?
Твоя связная система — это бомба. Если хочешь выжить, удались хотя бы на пятьдесят километров или все пятьсот. Ты совсем не слушал своего друга технодесантника? Детонировав, твой заряд выбросит специфическое излучение, и его ответчик получит точные координаты, определив их по поведению частиц — по силе излучения, если хочешь. У тебя будет пятнадцать минут, чтобы покинуть опасную зону, и еще минут двадцать, прежде чем начнут работать орбитальные лэнсы.

Я не должен был тебе этого говорить. Это представлялось наименьшей жертвой.

Десантник снова снял шлем и теперь стоял, пристально глядя в огонь.
Отсветы пламени плясали в голубых глазах Джо и подсвечивали шкуры.

– Спасибо, – десантник постарался сделать вид, что ему не грустно. – У меня есть тридцать пять минут и точная карта, это очень много, но как ты-то уберешься отсюда? — произнес он шепотом.

Джо улыбнулся и показал взглядом на широкие охотничьи лыжи.

— Мой корабль всего в ста километрах отсюда, мне нужно пять часов, а тебе – еще двенадцать.

– Мне бы хотелось убедиться, что с тобой все в порядке, и тебя не сбили. Есть мне не хочется. Спасибо. Я поеду. — Десантник постарался улыбнуться, но улыбка сложилась виноватой и ассиметричной.

«Что для меня изменилось? — упорно думал десантник, вглядываясь в силуэты ландшафта, — Все стало только лучше, а что меня используют — что ж, это неприятно. Впредь, если это „впредь” у меня будет, я буду серьезнее относиться к технике и своим снам и думать, является ли мое желание действительно моим».

Долго расстраиваться десантник не умел: ему было всего двадцать три года, и никто никогда всерьез его не обижал. Кроме врагов, но враги – они для этого и есть. Человек погрустил еще немного, подумал, как никто и никогда не узнает о его героическом подвиге, или узнают и будут приводить в пример, и даже напишут трактат, и рапорт отнесут примарху. В любом случае, отступать было поздно и не хотелось.

Настроение как-то само собой исправилось, и оставалось только продвигаться вперед, раздумывая, как лучше миновать обозначенные Джо норы дроидов. Из всего выходило, что генералитет устроил себе главный бункер и ремонтную мастерскую, заняв под это целый горный хребет. Сделали они это так хитро и скрытно, что ни одно авгурное сканирование не показало наличия вражеских единиц. А разведка так далеко не забиралась, одинокие разведчики для Тринадцатого были не характерны. Можно было бы позвать Волков на совместную операцию, но, вероятно, гордость не позволяла принять такое решение.

Все вещи заканчиваются. Хорошо или плохо, но заканчиваются. Десантник с радостью ехал бы еще десять суток. Но ехать было уже некуда. Он приехал. Дальше оставалось идти и тащить «передатчик»; все выглядело просто — спидер надлежало спрятать, прокрасться в систему катакомб, нажать на круглую красную кнопку и убежать, по дороге активировав связь и аварийный маячок доспеха, вопя на всех частотах, что вот она, локация, открывайте огонь. Информацию о размещении вражеского командования надлежало проверить.

Пронаблюдать за перемещением вражеских сил. Существовала тысяча вероятностей ошибочной оценки ситуации.

Самое простое, что могло произойти — неправильная оценка ситуации, взрыв и ошибочное информирование, он погибнет напрасно и гидра опять ускользнет, или же командование не воспримет его информацию всерьез. В любом случае десантник раздумывал о собственной смерти, как о чем-то быстром и неизбежном, к чему стоило отнестись спокойно.

Расстраивало только непонимание последовательности действий: карта указывала вход в бункер, называя локацию «убежище тяжелой техники», но как далеко эта техника от мозга? Наверняка далеко. И еще. Бункер непроницаем для атаки сверху: сможет ли внутренний взрыв «засветить» локацию?

Настроение стремительно портилось. Раздражала и ноша: предмет был неудобным, кубическим, тяжесть компенсировал доспех, но штуковина скрипела ремнями и пряжками крепления, билась о броню и мешала скрытному продвижению. Десантник перестал обращать внимание на красивый горный ландшафт — маленькие водопады талой воды в витражных льдинках, окрашенные взошедшим солнцем, на шерстяные леса и изгибы рек, раскинувшиеся узорами под самыми его ногами. Десантник нервничал, шипел себе под нос ругательства и чувствовал себя как на ладони, он карабкался уже три часа и понимал, что никаким чудесным образом не сможет вернуться к спидеру, активируй он «передатчик» даже в этот самый момент.

Что ж. Значит, он так и останется линейным.

К исходу пятого часа пешей прогулки он добрался до локации, отмеченной как «вход».

«Вход» оказался узкой щелью природного происхождения, спускаться по нему в доспехе с силовой установкой и «передатчиком» оказалось близким к невозможному, хотя для взрослого человека без снаряжения это было бы несложно. Но броня цеплялась за каждый выступ, и в какой-то момент десантник уверился, что умрет в этой щели.

Видимости не было совсем, смотреть было абсолютно не на что, но от этого становилось только хуже, и когда десантник понял, что совсем не может пошевелиться, его обуяла паника.

Такой паники он не испытывал никогда прежде и, если бы мог мыслить, усомнился бы в теоретической возможности такой истовой паники для постчеловека.

Зажатый в бессмысленной горловине скалы, человек бил ее подвешенными в пустоте пятками, царапал ледяные затеки безразличной к его участи скальной породы и проклинал тот день, когда вулканическая активность и тектоническая подвижность сформировали горную гряду.

В конечном счете человек настолько потерял самообладание, что, дотянувшись зажатой камнями рукой до крак-гранат, швырнул одну за другой в пустоту под ногами; две гранаты взорвались одна за другой, расколов тишину и повредив что-то в костях скалы.

Взрыв подхватил камушки, лед и человека, встряхнул старые черные кости гор, ударил по относительно новым укреплениям под панцирем гор и нашел слабое место, выбросив, словно игральные кости из кулака — камни, лед и человека.

С ужасным грохотом камнепада детонировала отопительная система, совпадение было сложным и странным — вызванный взрывом второй крак-гранаты сбой слился с камнепадом, вызванным взрывом первой гранаты, вентиляция послужила проводником взрывной волне, та зацепила еще несколько узлов, разнося и выводя из строя тонкую высокотехнологичную систему очистки воздуха, обогрева, освещения, а заодно и главный сервер.
Пока система анализировала самое себя, включая дублирующие модули и информируя о происшествии, человек благополучно обнаружил себя в круглом помещении, часть потолка которого теперь превратилась в живописные руины, полные изломанных пальцев арматуры и сверкающих энергетических кабелей.

В помещении царила кромешная тьма, исключая эти вспышки и крошечные очаги пожара. Человек включил инфракрасную подсветку, разыскивая затерявшееся в камнях устройство. Возможно, от сильного удара он на несколько секунд лишился сознания; возможно, паника, разжав свои пальцы, позволила осознавать все с поразительной ясностью. Адреналиновая волна подстегнула системы доспеха, отреагировавшие вводом в кровь боевых стимуляторов.

Словно древнее зло, освободившееся из заточения, десантник обрушил свою ярость на выживших обитателей серверной, в которой очутился после падения.

Десантник обнаружил и уничтожил две автоматические турели, явно заторможенные аварийным режимом и нечеткими командами своих операторов.

Хрупкие люди погибли быстро, рассеченные острыми зубьями неактивированного цепного оружия. Десантник не думал о том, жалко ли ему этих людей или они вызывают ненависть, он старался уничтожить все угрозы максимально эффективно и не обращал внимания на распахнутые в ужасе глаза, просьбы о пощаде на незнакомом языке и даже попытку сдаться. Десантник был слишком сосредоточен на выполнении задачи, чтобы отличать живых людей от десятка автоматизированных созданий, охранявших серверную. Для простого человека все произошло слишком быстро: взрывы, обрушение, аварийная перезагрузка системы, вспышки болтерной стрельбы, крики, лазерные всполохи автоматических турелей и во всем этом тусклые раскосые демонические глаза.

Страх подземелий, всегда живший в людях, вдруг вырвался на свободу и принялся убивать. Самое плохое, что люди звали на помощь, они кричали по открытому каналу связи, визжа и причитая. Они не были солдатами, эти люди, они были операторами армии, стратегами и аналитиками — хорошим инструментом в руках совета генералов.

К своему огромному невезению, ровно стандартный час назад совет генералов прибыл в «убежище» под горной грядой; людей оставалось всего четверо, и были они немолоды и крайне упрямы. Они собирались далее использовать живую силу, когда закончится роботизированная, и в случае полного провала взорвать одну из орбитальных баз, а такая возможность у них все еще была.

Десантник оценил ситуацию и решил, что сервер достаточно важен, а более спокойного и уютного места для взрыва «передатчика» ему точно не достанется. Контейнер был бронирован; казалось, технодесантник, создававший его, точно знал, чего ожидать. Раскрыв люк на контейнере, десантник увидел красный переключатель, собственно, единственный предмет, способный к переключению. Больше подвижных деталей под крышкой не было, никаких деталей, кроме разве что клочка ткани с корявыми цифрами и буквами: 15 минут 1 раз. 15 секунд 3 раза. Похоже было, что, просто подергав за переключатель, можно было вызвать мгновенную детонацию.

Десантник проверил, сможет ли он пролезть в щель заклинившей на трети цикла замыкания брони шлюза, и выглянул во тьму за пределами серверной.
У чего-то, похожего на автопушку, сильно перекосило настройки, поэтому вместо того, чтобы разделать человека длинной очередью коротких энергетических импульсов, орудие старательно прожигало дыру в стене.
От первого выстрела человек прыгнул в первоначальное укрытие, но потом, распознав проблему, с интересом проследил за расширяющейся черной оплавленностью.

Пушка старательно разбивала стену, постоянно немного меняя прицел, так что получалось что-то вроде овала площадью чуть более метра. Десантник решил, что если появилась возможность воспользоваться нетипичной траекторией, то можно и потерять еще тридцать секунд, пока неожиданный союзник не закончит свою работу, оно того стоило, что бы там ни ожидало по другую сторону стены.

Ждать пришлось почти минуту, — стена была толстой, затем десантник бегом вернулся к серебристому кубику бомбы и щелкнул переключателем. Он понятия не имел, есть ли у него обещанные пятнадцать минут и хотя бы толика шанса успеть, и он побежал.

Побежал так быстро, как не бегал никогда до этого, не разбирая дороги и не раздумывая; уничтожив в прыжке взмахом цепного оружия старательно стрелявшую в разверзшуюся пустоту пушку, десантник прыгнул в кратер дыры. Он старался не думать, что, возможно, по ту сторону его ожидает тупик или бездна; развернувшись в свободном падении, человек пролетел не менее пяти метров и с грохотом приземлился на стальные конструкции.

Что-то заскрежетало, и конструкция под его ногами сорвалась в новое падение. Старые, как весь этот бункер, аварийные лестницы не выдержали его веса и полетели вниз, царапая неосвещенные стены, человек попытался уцепиться за любое неподвижное крепление, но только высек бронированными пальцами искры. Конструкция пролетала пару метров, ударялась о следующую и следующую, те вздрагивали, иногда держались несколько секунд, так что казалось, все уже закончилось, затем срывались вновь.

Такой ускоренный спуск длился, казалось, вечность. Оставалось только балансировать, цепляясь за хрупкие изъеденные временем конструкции и падать. Падать.

Падение прекратилось внезапно: масса лестницы коснулась твердой поверхности и издала такой грохот, что шлем счел его угрожающим для тонкого слуха астартес и приглушил. Сам же десантник умудрился в последний момент оттолкнуться и прыгнуть в сторону, справедливо не желая получить возможные повреждения от упавших конструкций. Мягким приземление не получилось: повреждено ли было само правое колено человека или его доспех, но нога подогнулась, прогибаясь назад под неестественным углом, и человек завалился на бок. Впрочем, почти тут же вскочил и ринулся прочь, почти сразу налетев на монументальную стену.

Эффект был такой, как будто его ударили тяжелым молотом, отбросив на пару метров назад. Человек встал, пошатываясь, доспех обиженно выл, стараясь стабилизировать такого неразумного хозяина. Десантник решил, что бегство в темноте прикончит его быстрее, чем любой возможный враг, и включил полноценную подсветку.

Перед ним стоял танк.

Наверное, машина была древней, и ее, как и десяток ее сородичей, сочли неактуальной, возможно, она просто ждала своего часа. Но человек не стал раздумывать. Конечно, он хорошо бронирован и вооружен, но танк бронирован лучше.

Время, пока он разбирался с системой люков, размышлял, заправлена ли машина, и задавал себе полсотни дурацких вопросов, которые могут прийти в голову только в критической ситуации, тянулось ужасающе. Казалось, он уже тридцать минут пытается открыть машину, разобраться с управлением и стартом. Машина была отвратительно похожа на знакомые ему из общего учебного курса имперские танки.

Воя, как тысячи монстров из древних легенд, затапливая пространство едким дымом и резким светом фар, машина рванула вперед. Десантник все время так ожидал встретить сопротивление, тысячу «шакалов», бегущих остановить его, другие машины и просто западню тупика, что, влетев на освещенный розовым рассветом плац, совершенно растерялся.

Сначала он швырнул машину по кругу, распугивая редких людей и привлекая к себе внимание тысячи «шакалов», построенных ровными рядами, но обратившихся в текучую черную волну в попытке остановить танк. Десантник открыл огонь из всех доступных ему орудий; машина была плотно закрыта, а до взрыва оставались считанные мгновения. Человек сконцентрировался и совершил сразу две вещи: он активировал свою марку позиционирования в общей системе, и, как деталь связи, ожил вокс. Сбоящий, хрипящий и едва слышный. Но рабочий. «Огонь по моим координатам, мое позиционирование по геолокации, огонь по мне! Сигнатура красный!»

Его сержант и так должен опознать его позывной. Его сержант и его рота, возможно, все смогут опознать его данные.

Десантник вопил в вокс требования огня, давал сумбурные объяснения, жал на педаль газа и на гашетку, уничтожая живую и не очень силу противника и понимал, что жить ему осталось 20 секунд.

19… 18… 17… Закрытый плац заканчивался крутым спуском, закрытым десятком контрольных огневых точек; десантник мчался по нему.
Машина была тяжелой и плохо управляемой, времени для плавного входа в повороты не оставалось, к тому же по машине открыли огонь из чего-то крупнокалиберного. Ничего такого, что напоминало бы надежду, и близко не было. Десантник выдирался из ситуации, как делал это всегда, руководствуясь только яростью и упрямством, к тому же он просто не мог увидеть и представить себе всей фатальности ситуации. Он не знал, что данные, переданные им, проверяются, и решение нанести орбитальный удар проходит экстренное согласование.

Взрыва десантник не услышал; взрывная волна подхватила тяжелую машину и швырнула на двадцать метров вниз, чудесным образом попав на самый край уходящего обрывом вниз витка серпантина. Доспех спас спину от очередного фатального перелома, машина тоже оставалась на ходу, задействовав резервные системы и компенсируя порванную при ударе гидравлику. Это была очень надежная машина.

Десантник коротко подумал об этом, вновь входя в поворот на слишком большой скорости; он не мог видеть, что на мгновение левый борт завис над двухсотметровым обрывом, отчаянно вращая гусеницами и визжа сервоприводами. Десантник не видел сорвавшиеся камни и снежные комья, унесшиеся в казавшийся картинкой заснеженный ландшафт. Человек выжимал из двигателя всю возможную скорость, пренебрегая огневыми точками, рассчитанными, правда, на вторжение, а не на исход из укрепления, и не видел масштаба бедствий, охватившего укрепления противника: складывающийся внутрь себя командный центр, взрывающийся и разбрасывающий грязные испарения автономный реактор, выведенный из строя сбойнувшей электроникой.

Никто никогда специально не смог бы учинить такой хаос. Даже самая выверенная операция не могла бы учесть всех последствий, которые нанес его величество случай.

Человек круто развернул машину, когда по ней застучали снаряды, измотанные системы брони танка жалобно запищали; преграда представляла собой двух надвратных автоматонов, спрятанных в глубоких нишах стены, и ворота, толстые створы которых могли пробить разве что орудия титана класса «Император». Видимо, на этом первом этапе входа враг еще предполагал прорыв, так что укрепил автоматические турели для расстрела в спину. Дорога проходила по самому краю стены.

И стена показалась десантнику куда более хрупкой и проницаемой, чем ворота. Поэтому он принял решение вернуться на пол-витка дороги назад, разнести стену и сбежать уже из этого проклятого Императором укрепления.
Не сбежать, а покинуть территорию, которую совсем скоро, как надеялся и вместе с тем опасался десантник, будут обрабатывать с орбиты.

Человек сосредоточил огонь всех доступных ему орудий на куске стены, которая, как ему показалось, прилегала к максимально приемлемому для спуска склону скалы.

Ресурс оставался небольшой, пушка была автоматическая и уже израсходовала восемь из десяти доступных бронебойных главного калибра, еще оставались заряды вспомогательной пушки, лазер и, собственно, болтер. Десантник, не задумываясь, сосредоточил всю огневую мощь танка на уничтожении стены, в итоге поднялось столько осколков и пыли, что он, влетев в это облако на полном ходу, попросту не увидел момента прохождения преграды. С диким грохотом, искрами и лавиной сорвавшихся камней танк устремился в пропасть.

Перевернувшись два раза, машина встала на траки, выпуская черный дым и возмущенно хрипя. Десантник, несмотря на все могущество доспеха, едва ли сумел бы даже сдвинуть с места угловатого монстра, окажись тот перевернутым. Но, видимо, смерть ожидала человека в каком-то ином облике и несколько позже. Десантник не стал пытаться открыть заклинивший люк — один из трех, не стал разбираться со средствами визуального наблюдения, две трети из которых перестали существовать; руководствуясь только правым обзорным экраном и потемневшим лобовым, продолжил свое отчаянное бегство по территории, которая представлялась ему дорогой, не факт, что таковой являясь.

В лесу было тихо, сияли, переливаясь идеальными гранями, хрусталики снега; тихо замерев, удерживали свои сокровища хвойные исполины.

Идеальный лес. Идеальный мир. Мир дрогнул. Посыпались снежные искры, разом рухнув с темной хвои, замолчали глупые птицы, прислушиваясь, как где-то далеко праматерь всех птиц в ярости клюнула мир. А затем пришла взрывная волна. Мир смешался, перевернулся, вмиг утратил красоту и структуру, стал серым, грязным, вывернутым вверх корнями.

Электроника погибла последней. Что уж там было в этой проклятой вражеской машине, десантник никогда не узнал, но если бы все танки Империума Человечества были такими, то... Что ж, этот танк с уже оплавленной термальными ракетами и чем там еще броней продолжал ехать еще два часа, пока просто не замер, навсегда закопавшись израненным носом могучего корпуса в ставший непреодолимым завал из вывернутых сосен.

Живой человек в мертвой машине выругался. По всему выходило, что радиоактивная зона, опасная лично для него, простирается не менее чем на 100 км по его маршруту, а возможно, и дальше. Доспех был герметичен и мог защищать его еще довольно долго, но и с доспехом было что-то не так; информационные руны мигали, показывая диаметрально противоположенные данные, и вокс упорно молчал, отвечая только далеким шумом неизвестных помех.

Пытаясь выбраться из машины, человек перепробовал все три люка — результат был неприятен. Металл снаружи оплавился, наглухо запечатав верхние выходы. Внутренние капсулы машины сохранили жизнь электронике и доспеху, сумев уберечь их от смерти в электромагнитном импульсе, но то, что было убежищем, стало ловушкой. Человек почти расплакался, осознав это; он испытывал непреодолимую панику, осознавая себя запертым и думая, как долго будет умирать здесь один, заживо погребенный в этом саркофаге — танк спас его, чтобы убить более тяжелым, более мучительным способом.

Поскольку дисплей временных данных сбоил, человек так и не узнал, сколько времени он метался по довольно просторному чреву танка, пытаясь выбить то один, то другой люк, пока наконец не споткнулся об огромный, невесть откуда выкатившийся заряд и не обнаружил надпись и инструкцию на латунной табличке пола.

«!В случае экстренной необходимости разгерметизировать!!!»

Выдернуть несколько рычагов и потянуть. Четвертый выход откидывался вправо относительно носа, становясь вертикально и блокируя одну из зон хранения боекомплекта, так что, даже если танк сидел плотно в грязи, была некая возможность покинуть бронекапсулу, уйдя через дно машины.
Броня десантника была не слишком громоздкой, но все же ему пришлось пережить еще два приступа паники.

Один раз — когда заклинивший коленный сустав не давал ему возможности извернуться, и второй — когда один из обугленных древесных стволов, остановивших движение машины, чуть провернулся по неизвестным причинам, и машина опустилась на несколько сантиметров ниже, вдавив десантника в месиво земли, камней и снега, которое пришлось бесконечно долго и аккуратно отгребать руками…

Когда десантник выбрался из-под завала, царила ночь. Не видно было совершенно ничего, воздух остался темен и непрозрачен, словно испарившаяся влага и земля превратились в пепел, и тот стремился заменить собой все, что прежде было прекрасным идеальным миром.
Пепел был везде: забивался в дыхательную решетку, хотя дыхание было замкнуто на внутренний цикл, заволакивал линзы, не позволяя их очищать. Пепел, грязь и усилившийся предвесенний мороз.

Человек шел. Он действительно ничего не видел и начал верить, что просто ослеп — он знал, что такое бывает от облучения, и списал на это темноту в глазах. Он падал такое бессчетное количество раз, что в какой-то момент стал продвигаться ползком. В довершение всех бед энергосистемы доспеха осознали в себе низкий уровень заряда, что было весьма странным, и решили снизить обогрев тела до приемлемого нуля. В конечном счете, это не было полноценными —20, царившими вне брони.

Человек этого не заметил. Ему было плохо. Возможно, сказались полученные травмы и сотрясение, возможно, радиация все же не была идеально изолирована сильно помятым доспехом. Оба — и доспех и человек в нем, — были изрядно помяты, хотя и не совсем критично: могло быть много хуже, учитывая обстоятельства. Так или иначе, десантник продвигался вперед, туда, где по его расчетам стояла одна из частей Тринадцатого, уже уверенный, что он просто бежит по кругу. Аварийный маячок он включил, но искать его, как видно, никто не собирался. Здравого смысла хватало только на то, чтобы не снимать шлем. Весь мир превратился в расползающуюся грязь и бесконечные незримые баррикады преград.

Сколько и куда он так двигался, шел ли он по прямой или кругами?

Он обнаружил себя вмерзшим в грязь среди перевернутого мира. Осколков деревьев и камней, мертвых животных, клыков грязного льда. Наверное, был день, наверное, вторая его часть. Человек зашевелился, разламывая лед, образовавшийся вокруг него в углублении, куда он свалился, упав последний раз. Когда он наконец смог сесть, им овладела паника, ему показалось, что вокруг — толстые каменные стены, и это они так ужасно скрежещут о его доспех, и что он так давно ослеп, что лучше уже умереть, чем продлевать это блуждание вслепую.

Он сорвал шлем. Шлем таращил слепые погасшие линзы, намертво заклеенные грязным льдом. Прилипшие нити рвоты протянулись от подбородка, словно шлем не желал предавать своего человека. Мир был беззвучным и серым, бесформенным, безучастным и очень холодным. С небес вместо снега падал пепел. Он засыпал замерзшую грязь, кровь, надежды, амбиции, прошлое и настоящее. Будущего у человека не было, как никогда не было ни единого шанса вернуться из этого предприятия живым — ни толики такой возможности.

Человек уснул в грязи, свернулся клубочком, бледный, с темными провалами запавших от усталости глаз, и уснул навсегда, и для него больше ничего не было, только бред замерзающего в грязи, искалеченного и отхватившего столько облучения, что смертельно и для астартес.

…Но есть другая, маловероятная версия, настолько нереальная, что, скорее всего, и является бредом умирающего в грязи. В ней Воитель предает Императора, убивает Сангвиния, и человеческие миры горят десять тысяч лет подряд. В этой версии человек полежал немного и понял, что не ослеп. Сломался визор его шлема, а сам он, его собственные глаза отчаянно чесались, но были совершенно целы. Человек обдумал это и то, что ему очень холодно и грустно лежать в грязи, поэтому встал и пошел, опираясь на цепной меч, как на обыкновенную палку.

Он долго шел и иногда падал, а потом лежал и раздумывал — жив ли он еще и сделал ли хотя бы одно движение, и решив, что с момента, как он снял шлем, прошло не больше часа, вставал и шел дальше, пока вновь не падал.

Хронометры не работали. Доспех сбоил, иногда переставая поддерживать хотя бы отдаленно напоминающую комфортную температуру, иногда, напротив, задирая внутренний обогрев до +40 — или это только казалось человеку, которого лихорадило.

***

«Капитан, замечен объект в квадрате 105». В темноте линзы визора хищно отсвечивают красным, а вокс скрывает растерянную интонацию говорящего.

– Уничтожить, — не задумываясь, отвечает капитан.

– Капитан, это кто-то из наших, разрешите провести разведку, – упрямится сержант. Капитан молчит. Насколько ему известно, квадрат 105 — самая крайняя, пограничная к непригодным для роботов противника землям территория. Да и роботов тех остались единицы: обезумевшие и разрозненные. Что же это? Новая уловка? Капитан думает несколько минут, бесстрастно поблескивая линзами шлема.

– Сержант, возьми отделение, используйте транспорт, спидер.

– Выполняю, — сержант бежит к бронированной темной машине, на ходу отдавая приказы о тактике передвижения и задаче.

Человек останавливается, уставившись в слепящую белизну, и не находит ничего лучше, чем поднять руки, лишив себя опоры на цепной меч. Черный силуэт в изгоняющем тени неуютном свете. Семь пар красных раскосых линз безэмоционально смотрят, совместив открытую голову человека и центры собственных прицелов. Фигура не двигается. Тихо урчат двигатели тяжелых спидеров и дышат люди в синей броне, используя открытую систему вентиляции. Дыхание замерзает кристалликами, вьется, искажая жесткие силуэты доспехов. Шаткое равновесие длится недолго — пришедший падает на белый сверкающий ковер снега. Он не выставляет рук, не поворачивает голову — просто отвесно падает вперед, не издавая ни звука.

Вокс щелкает, отделение и сержант с готовым к атаке цепным мечом окружают упавшего.

– Это... вроде как наш… сержант? — неуверенно говорит апотекарий. – Только, похоже, из Несущих, броня серая, разрешите осмотреть, — сержант разрешает, делая знак окружить и стрелять при малейшей угрозе.
Апотекарий в два прыжка оказывается возле лежащего, наклоняется, переворачивает, сканирует и, уже ни о чем никого не спрашивая, приступает к манипуляциям с инъекциями, а потом требует подогнать спидер, развернуть носилки, аккуратно погрузить, привезти в лагерь, провести дезинфекцию, удалить радиоактивный пепел.

Доспех пришедшего измочален и полностью лишен каких-либо знаков принадлежности к легиону, роте и чему там еще, к тому же мертв, как пустая раковина. По эту сторону гор бойцов с такой биометрикой нет, а с другой стороной связь работает крайне скверно. К тому же лицо пришедшего стремительно отекает, попав в тепло.

Сам пришедший ответить не может, погруженный в медикаментозный сон, а на все требования к апотекарию — привести пациента в чувство и спросить, кто он и с кем был — возможно, есть еще выжившие, требующие помощи, — апотекарий крайне вежливо, но настойчиво отвечает, что «если его и разбудить, то говорить тот все равно не сможет из-за воспаления и отека гортани и связок, к тому же если выжившие и были, то судя по тому, кто смог дойти, таковых уже не осталось», и как-то само собой получилось, что пришедшего сначала начали называть «пришедшим из Пепельной долины», а потом просто Пепельным.

Сначала действительно думали, что Пепельный из неведомо откуда взявшегося отряда Несущих Слово. И отряд этот даже немного поискали, уничтожив пару десятков роботов противника и сломав один собственный спидер в пустошах.

К исходу третьих суток пришел ответ на запрос, но не с другой стороны гор, а с орбиты.

По всему выходило, что Пепельный не кто иной, как линейный десантник Стакрерос из 23-й, из того самого отряда, сержант которого возглавил героическую вылазку в штаб врага (так значилось в рапорте), где Франкон Мирелли благополучно и погиб со всей группой, из которой выжил и вызвал огонь на себя только Пепельный. Никому и в голову не пришло, что сержант с отрядом бросился вдогонку десантнику уже сутки спустя, угодив прямо в лапы «шакалам», шедшим по следу Пепельного.

Существовал приказ и разрешение для Пепельного, существовал рапорт (без подтверждения) на выдвижение отряда. Существовала уничтоженная цель. На этом информация заканчивалась. К тому же база 23-й была срочно снята и передислоцирована в связи с ухудшившейся до невозможности тактической обстановкой. База 23-й была по левую сторону горного хребта относительно севера планеты, база 20-й, где теперь находился Пепельный, по правую и сильно севернее. С момента старта истории прошло одиннадцать суток.

Пепельного разбудили уже на корабле, в 23-ю его возвращать не собирались. Рота была расформирована по причине сильных потерь, понесенных при перегруппировке. Казалось, весь оставшийся гнев роботов обрушился на 23-ю.

Выслушав это, пришедший в сознание Пепельный разрыдался, с кристальной ясностью понимая, что гибель всех близких ему людей спровоцирована его бессмысленной вылазкой. Скорее всего, умирающий искин пометил его тактические обозначения как самые опасные, и рота стала приоритетной целью. О том, что обнаружение и подрыв сыграли ключевую роль в разобщении и уничтожении противника, он не хотел и слышать, всерьез подумывая, чтобы застрелиться.

Апотекарий, на попечении которого оставался Пепельный, вовремя заметил это намерение, расспросил, постарался успокоить и посоветовал «больше никогда никому не рассказывать. Людей уже не вернуть, сержант посмертно окажется дураком, капитан — еще большим, а Пепельного будут судить за нарушение субординации и внутреннего кодекса действий. Если он, конечно, не застрелится раньше. А это будет нехорошо, ведь он, апотекарий, столько труда приложил для спасения жизни Пепельного. Ночи не спал, волновался, а эта тварь неблагодарная болтер может только с помощью всех конечностей удержать и ходит только по стеночке, а уже туда же — сдохнуть».

От таких укоров Пепельный расстроился еще сильнее: даже стало казаться, что он умрет сам по себе, без помощи болтера. Апотекарий такого позволить не мог: во-первых, не позволяла профессиональная гордость, во-вторых, человек ему нравился, и апотекарию пришлось провести еще одну ночь без сна. Спеленав Пепельного оранжевым термоодеялом и рассказывая тысячи причин, чтобы жить.

Пациент так и уснул головой на коленях апотекария, свернувшись на узкой кушетке. Апотекарий сидел, раздумывая, что никогда за свою, в общем-то, недолгую жизнь не встречал такого везучего брата: за исключением сильного сотрясения, не смертельной интоксикации от облучения, сломанного правого колена и немного обмороженной кожи лица, пациент был цел. Полностью вымотан, истощен и в состоянии нервного срыва, но цел. Это было удивительно.

Кроме того, в голове апотекария никак не сходилась возможная скорость перемещения из точки взрыва до их квадрата 105. Казалось, никто не обращает внимания на очевидные факты. Апотекарий все вертел в голове факты и цифры: очевидные параметры радиации и всего остального, но неопровержимое доказательство сейчас тихо сопело розовым после регенерации обмороженной кожи носом у него на коленях. В любом случае он, Ригус, проследит, чтобы с этим созданием все было хорошо.

…А примерно через два терранских года, когда Пепельный был уже сержантом, была история с соревнованиями на Терре. Та самая, после которой отношения с кустодес навсегда испортились, а потом Рем Вентан забрал человека в свою (тогда еще пятую) роту и, наверное, горько жалел о том, что однажды, выбирая кандидатуру на соревнования, обратил внимание на некоего сержанта с хорошей фехтовальной техникой. Потом много чего было. И планета-храм, и пираты, и планета-болото. И Калт, на котором Пепельный оказался, как всегда, не вовремя — или вовремя, смотря с какой стороны воевать.

Но чудес не бывает. Нет никаких богов, демонов и чего там еще. Мертвых не возвращают, и в принципе вся эта история слишком хороша, чтобы быть правдой. Так что, скорее всего, тот человек — десантник с типичным для 13-го именем Люциэль Стакрерос — так и остался где-то там в серой грязи планеты, М-чего-то-там…