Work Text:
В ирландском и шотландском сленге «гафф» означает «дом, жилье».
По-английски — «багор», «гарпун» для китов и крупной рыбы.
Фамилия Гафф встречается в Йоркшире, Великобритания.
Гафф смотрел на океанский горизонт. Он впервые столкнулся с таким безраздельным простором, где глаз не спотыкался ни на чем. Взгляд сам прикипел к морским волнам, которые были похожи на дыхание тем, как мерно они поднимали гигантскую серую грудь воды.
Он был не один в огромном аэротакси. Все пассажиры прилипли к большим окнам от потолка до сидений, все зачарованно смотрели на волны, как птицы – на белую линию. Известно: если провести мелом по земле от зрачка домашней птицы линию, она замрет в гипнозе. И делай с ней что хочешь. Откуда он это помнил? Гафф отчетливо видел отца, державшего курицу за лапы, как он вел линию по бетонной плите, и как птица неподвижно смотрела на линию. Отец отпустил ее, и она продолжала лежать, не пытаясь даже пошевелиться. Потом он хлопнул в ладоши над ее головой, курица вскочила и убежала во двор.
Было ли это воспоминанием Гаффа?
Пусть даже в аэротакси сидело полно народу, все равно, взгляд почти ни за что не цеплялся. Бескрайний простор океана восхищал до испуганных мурашек. Ведь глаза привыкли совершенно к другому виду. К плотно стоящим домам, чьи крыши и дворы утопали в сумраке. К бесконечным толпам и вереницам прохожих. К машинам и постоянному дождю, темному небу и неоновым вывескам. К тому, что в поле зрения постоянно что-то мелькало и двигалось.
А здесь казалось, что такси зависло над водой, потому что гладь не менялась. Бесконечная рифленая поверхность под машиной, и больше ничего. Океан, спасибо международным договорам, остался территорией без наружной рекламы.
Гафф снова посмотрел на горизонт, отводя взгляд от воды. Он заметил, что если постоянно смотреть вниз, голова кружилась, и ему хотелось нырнуть туда, в бесконечное море, в бесконечные километры глубины, от чего под ложечкой начинало нехорошо свербеть завороженным страхом. Дети на соседних сиденьях заметно склонились, удерживаемые на месте ремнями.
Там, из-за горизонта, постепенно появлялась Англия. Сначала — отблески прожекторов, потом огни летающих такси, верхушки ветряков и всевозможных башен. То, что было ниже, как выяснилось, утопало в белесом тумане.
Гафф пропустил торопливых пассажиров и сошел по трапу на берег, тонувший в беловатой мгле. Шагов на двадцать можно было различить что-то, а дальше мир исчезал. Словно наяву воплотился «малый круг внимания» по Станиславскому. Малый круг — это расстояние вытянутой руки и чуть больше. И пока Гафф шел по дорожке аэродрома, тяжело опираясь на трость, этот круг передвигался вместе с ним. А вне его словно ничего не существовало.
Обычно людям не нужен туман, чтобы не видеть реальность.
Декард не был даже человеком, а реальность все равно не видел.
Гафф дошел, неукоснительно следуя разметке, до дверей аэродромного здания. Там он прошел через коридор с пограничниками, предъявил паспорт и удостоверение ЛАПД, отметился, где нужно, получил штампы, где нужно, и вышел, свободный, на бетонную улицу. Лондонский Мега-Сити обтекал собой аэропорт, соседние городишки, вплотную подступая к морскому берегу.
У бетонного забора под кучей тряпок копошился какой-то человечек — карлик, со слишком бледной кожей, с блестящими черными глазками и короткими лапками. Гафф наклонил голову, рассматривая его. Вспомнился Дж.Ф. Себастиан, генетический инженер корпорации Тайрелл. Несчастный Себастиан выращивал себе стремных карликов, и они были единственными друзьями. Гафф не хотел бы, чтобы такие вот живые куклы были его друзьями.
Это воспоминание было настояшим — Гафф мог проследить момент получения. Он заходил в квартиру к Себастиану проведать, как тот поживает. Он помнил, что случилось до и после визита. А вот курица?.. И единорог?
— Ой! Хуле пыришься?! — резко спросил карлик, перестав копаться в куче тряпок, и уставился в упор.
Гафф растянул губы, приподнял шляпу в знак приветствия и пошел прочь. Белый отброс, хмурясь, проследил взглядом и снова уткнулся в свой мусор.
У Гаффа не было багажа, так что ничего не мешало и не задерживало. Он сел на другое аэротакси до Йоркшира. Теперь под крылом простирались бесконечные холмы и зеленые поля. Англия разительно отличалась от Лос-Анджелеса. Гаффу показалось, что он попал в другой мир, так непривычно было видеть что-то другое, не крыши зданий, не городские неоновые вывески и не огненные факелы заводов.
Йоркшир запомнился ему бесконечными холмистыми равнинами с вереском, туманными лесами, прохладным летом и постоянными дождями. А были ли это его воспоминания?
Коварство ложных воспоминаний в том, что их невозможно отличить от реальных. Гафф как-то работал над делом, где недобросовестный психолог за большие деньги внушил девочке, что отец насиловал ее в детстве. Ничего этого не было, но мужик уже успел отсидеть несколько лет, прежде чем Гафф взялся за кейс.
Это называется конфабуляцией. Человек «вспоминает» то, чего никогда не было в его жизни. Его память реконструктивна — мозг заново выстраивает события, и часто вкладывает в них то, что узнал после пережитого действия. Таково его свойство. Гафф провел ту девочку через десяток тестов памяти и обнаружил спровоцированную конфабуляцию. Очень громкое вышло дело. Громче, чем многие десятки убитых репликантов — о них никто не писал в газетах.
Единственный способ проверить достоверность картинки в голове — сличить с другими фактами. Найти вещественные доказательства, свидетелей, провести точно такое же следствие, как если бы он расследовал чье-то убийство или охотился на репликанта.
Элмер Гафф, потомок йоркширских аристократов, ехал на родину, чтобы расследовать свои воспоминания. Существовал ли единорог на самом деле? Действительно ли он видел, как в густом осеннем тумане в английском лесу скакал белый конь с рогом во лбу? Воспоминание было столь ранним, что Гафф не мог отследить его появление. Это и настораживало.
Если это воспоминание не настоящее… Значит, Гафф — репликант, охотящийся на репликантов. Так же, как и Декард, только молодой обалдуй искренне считал себя человеком. Он ведь не знал, что единорог — не его память.
А Гафф кем был? Человеком, сомневающимся человек ли он. И тоже не знал, его ли единорог.
Сколько Гафф повидал репликантов, в смысле — тех, беглых репликантов, все они были ужасающе… человечными. Задавались теми же вопросами, боялись тех же страхов. А страшнее всего была им — смерть. Как и людям. Потому они и дрались насмерть. Потому у Гаффа и остались некрасивые шрамы и хромота.
Элмер склонил голову, глядя на лоскутное одеяло разных оттенков зеленого — луга, пастбища и пашни, теплицы и рисовые поля. Промышленник Лидс вздымался серо-стальным островом в море зелени. Удивительно, как бережно китайцы обошлись с родиной Гаффа. Ни следа от ковровых бомбежек его детства.
Мелькнула мысль — настоящий ли это Йоркшир? Гафф усмехнулся своим размышлениям. Не имеет значения, что настоящее, что нет, все равно жизнь — это сон. Сон, пролетающий очень быстро, не успеешь оглянуться. В этом сне у одних есть разрешение на убийство других. И если он репликант, значит, он всего лишь умрет быстрее, чем человек.
Гафф смотрел на свое отражение в стекле аэротакси, наложенное на английский пэчворк. Неестественно голубые глаза, рябые щеки. Шрамы на лице — довод против. Не будет же Тайрелл делать репликанта настолько несовершенного. Все его творения — европеоиды с более-менее правильным лицом и изящной фигурой. Голубые глаза — довод за. Гафф не встречал людей с глазами, похожими на кусочки льда. Обычно это были линзы. А у него такие были всегда, сколько он себя помнил.
А есть ли разница? Репликант — охотник, человек — охотник…
Гаффа, в целом, не задевала мысль оказаться репликантом. Ему повезло оказаться на привилегированной должности копа, который мог творить какие угодно ужасные вещи, и ему за это ничего бы не сделали. Даже если и наказали бы, то по сравнению с гражданскими — минимально. В таком случае, не было разницы между репликантом-копом и человеком-копом. Гаффу не грозило ничего, что грозило обычным «искусственным людям». Никакого поражения в правах, никакого ущемления и дискриминации.
Декарду же ничего не грозило. У него были те же права, что у людей.
Но была разница в личном самоопределении. Воспоминания формируют личность. Это — самоидентификация. Это сбор своей истории и на ее основе — своей личности.
Одно дело рассказывать себе личную историю, которая включала в себя йоркширского графа, бежавшего с семьей от китайцев и СССР, бомбивших Англию. Иронично, что в итоге Гаффы осели в Лос-Анджелесе, самом азиатском из всех американских Мега-Сити. Другое дело — рассказывать себе личную историю, которая начиналась от момента схождения с конвейера.
Нет ничего дурного в том, чтобы понимать: твои воспоминания искусственные. Плоха лишь неопределенность. Когда не знаешь четко свою личную историю, не можешь сказать, кто ты. Из этой неуверенности следует такой же раскардаш в жизни. Как относится человек к людям? Как относится репликант к ним же? Как один и другой принимает решения относительно… всего?
Все меняется от понимания, что отмеренный тебе срок значительно меньше, чем предполагалось.
Гафф вытащил из внутреннего кармана пальто старое фото: чета обнищавших аристократов, папа в жилетке и брюках с идеальными стрелками, мама в строгом черном платье. Они сидели в креслах, глядя в камеру с великолепным достоинством, словно были монаршими особами в изгнании.
Аэротакси медленно приземлилось на площадку Лидского аэродрома. От Лидса нужно было ехать еще час, чтобы добраться до Норт-Йоркшир-Мурс, заповедных вересковых холмов, рядом с которыми находился заброшенный замок отца.
Гафф решил поесть тут же в аэропорту. Он прошелся до ресторанчика (конечно же, китайского) в зале ожидания, опираясь на трость, пропуская вперед суетливых и суетных людей. Девушка за стойкой спросила на сити-спике, чего желает гость? Гафф отметил, что в здешнем диалекте значительно больше китайских и японских слов, чем в Лос-Анджелесе. Он ответил, что желает удон с курицей терияки. Она спросила, есть ли у него британские фунты. Да, у него есть британские фунты. Спасибо. Пожалуйста.
Взяв коробку с лапшой, Гафф прошел к свободному столику и принялся есть — неторопливо, небольшими порциями, как учили родители. Даже если ты крайне голодный, нельзя это показывать. Нужно вести себя с достоинством, ведь ты аристократ. Пусть и сбежавший в Лос-Анджелес.
Гафф помнил отца, помнил мать. Их он уже проверил, приехав в старый дом, где когда-то жила его семья. Это был многоэтажный блок с двором-колодцем, до дна которого не доставали солнечные лучи — впрочем, солнце редко появлялось на улицах Лос-Анджелеса. Вот дождь долетал, это да. В этом отношении Мега-Сити не отличался от йоркширского графства. Разница была только в том, что дождь в Лос-Анджелесе вызывался искусственно, с помощью обстрела туч электрическими зарядами. В Йоркшире его детства никто не стрелял по тучам, они сами щедро расставались с водой.
Даже тут никакой разницы, настоящее или искусственное. Результат один и тот же. Но знание существенно меняло… окраску.
— Да, милок, аристократы были твои родители, — кивала старая бабка, единственная соседка, оставшаяся с тех времен. Гаффу чудом повезло найти ее после дня поисков: кто-то съехал, кто-то умер, и так сменился весь состав блока. Сначала он проверил записи управляющего домом. В огромной бумажной книге, на удивление хорошо сохранившейся, были отмечены Гаффы: Ноа и Мэри-Кэтрин с тремя детьми: Элмер, Диана и Джордж.
— Только квартира ваша сгорела, — с сожалением сказал управляющий.
Гафф посмотрел на него, наклонив голову. Внутри все сжалось и упало. Сгорела? Как так-то?
— Покажите мне, пожалуйста, — только и сказал он. — Но потом, сначала я проверю остальные записи.
Ведь записи — это лишь одно доказательство. Никто не принимает в суде одно-единственное доказательство, будь хоть это фото, сделанное в разгар преступления. Поэтому Гафф потратил несколько часов на то, чтобы найти хотя бы отдаленно знакомое имя. Не отыскав ничего такого, он пошел по квартирам их этажа и парочки соседних. Он помнил, дети с соседних этажей тусили в компаниях, гоняли по площадкам и всячески надоедали родителям.
Гафф ощутил, как с плеч свалилась невидимая гора, когда бабка на площадке ахнула: «Элмер, сынок, как же давно я тебя не видела, заходи!» Старушка Эстер оказалась бесценным сокровищем. У нее был альбом с фотографиями. А там — фото ее десятилетнего сына в компании таких же десятилетних сорванцов. Среди них был девятилетний Гафф, легко узнаваемый по ледяным глазам. Он стоял в сторонке, но все же, слава всему, фотограф захватил его в кадр вместе с остальной компанией.
Фото его родителей тоже имелось: чета обнищавших аристократов, папа в жилетке и брюках с идеальными стрелками, мама в строгом черном платье. Они сидели в креслах, глядя в камеру с великолепным достоинством, несмотря на то, что их одежда вопила: «Я пришла к Гаффам не то что с секонда, а с треконда», если есть такое слово.
У самого Элмера ничего не сохранилось, потому что он небрежно относился к вещам. Фото, книги, старые тетради, все это он оставил у родителей, когда уходил в полицейское училище. А их квартира сгорела. Действительно, сгорела.
Он стоял у черного провала, глядя в бездну: теперь ничего нельзя было точно проверить. Теперь он обречен оставаться в неведении, кто он есть на самом деле. Исчезло все, что хоть как-то могло подтвердить его воспоминания. Связь с семьей Элмер потерял в тот же момент, как согласился стать охотником на репликантов, то есть, давно.
Теперь у него не было дома. Иронично, учитывая его фамилию.
Управляющий с вежливым сожалением смотрел то на Гаффа, то на покрытые копотью стены коридора. Именно в этот момент полнейшего холодного отчаяния бабка Эстер решила выползти на площадку и увидела Гаффа.
— И как же ты похож на своего отца Ноа! — качала она головой, сидя над альбомом. — Те же брови, то же выражение лица… Те же плечи, та же осанка. Только почему у тебя трость, сынок? — спросила она, подслеповато глядя на трость с серебряным набалдашником.
— Суставы больные, — коротко сказал Элмер. Еще один довод «за». Репликанты быстро сгорают.
Хотя этот довод он быстро опроверг, найдя подтверждение операции и долгого восстановления в своей медицинской карте и по истории оплаченных счетов. Гафф методично проверял все свои воспоминания, идя от самых свежих к дальним, цепляя багром каждую картинку в своей голове и пристально ее рассматривая, сверяя с действительностью. Хромоту и шрамы на щеках он получил от репликанта, который очень не хотел умирать. Так что… в каком-то смысле, да, больные суставы. Жизнь больная.
— Ох, сынок. Ты же такой молодой еще, — сочувственно сказала Эстер. — Это у меня вот артрит, оно и понятно, мне скоро помирать. Очень хорошо понимаю, каково это. Но вам, молодежи, куда болеть? Тебе ведь еще сорока нет?
— Еще нет, — кивнул Гафф и показал на карточку с родителями. — Можно я возьму это фото?
— Да, конечно… Это все Мега-Сити, — поджала губы бабка. — Это все бесконечные дожди и асфальт. Никакой зелени, никакого солнца. Толпы людей и машин, и выхлопов, и смрада от фабрик… Вот твой отец, бывало…
Гафф кивал, внимательно слушая воркотню Эстер, и думал с облегчением, что эти воспоминания — подтверждены.
Но оставалось одно воспоминание из всех — единорог. Он настолько выбивался из общего ряда, был таким необычным, что… вызывал подозрения.
Поэтому он сидел сейчас в аэропорту Лидса и поедал китайско-британскую лапшу, разглядывая прохожих.
Он понятия не имел, как будет подтверждать единорога. Как докажет, что это воспоминание — настоящее, а не имплантированное. Гафф чувствовал, что этот последний кусочек, этот единорог был самым важным, самым, черт побери, жизненно важным в его личной истории. Последним завершающим кусочком пазла. Если белый конь в лесу окажется чужим воспоминанием…
А чьим тогда? И чье воспоминание перешло от Гаффа Декарду?
Мысль об этом страшила: жутко идти до конца. А вдруг все-таки?.. Но Гафф давил страх и размышлял о том, как построить дальнейшее движение. Какие архивы копать. Кого спрашивать. Как доискиваться правды. Он же детектив ЛАПД, тертый калач, успевший повидать все на свете. Разве может его пугать одна-единственная картинка в голове?
— Ебать, у тебя стремные глаза, мужик! — шарахнулся от него подросток с парой таких же смешных оборванцев. Видимо, вокзальная босота. Взгляды колючие, лица детские. Прозрачные пластиковые капюшоны, невнятные джинсы с заклепками. Классика, в Лос-Анджелесе таких полно. Гафф спокойно проводил их взглядом, они оглянулись пару раз и исчезли в толпе.
Он знал, какой эффект производят его глаза на людей, и не стеснялся этим пользоваться. Это было забавно. А еще, это значительно снижало вероятность конфликтов. Если кто-то лез с дракой, Гафф просто спокойно смотрел на него. Забияка чувствовал, что его не боятся, пугался ледяного взгляда и тут же потухал.
На случай, если драчун был угашен и до него не доходило, у Гаффа имелась трость с серебряным набалдашником. А в трости — тонкая и прочная шпага. Можно убить, можно выпороть. Одинаково хороший результат.
Гафф выбросил в урну пустую коробку из-под удона, поднялся и пошел к остановке. Оттуда ходили такси до собственно Норт-Йоркшир-Мурс.
Холмистые равнины, заболоченные и покрытые вереском, превратились в рисовые поля. Гафф вышел на остановке в деревне Гоатланд, посреди сверкающей глади извилистых террас и китайцев, согнутых раком над рисом. Совершенно не то, что он запомнил с детства.
Так значит, это все-таки ложные воспоминания?
Гафф дошел до администрации бывшего заповедника. Это было приземистое здание, с одного бока — управление, с другого — даосский храм. Элмер встал перед ним, опираясь всем весом на трость, разглядывая неоновые иероглифы над дверью и красные колонны у входа. Храм не очень сочетался с каменным, типично британским фасадом по соседству. Внутри мерцали красноватые лампы, освещая длинные свитки с иероглифами и позолоченные статуи святых. У входа стоял гипсовый бюст Ленина.
Познай свое Дао. Так что, у Гаффа дао человека или дао репликанта? Чему следовать?
В таком вот храме сидел тот репликант. Он бежал с астероида Внешних миров, из шахт, наполненных густой силикатной пылью, от роботов с перфораторами и тяжелых машин — в тихий храм, спрятанный на окраине Мега Сити. После шума шахты — в даосскую тишину. Гафф пришел его убивать.
Так что сейчас он смотрел на жаровню и типично христианские свечи в йоркширском даосском храме, и его щеки фантомно горели в огне того храма Лос-Анджелеса. Желтое мигающее освещение напоминало огоньки в глазах отчаявшегося, загнанного в угол репликанта.
Зачем все это? Зачем — так?
Потому что люди дали Гаффу право и миссию — убивать. Репликантов, слишком похожих на людей.
У Гаффа, конечно, есть свобода выбора… А есть ли на самом деле? Независимо от того, человек он или репликант, ответ на этот вопрос не так-то прост.
Гафф мог отказаться от своего поста. Мог прийти к Тайреллу и сказать: хватит. Я устал. Вообще-то, он так и сделал, но Тайрелл поставил условие: найди замену. «Я не могу, — сказал Гафф. — Я не буду подвергать людей этому аду». Что же, сказал Тайрелл. Тогда почему бы это не сделать репликанту?
Так и появилась идея разработки Декарда. Действительно, пусть репликанты ищут репликантов. В конце концов, для чего же еще их придумали, как не для того, чтобы сгружать на них самую тяжелую работу. В полиции вот офицеры через одного — репликанты. Никто не знает об этом, тсс, секрет. Всегда, во все времена, лучше всего зарабатывали бизнесы, сумевшие первыми договориться с полицией и армией. Это постоянные и очень щедрые клиенты. Первое, что сделал Тайрелл в свое время — занялся поставками репликантов для полиции. Затем армии. Затем, с удешевлением производства, выращенные люди пошли в шахты и рудники Внешних миров.
Декард отличался от полицейских всего лишь выкрученной до максимума вредностью. Гафф любил смотреть на его лицо, когда тот делал «козью морду». У него вообще была живая мимика, и Элмер следил за ним, как зритель — за перипетиями сериала. Бывает же так, что выдуманные персонажи кажутся живее, чем живые. Вот так и Декард. Чересчур живой.
Гафф повернулся и зашел в управление. Дверь была открыта, он потянул ее на себя и оказался в полумраке. В фойе пахло старыми книгами, видимо, тут теперь размещался архив. Когда глаза привыкли к сумраку, Элмер прошел к кафедре архивиста, спрятавшегося за стеллажом с подшивками газет. Человечек, похожий на черепашку, поднял на него глаза, увеличенные толстыми стеклами очков. Каким-то странным образом он до жути походил на старого Тайрелла.
— Добрый день, — Гафф приподнял шляпу. — Я родом из здешних мест. Моя семья владела местным поместьем. Хотелось бы посмотреть материалы о них.
— О, Йоркширом владели множество благородных семей, — архивист поправил очки. — Скажите вашу фамилию?
— Гафф. Элмер Гафф.
— Не слышал эту фамилию, хм… хм, нужно проверить, — пробормотал архивист себе под нос. — Давайте начнем с книги местных землевладельцев. Вы знаете, вы на кого-то очень похожи. Я где-то видел ваше лицо. Вы не актер?
— Нет, — покачал головой Гафф.
Элмер ощутил укол беспокойства. Да, мудрый старый черепах мог просто забыть или правда не обращать внимание на эту фамилию. Но… а что если?..
Спустя пару часов просматривания геральдического талмуда — архивист чуть не погиб под его тяжестью, но упрямо отказался от помощи гостя, — Гафф с холодком в сердце понял, что никто из йоркширских аристократов никогда даже не грешил с носителем или носительницей его фамилии. Данкомб, Орд-Паулетт, Кавендиш, Экклз, Канлифф-Листер — каких только фамилий не было. В 1379 году некий Якобус Гаффер держал тут поместье, но потом все упоминания о его семье исчезли. И все.
Значит, в жилах Элмера Гаффа не текла кровь аристократов. Ему наплевать было на принадлежность к благородным домам Англии. Важно то, что воспоминание о родителях, которые всегда держали прямую спину, не соответствовало действительности.
Архивист, похожий на старого Тайрелла, со сдержанным любопытством смотрел на Элмера. Что же дальше?
— Давайте найдем все упоминания моей фамилии, — попросил Гафф. — Можно ли это сделать?
— Можно, — кивнула черепашка. Глаза у старичка загорелись в предчувствии новой загадки, которая требовала раскопки архивов. — Только это будет долго. Мы можем проверить оцифрованные данные, но не все из них есть в базе. Многое придется искать вручную.
— Ничего страшного. Время есть.
Время было, потому что Тайрелл не уточнял сроки его отпуска. Гафф попросил несколько дней, чтобы «посетить историческую родину». Деталей он не уточнял. Тайрелл почему-то отпустил его со словами «сколько понадобится, столько и посещай». Брайант не возражал, потому что не был начальником Гаффа.
Пара дней прошли в сумраке и пыли старых книг, перед мерцающим экраном машины Эспера, которая увеличивала фотографии. Иногда Гафф поднимал голову и вздрагивал, видя Тайрелла за кафедрой, но это оказывался всего лишь старый архивист.
— О, ну конечно! — раздался тихий вскрик архивиста, словно его голос впитал в себя пыль древних книг и физически не мог звучать громче. — То-то я думаю, откуда мне знакомо ваше лицо. Мистер Гафф, посмотрите.
Черепашка было поднялась на ноги, но Элмер успел быстрее. Он оторвался от экрана Эспера и подошел к кафедре, чтобы увидеть старую газету. На пожелтевшей странице виднелось полустертое временем объявление, где находилось черно-белое фото его отца:
«Гафф
Знаменитый фокусник
Искусство магии
Супер шоу сегодня
Величайшая мистерия наших дней
Весь май
Спа таун Гоатланд»
Отец был в цилиндре и фраке, молодой, красивый, с таким же аристократическим лицом и светлыми глазами, как запомнил его Элмер. Между руками у него протянулась дуга из игральных карт.
— Фокусник? — пробормотал Гафф.
— Гоатланд находится в герцогстве Ланкастерском, если вам интересно, — добавил архивист. — Это земли британской короны, тиань гуо ей.
Гафф не обратил внимания на пожелания «царствия небесного» британской монархии. Он рассматривал старую афишу с фото и пытался понять, что чувствует по этому поводу. Обиду? Недоумение? Облегчение? Равнодушие?
Это значило, что его личная история несколько, гм, меняется. Родители действительно приехали в Америку из Йоркшира, но не были аристократами. Почему его отец придумал этот обман, а мать поддержала? Возможно, фокусники просто не могли вести себя по-другому. Конфабуляции и иллюзии — их хлеб.
Это не отменяло утонченных манер, знания десятка европейских языков и этикета, вбитого в головы детям. Разницы-то никакой, по сути.
И это не меняло того, что Декард остался для Гаффа «слишком личным делом». Мог ли Элмер считать репликанта сыном, если у Декарда были его воспоминания? Не все, конечно, только часть. Единорога вписали в историю про любимые сказки детства, которые как бы читали ему вслух старшие дети в сиротском приюте. Ну, просто слишком живое воображение было у маленького Декарда. Такое вот объяснение.
Гафф и сам точно не знал, почему этот репликант стал для него… почти близким человеком. Вот Декарда, даже по приказу Тайрелла, он не мог убить, потому что это походило на убийство семьи. Возможно, все дело в том, что Элмер слишком много вложил в Декарда. Не только воспоминания.
Гафф лежал в кресле экстрактора воспоминаний, Гафф смотрел, как мастер моделирует выуженные картинки, Гафф расписывал схемы, как выслеживать людей, потому что теории инженеров Тайрелла — это теории инженеров, а не полицейских, черт побери. Гафф следил, как в память репликанта закладывали разработанные им схемы и навыки. И смотрел, как в его памяти бежит единорог в туманном лесу.
И ходил за ним по пятам, следил за его мимикой, проверял, как работают его схемы. Работали замечательно. «Брайант», — с еле заметной улыбкой, с еле заметным состраданием говорил Гафф, отслеживая, как менялось лицо Декарда. Следил, как отец за ребенком, медленно социализирующимся в этом жестоком мире.
— Вы разочарованы? — осторожно спросил Тайрелл… то есть, архивист.
— Что? О, нет. Мне, в целом, неважно, — покачал головой Гафф. — Это не сильно меняет мою историю. Мне нужно узнать о единороге.
— Единорог? — вдруг улыбнулся архивист. — О, эту мистерию здесь помнят до сих пор.
— Что?
Когда Гаффу было пять лет, отец устроил представление. Это был средневековый турнир, где рыцари сражались игрушечными мечами и становились на одно колено перед прекрасными дамами в высоких шляпах.
— Фейри из фольги на лужайках! — восхищенно рассказывал Тайрелл-архивист, и как ни странно, сейчас старичок казался подростком, а то и вовсе маленьким мальчиком, зачарованным волшебством. — А в лесу бегал единорог! Он очень, знаете, походил на настоящего. Мы все знали, что это белый Снежок из старой конюшни Скарборо. Да, Снежок его звали, великолепный красавец. Но это не мешало восхищаться единорогом. Мистер Гафф, мы многим обязаны вашим родителям.
— Чем?
— Они создавали сказку, — сказал архивист, вдруг снимая очки и вытирая заслезившиеся глаза. — Чудо. Хрустальную мечту, которая разбилась. Ушла, когда нас стали бомбить китайцы… Современным людям сказка не интересна. Сегодня что? А ничего. Никому не интересно думать о чуде… Здесь были луга! Здесь цвел вереск! А сейчас? Китайцы на рисовых полях!.. Мистер Гафф? Что с вами? Присядьте. Принести стакан воды?
— Нет, благодарю, — Гафф тяжело сел на стул. — Все в порядке. Просто посижу.
Облегчение оказалось слишком сильным. Долгая поездка, сбитое питание, напряжение последних дней, неизвестность вместе с поисками «шаг вперед — шаг назад» сказались на состоянии Гаффа.
Значит, единорог был правдой. Возможно.
— А кто еще может подтвердить это? — уточнил он, усилием воли возвращая себя в реальный мир.
— О, да кто угодно. Приходите в местный паб, — засуетился архивист, записывая на бумажке адрес. — Мы будем очень рады видеть вас, мистер Гафф.
Рейчел тоже была рада видеть его, когда он приходил в кабинет Тайрелла. Идеальное лицо почти не менялось, но Гафф-то видел, как теплели ее глаза при виде странного франта. Рейчел приносила ему кофе, а Гафф рассказывал ей о вересковых полях Йоркшира. Бедной девушке не хватало простого общения.
Рейчел была тем прекрасным единорогом, в существование которого сложно поверить. Но он все же существовал. Совершенное создание, не знавшее о своей сути. Совершенная сказка, созданная Тайреллом.
— Вы пришли меня убить? — спросила она, печально глядя на Гаффа с кровати, укрывшись простыней. Она даже не пыталась сражаться в ответ. Она походила на нежный цветок, внезапно выставленный в своем горшке в самую бурю. Единорог в туманном лесу.
Гафф молча снял шляпу и сел на стул у стены. Он заметил фольгу на столе рядом и подцепил ее пальцами. Рейчел безмолвно смотрела, как он мастерил оригами.
Рейчел была сказкой, не рожденной, а созданной. Но от этого ее суть не менялась. Не имеет значения, искусственный ли дождь или настоящий. Единорог с бумажным рогом, аристократические замашки фокусника. Важно то, что запоминают люди. Какие воспоминания строят их жизнь. Воспоминания — это личная история, и история каждого — уникальна и ценна. Кому-то суждено запомнить горящие развалины даосского храма. А кому-то — возможно, счастливую семейную жизнь. Кому, как не человеку, имеющему право и миссию убивать, знать, как больно терять связь с родными и оставаться с пустой сгоревшей квартирой.
Тени от жалюзи периодически проходились по нездешне прекрасному лицу женщины, вторя переходам огромной рекламной голограммы за окном.
Гафф поднялся — Рейчел инстинктивно прижалась к стене. Он надел шляпу, поклонился и, уходя, поставил единорога из фольги на пол. Словно назначил миссию маленькой фигурке — во что бы то ни стало охранять последнюю сказку на Земле.