Work Text:
Насилие — это применение к кому-нибудь физической силы.
Дазай бьет не глядя. Больно, сильно, стремится оставить синяк и так, чтобы выть хотелось. Наотмашь. Щеки горят, будто бы на них остался оголенный ожог, как будто бы кожа слоями сползает, оставляя за собой выжжено-кровавый след. По мясу стекает слеза.
Насилие — это когда опаленное огнем боя поле пустует, только умирающий солдат, который вот-вот задохнется в пыли, валящийся лицом в землю и сухую траву никчемный солдат, молит о прощении, но из его груди вырывается глухой предсмертный кашель.
Дазай пинает по груди, даже если жертва уже не может сопротивляться. Носком ботинка проходится по носу, превращая черты в месиво, совсем смутно напоминающее человеческое лицо. Выкрик, скорее даже полустон, позволяет расценить валяющийся полутруп как отребье. Он отбрасывает его пинком с дороги, чтобы пройти дальше. Солдат корчится, сжимается, что-то шепчет себе под нос. Вероятно, проклятие.
Исполнитель осматривает место грубо, не заботясь о том, что он идет по мертвым людям. Всего лишь безвольная масса, всего шаг и тяжелая поступь ботинка ломает кому то запястье. Телу уже плевать, его сожгут еще до утра, вместе со всем полем сухой травы.
В воздухе будто бы до сих пор жар пуль, пыль огня и страх. Простой человеческий страх за свою жизнь.
Насилие — это когда спокойное дыхание сменяется учащенным, сердце комом бьется в горле, в ушах стучит, в голове пелена и шум. Вокруг все смазанное, глаза цепляются за вспышки вокруг, но сосредоточиться не получается. Кто-то бьет в висок. И снова земля пожирает легкие, пока по спине бегут толпы, наплевав на все. Идти по головам здесь имеет буквальное значение.
Потому что твой через будет раскрошен, если ты отвлечешься хоть на секунду.
Акутагава плетется следом. Его кашель прерывает тишину.
— Заткнись.
Рюноскэ думает, что умирающие люди похожи на него. Он думает о том, что солдаты в братской могиле могут быть совершенно чужими друг для друга людьми, но похоронены навечно друг поверх друга. Он думает о том, что они могут быть даже с разных сторон.
Он оглядывает бескрайнее поле. Возможно, они здесь единственные пока еще живые люди.
Он думает о том, что хотел бы умереть на этом поле. Быть забытым, быть массой. Дазай подгоняет его своими окриками, чтобы тот не стоял на месте, но Акутагава ничего не слышит. Он смотрит на мужчину в траве и мечтает, чтобы это был он.
А потом его бьют.
Довольно больно, прямо по ребрам. Вырывается вздох, он сгибается, прямо как тот солдат. Он смотрит на Дазая. Тот бьет его еще раз.
Насилие — это не только тело в гематомах и травмах. Насилие — это изъеденная болью душа, которую не только бросили, но и изнасиловали. Вывернули наружу, вытрясли, выпотрошили, раскромсали.
Он чувствует, как лежит на чьей-то руке, она неестественно выгнута. Он чувствует, как ему в затылок упирается чужой ботинок. На грудь давит чей-то раздавленный череп. Мокро и грязно, в легких пыль. Это порох или земля? Он чувствует, как измазан в крови, но не понимает чья она.
— Заткнись.
Позвоночник будто бы флейта. Она фальшивит, губы вырывают фальшивый свист. Позвоночник будто бы натянутая струна, по которой резанули ножом. Она не просто рвется, она лопается, отскакивает и звенит. Она визжит. Рюноскэ не кричит, но сдавлено вопит, утыкаясь лицом в плечо трупа. На лопатки давит мысок ботинка, втаптывая его в землю.
Кости воют. Что-то хрустит внутри, вроде смещения позвонка.
— Почему мы здесь, ты понимаешь?
Акутагава понимает. Потому что он слаб, потому что он глуп, потому что он недостаточно хорош. На него давят сильнее, он чувствует, как его губы утыкаются в грязь. Потому что он подводит, потому что нужно стараться лучше, потому что он не достоин.
Но Рюноскэ молчит.
Дазай тоже молчит. Поднимает несчастное безвольное тело с кучи трупов лишь для того, чтобы кинуть его на землю вновь. Он присаживается рядом с ним, как бы чуть нависая, оглаживает щеку. Возможно, содранная кожа будет зарастать уродливым рубцом.
Дазай бьет так, будто бы не видит, как два стеклянных глаза смотрят на него с восхищением.
— Ты знаешь, за что это?
Рюноскэ знает.
Поэтому он согласно кивает головой. Ему тяжело дышать, он чувствует, как в горло стекает кровь и, кажется, она идёт из рта. Осаму вытирает его лицо пальцем и бьёт снова. Внутренняя сторона щеки обдирается о зубы. Жжется.
Смотрит пристально.
У него глаза черные. Душа, наверное, тоже. Акутагава не встречал еще человека, который мог заставить дрогнуть одним взглядом. Возможно, Осаму особенный. Как бы то ни было, чем дольше он смотрит в эти темные ямы, тем глубже он падает, тем меньше шансов спастись. Рюноскэ плевать на Бога, его не волнует куда он попадет — в рай или ад.
Но Дазай точно дьявол.
Он бы стал верующим, если можно было бы верить в Осаму Дазая. Он бы возвел в его честь тысячи церквей, каждый день стоял на коленях и молился, лишь бы это темное отродье обратило на него свой взгляд. Он был бы не против, если бы его убили этими руками. Он хотел бы, чтобы его убили этими руками.
Боже, если бы только эти руки прикоснулись к его шее, провели бы вдоль артерии, а затем сдавили сильно-сильно, пока он будет хрипеть, пока его тело будет покидать последняя сила живого. Он бы умер от этих рук и был бы счастлив.
Боже, если бы только эти руки достали тяжелый пистолет и ударили ему по виску. Он бы лежал в муках, чувствуя запекшуюся кровь на своем лице, чувствуя, как в его голове все звенит, мир вокруг темнеет и кружится, а напротив только два черных пустых глаза.
Но Дазай не собирается дарить ему свою милость.
Он поднимает его, буквально тащит на себе с поля трупов. Обожженная земля остается в тишине и одиночестве. Через пару часов ее сожгут. Рюноскэ бы хотел, чтобы Дазай бросил его умирать в агонии пламени здесь.
Иногда насилие — это оставить в живых.