Archive of Our Own ^beta

Бескрайние ночные поля Геммеры ворчали и нашептывали, словно вели какой-то диалог — неясно было, откуда берутся эти звуки, на многие мили вокруг не было ни души. Копыта то и дело мягко проваливались в песок, покрытый сухой травой, и лошадь переступала с ноги на ногу, потряхивая головой. Нижняя звезда созвездия Пастух — та, что заканчивает собой пастуший посох, — поднялась над ровным, как на море, горизонтом. Ваттье де Ридо, виконт Эиддон, резидент императорской разведки в Назаире, выпрямился и приготовился к мгновенным действиям.

Но ничего не случилось. Только холодный ветер рванул плащ и унесся дальше по просторам Геммеры, что-то бормоча и напевая. Полная луна равнодушно смотрела с небес.

— Мы появимся, когда Пастух взойдет над горизонтом, — сказал Вильгефорц во время последнего сеанса связи. Они говорили по ксеновоксу, и, честно говоря, это был тот способ, который Ваттье предпочитал при общении с Вильгефорцем. У чародея было множество раздражающих черт: таких, как внешняя привлекательность, ловкость в обращении с оружием, умение веско говорить и популярность у женщин. Пунктуальность тоже входила в их число. На памяти Ваттье Вильгефорц еще никогда не опаздывал.

Не заметить свет портала ночью на таком открытом месте было никак нельзя. Промахнуться с местом встречи он тоже не мог — чахлая рощица, служившая ему ориентиром, была одна на много верст вокруг. Ваттье огляделся по сторонам, успокаивающе кивнул сидевшему на козлах черной дорожной кареты кучеру.

Что ж, это доказывало, что Вильгефорц — тоже человек. А если работа в разведке чему и научила Ваттье, так это тому, что в любом предприятии, в котором задействованы люди, не стоит рассчитывать на точность.

Злорадство приятно грело его те несколько минут, которые потребовались Пастуху, чтобы сместиться по небосклону в сторону упомянутой рощицы, а потом сменилось тревогой.

Ваттье де Ридо приехал в конце месяца велен в бескрайнее ничто посреди дикой провинции Геммеры вовсе не потому, что у него было странное пристрастие к ночным встречам с неприятными ему чародеями. Просто за тот год, что Ваттье был участником заговора против императора, он успел заслужить репутацию человека, способного незаметно передать карту под столом. И карта, которую он здесь в ночи должен был получить от Вильгефорца и доставить в Нильфгаард, была козырная — Эмгыр вар Эмрейс, наследник свергнутой двадцать лет назад династии.

Тот переворот никак не отразился на Ваттье и его семье — они всегда чурались высокой политики, ограничиваясь склоками с соседями. Поэтому, когда на место свергнутого Фергуса вар Эмрейса взошел нынешний император, по распространяемой всюду версии — незаконнорожденный сын императора Торреса, графы де Ридо приняли это. Голоса тех, кто еще сомневался, затихли после того, как император блестяще провел серию победоносных войн. Северные королевства одно за другим входили в состав империи. Нильфгаард вступил в эпоху завоеваний, и война вновь стала способом делать карьеру.

Ваттье де Ридо это было на руку. В год переворота он как раз закончил с отличием военную академию, два года поболтался по полевым штабам, а потом получил предложение перейти в разведку. К тому времени к империи были присоединены Эббинг и Метинна, и в новых провинциях все кипело: строили козни и новые наместники, и свергнутые правители, поднимало голову партизанское движение, да и обычных бандитов хватало. Ваттье нырнул в эту реку с головой. На войне офицер его ранга мог только выполнять приказы. Здесь было интереснее. Мейрик вар Маурбрин, глава императорской разведки, давал своим людям свободу действия и требовал результатов, не слишком вникая, как они получены.

Вынырнул Ваттье в Назаире, уже начальником резидентуры. За без малого десять насыщенных лет он приобрел пару шрамов от предательских ударов ножом в спину, научился поглощать любой напиток, если в нем был спирт, и понял, что люди часто не видят того, что у них перед носом, но любят увидеть то, чего и в помине нет. Строя карьеру, Ваттье успел предотвратить пару гражданских войн, развалил десяток тайных организаций, еще пару организаций создал сам, поймал или переманил бессчетное количество шпионов. Ни разу не усомнился в том, какой путь выбрал.

А потом все закончилось. Император осел в столице и обратил свой взор на внутренних врагов. Генералы, с которыми он еще вчера шел в бой, теперь казались ему слишком влиятельными, слишком любимыми в войсках. Старая аристократия явно только и ждала, когда он оступится. Профессора и клирики своими проповедями и теориями подрывали его право на власть.

Перед войной с Назаиром император разогнал Сенат, отказавшийся повышать таможенный сбор, которой должен был пойти на покрытие военных расходов. Сенаторы никуда не исчезли — они продолжили говорить, но теперь по частным гостиным. Император терпеть недовольных не собирался, а разведка не занималась политическими несогласными, если они не хотели соорудить бомбу в алхимической лаборатории. Ей хватало забот на завоеванных землях.

И поэтому потребовался новый механизм — и появилась Императорская канцелярия тайных розыскных дел. Серые люди с цепкими глазками побежали по домам и приемным, по академиям и собраниям ремесленников. Везде лезли, вынюхивали и находили. Если на вверенном тебе участке нет проблемы, то это только значит, что ты плохо ее ищешь. А искать сыскари умели.

Не успели в разведке осознать, что у них возникла межведомственная конкуренция, как уже ее проиграли. Ресурсы, направляемые в их организацию, сократились, а задачи свелись к написанию отчетов. Ничем сложнее закупок бумаги для этих отчетов Ваттье в последние пять лет заниматься не приходилось. Если, конечно, не считать задачу не спиться с тоски.

Поэтому, когда чуть больше года назад к нему заглянул старый и давно забытый друг по военной академии, который под бутылку отличного вина — такого тут в Назаире просто не достать — начал неумело выспрашивать о его взглядах на современную политику, будущие надежды и прекрасные прошедшие времена, Ваттье припер его к стенке и выяснил, что стал целью крайне неумелой вербовки. Ужаснувшись происходящему, виконт разложил по полкам, что и как было сделано неправильно и как надо вести вербовочный диалог — и уже через месяц был представлен первому кругу посвященных в заговор, чьей целью было свержение императора.

И вот теперь Ваттье де Ридо стоял на осеннем ветру, сверяясь с небом над Геммерой, посреди степи, обступавшей его со всех сторон, как черная вода, не отражающая звезд.

Преступление против власти императора, думал Ваттье, карается отсечением головы на главной столичной площади. А перед этим тебя бросают в подземелья и, конечно, пытают, чтобы ты выдал своих сообщников — и всех, кого вспомнишь, корчась от боли, цепляясь за гладкое дерево дыбы превращенными в месиво пальцами. Ваттье видел, как работают палачи на допросах, и у него с самого начала был план, как незаметно исчезнуть, если запахнет жареным.

Возможно, это знак судьбы, думал Ваттье. Договариваясь с Вильгефорцем, он, как требовал сухой профессионализм, спросил, что делать, если в назначенное время они не явятся — и в ответ получил только высокомерное: «я не опоздаю, постарайтесь сами быть на месте». Если теперь Вильгефорца взяли — а может, он и сам всех сдал, — то сейчас в столице стучатся в двери таких домов, что всему городу хватит разговоров не только на этот вечер, но и на месяцы наперед. Возможно, думал Ваттье, уже сейчас по дороге из Нильфгаарда на север едет отряд, чтобы взять его на месте несостоявшегося преступления. И, пока еще есть время, нужно гнать лошадей к границам империи — туда, где у него припрятаны фальшивые пропуска и готова легенда, позволяющая перебраться за границу.

Ваттье посмотрел на кучера. Если того и одолевали похожие мысли, заметно этого не было, хотя при полной луне отлично было видно его лицо и взгляд, устремленный за горизонт.

Возможно, это был их последний шанс выйти из этого дела с минимальными потерями. Возможно.

Ваттье де Ридо остался стоять на месте.

Портал вспыхнул в стороне от рощицы-ориентира — желтые языки пламени неровным овалом разрезали темноту, застав Ваттье врасплох. Лошади заржали. Ваттье приказал кучеру зажечь фонарь, хотя света от портала хватало, чтобы разглядеть нити плетущихся трав и прыснувших во все стороны мелких ночных грызунов.

Двое мужчин вышли из портала и быстро пошли к ним навстречу. В одном Ваттье почти сразу узнал Вильгефорца — магик, даже будучи смутным черным силуэтом, умудрялся казаться раздражающе импозантным. Второй силуэт был ниже ростом и что-то нес в руке, прижатой к груди. И между этими двумя что-то происходило — или успело произойти.

Они нарочито держались на расстоянии друг от друга, когда шли от портала к карете, и держались напряженно. У Ваттье был наметан глаз на подобные вещи — ссоры друзей, коллег и любовников. Если тебе идти на дело, а сообщники явились в таком настроении, пиши пропало. Невысказанные до конца обида и злость влияют на мысли и движения, а потом в самый интересный момент окажется, что они друг на друга еще не доорали.

Этого только не хватало. Ваттье уже почти придумал, что сказать, глядя на хмурые лица подошедших мужчин, когда заметил, что у Вильгефорца подбит левый глаз. Желание вмешиваться почему-то пропало.

— Ваттье де Ридо, виконт Эиддон, ваш сопровождающий до столицы, — сообщил Вильгефорц тоном опытного царедворца — только голос его при этом звенел от возмущения. — Его императорское высочество Эмгыр аэп Фергус вар Эмрейс.

Ваттье поклонился. Эмгыр кивнул.

Никогда до этого момента Ваттье не задумывался о том, что Эмгыр вар Эмрейс — не только ценный груз, который ему предстоит переместить в нужное место, но еще и человек из плоти и крови. И вот он стоял перед ним.

Он был одет в черное — нильфгаардский дорожный костюм сидел на нем криво, не все крючки были застегнуты ровно. Из-под торчащего воротника выглядывали бинты и край перевязи, на которой покоилась покрытая лубком рука — вот что он нес перед собой, вот что Ваттье принял за какой-то груз. Наследник престола напоминал подобранную хищную птицу, сильно потрепанную штормом: взъерошенные вьющиеся волосы, внимательные глаза на бледном осунувшемся лице, заросшем бородой на северный манер. От него пахло соленой водой и какими-то лекарствами. Он покачивался, словно не мог устоять на одном месте, но потом Ваттье понял, что он пытается удержаться на ногах.

— Я разузнаю обстановку на островах, — говорил тем временем Вильгефорц, явно не собиравшийся дать Ваттье возможность вставить хоть какой-то вопрос. — И дам знать, какие могут быть варианты.

— Покажи результаты, поговорим о прощении, — бросил Эмгыр зло и развернулся к Ваттье. — Говорите, что делать, Ваттье де Ридо.

Ваттье потребовалась секунда, чтобы настроиться на рабочий лад, но у него так и осталось тягучее тревожное ощущение, что он стал невольным свидетелем какой-то сцены, совершенно не предназначенной для его глаз. Когда Эмгыр скрылся в карете, и кучер, прицокнув на лошадей, развернул ее и направил к дороге, Вильгефорц снова обрел свой привычный раздражающий вид. Ваттье невольно любовался фингалом на лице магика. В наступившей темноте он выглядел черным провалом и совсем его не красил.

— Передайте маршалу, — бросил он, глядя, как Ваттье запрыгивает на лошадь, — чтобы он не пытался связаться со мной. Когда будет надо, я сам выйду на связь. И смотрите, не потеряйте по дороге, — кивнул он в сторону кареты, которая уже выехала на дорогу и набирала скорость.

«Приятно оставаться», подумал Ваттье и пришпорил коня. Когда он вслед за каретой выехал на дорогу, за его спиной снова загорелся и мгновенно погас портал.

Луна освещала ровную дорогу голубоватым светом, как будто тоже была огромным порталом, открытым высоко в черном небе. Ветер, не встречавший на просторах Геммеры никаких препятствий, так и хлестал всадника по лицу. Осень в северных регионах выдалась прохладная, и Ваттье бы не удивился, если бы к утру в полях выпали заморозки. Сами они к утру должны были оказаться уже под Нильфгаардом, где геммерская равнина сменялась холмогорьем к северу от Альбы. Там всегда было теплее. Вот только теперь, чтобы вписаться в этот план, нужно было спешить.

Ваттье поравнялся с каретой и заглянул в окно. Эмгыр сидел, опершись плечом на противоположную стенку кареты. Глаза его были закрыты. Было видно, какой он бледный.

Подъехать к Нильфгаарду нужно было к тому часу, когда открывают городские ворота. В это время в город ломились все окрестные фермеры, и страже не хватало времени на тщательные проверки. Экипажи проверяли редко, да и то, если поблизости торчали сыскари. Когда везешь наследника свергнутой императорской семьи в столицу, тщательные проверки — последнее, что тебе нужно. Ваттье начинал прикидывать: если они не смогут развить скорость, лучше всего было бы остановиться, переждать день в каком-нибудь приграничном городке и подъехать к городу на следующее утро. Канцлер как-нибудь это переживет...

Эмгыр аэп Фергус вар Эмрейс открыл глаза и, заметив Ваттье, придвинулся к окну. Теперь, когда на его лице больше не было раздражения, он выглядел усталым. Но тем не менее смерил Ваттье очень внимательным взглядом.

— Слушаю вас, де Ридо.

— Мы выбились из графика, — сказал Ваттье, наклоняясь к окну кареты. — Нам придется сильно гнать, чтобы успеть к сроку. Но вы ранены. Если вы не выдержите темпа, нам лучше сразу решить и остановиться неподалеку. Въедем в город на следующий день.

Эмгыр выслушал его, не перебивая. Дернул уголком губ в невеселой усмешке.

— Я настолько паршиво выгляжу?

Ваттье придержал за уздцы рвущуюся вперед лошадь и невольно отзеркалил его усмешку. Ответил неожиданно для себя:

— Не настолько. Но предложить вам выпить желание возникает.

— А вы предложите, — посоветовал Эмгыр.

По мнению Ваттье, который в своей жизни уже досыта наобщался с представителями высшего общества, наследнику престола полагалось демонстрировать разницу в их положении и говорить с ним через губу. Такое простое обращение показалось ему... необычным. И кажется, удивления скрыть не удалось — на лице у Эмгыра появилось ироничное выражение:

— Сейчас вы скажете, что у вас ничего нет.

На самом деле у Ваттье было. Собираясь в дорогу, он, хорошо знакомый с местными мерзкими ветрами, которые могли за ночь уложить человека в постель с температурой, прихватил с собой фляжку с назаирским самогоном, настоянным на бадьяне. Он с минуту поразмыслил: алкоголь в делах был опасным помощником, но от человека, которого он собирался поить, требовалось только трястись в карете, не умереть и, может быть, немного подремать, если удастся... А потом достал флягу и протянул ее Эмгыру. Наблюдавший за ними кучер милостиво придержал лошадей.

Эмгыр прищурился, разглядывая красовавшегося на фляжке серебряного журавля с камнем в лапе — фамильный герб графов де Ридо — открыл, отпил, резко зажмурился. Ваттье едва удержался от смешка — бадьяновый самогон всегда пробивал с непривычки. Эмгыр сморщился, сделал еще глоток и протянул флягу обратно.

Ваттье покачал головой.

— Оставьте себе. Вам, кажется, сейчас нужнее.

Эмгыр пожал плечами, положил флягу рядом с собой и откинулся на спинку сидения. Его лицо явно расслабилось. И Ваттье рискнул.

— Что случилось у вас с мэтром Вильгефорцем? На вас напали? Ваша рука...

Эмгыр вар Эмрейс прикрыл глаза и сделал долгую паузу.

— Ничего особенного. Несчастный случай, — сказал он наконец, когда Ваттье уже успел решить, что ему не ответят. Потом еще помолчал и бросил на Ваттье хитрый взгляд искоса. — А глаз Вильгефорцу, если вам интересно, подбил я. Кажется, мы должны были гнать, — он похлопал ладонью по фляге рядом с собой. — Я выдержу.

Ваттье ухмыльнулся и пришпорил коня. Кивнул кучеру, обгоняя карету. Тот взмахнул поводьями: «ннно!» И они понеслись по ночной дороге.

Только вырвавшись вперед на полсотни шагов, Ваттье позволил себе рассмеяться. Этот наследник ему нравился.

Небо на востоке едва посветлело, когда пейзаж вокруг изменился. Появились холмы, а на холмах — деревья. В низинах стоял туман. Ветер поутих, небо затянуло тучами. То тут, то там дорога начала ветвиться, показались редкие огоньки деревень. Потянулись ряды яблонь, увешанных разноцветными яблоками. Одна из таких яблонь — большая и старая, окруженная опавшими красными плодами — означала для Ваттье границу столичного региона, и, когда они проехали мимо, он велел снизить скорость. На пустых и прямых, как натянутая над землей веревка, дорогах Геммеры они успели нагнать время. Какими бы благодушными ни казались раскинувшиеся вокруг пейзажи, приближаясь к столице, следовало быть осторожнее. Слишком часто тут встречались патрули, быстро летящая карета могла вызвать подозрения. У Ваттье были готовы все необходимые пропуска, но привлекать лишнего внимания он все равно не хотел.

К этому времени на дороге стали попадаться и другие повозки. Кто-то вез муку в пекарни, кто-то — молоко и свежие яйца на рынки. Сонные хозяева повозок хмуро провожали их взглядом. Пока их было немного, но к городу должна была подъехать целая река. Показались и первые патрули — они стояли вдоль дороги, по двое или по трое, на конях и при оружии. Дорогу они рассматривали с предрассветной леностью, которой Ваттье от них и ожидал — но, проезжая мимо, он все равно невольно ощущал напряжение.

Отъехав на почтительное расстояние от очередного такого патруля, Ваттье поравнялся с каретой.

— Успеваем к сроку, — сказал он кучеру. Тот согласно кивнул. — Если среди охраны будут сыскари, я тебе кивну. Тогда молчи, как рыба, и не привлекай внимания. Показал бумаги — проехал. Мол, ничего интересного. Тогда они не полезут в карету.

— Вы же понимаете, что никто не узнает меня в лицо, — подал голос Эмгыр. Ваттье искренне считал, что наследник спит.

— Да, но если вас остановят до выяснения обстоятельств, легче нам от этого не будет, — ответил он, обернувшись. Эмгыр чуть выглядывал из окошка. В рассветных сумерках его черные волосы казались сизыми.

— Как я понял, у вас есть все необходимые документы.

Ваттье с кучером переглянулись.

— Стража уполномочена останавливать экипажи, если они показались подозрительными. Неважно, есть у вас разрешение или нет, — постарался объяснить Ваттье. — Мы едем утром, потому что в большом потоке им будет не до того, чтобы проверять каждую повозку. Но если у них за что-нибудь зацепится глаз, то будет неважно, есть ли у нас какое-то право. Особенно если там окажутся люди из политического сыска. Им надо постоянно ловить предателей, чтобы показывать императору, что он не зря им платит. Загребут — и не докажешь ничего.

Эмгыр удивленно поднял брови.

— Но ведь они тоже перед кем-то отчитываются.

— О да, только не перед нами. Поэтому главное — не высовываться. У ворот таких карет, как ваша, будет много, — Ваттье помолчал и решил добавить. — Лучше для дела, если вы вообще не будете показываться.

Эмгыр покорно скрылся внутри кареты и даже штору опустил, но у Ваттье осталось неприятное ощущение, что до конца его убедить не удалось.

В затор они встали задолго до подъезда к воротам Нильфгаарда. Ожидающая на дороге толпа состояла не только из крестьян с мукой — появились пара пригородных карет со спешащими в город чиновниками, краснолюды с тяжелой длинной телегой, специально укрепленной, но все равно гнувшейся под тяжестью металлических пластин. Все оживленно обсуждали цены, места на рынке, делились прошлым опытом и гадали о препятствиях, которые ждали их на подъезде к городу. Великая столица империи раскинулась впереди под дождливым небом. Башни, устремленные вверх, не блестели.

— Развернули в прошлый раз вот просто так! Печати им не понравились.

— Я те говорю, никакого у него тика не было, это он тебе на взятку намекал.

При приближении Ваттье разговоры прекращались — один и налегке, он явно был не их поля ягодой. В лучшем случае, курьер, в худшем — шпик.

Когда показались ворота, Ваттье намеренно отстал от кареты. Теперь они были каждый сам по себе — вместе они привлекли бы больше внимания. Въехав в город, они все равно должны были расстаться. Карета ехала к канцлеру, а у Ваттье не было повода там светиться.

Стража у ворот работала споро, очередь двигалась быстро — как ни крути, а Нильфгаард нуждался во всем этом молоке и яйцах. Ваттье присмотрелся — на первый взгляд сыскарей среди проверяющих не было. Те обычно стояли в стороне и в досмотре не участвовали — только заворачивали одним движением руки вызвавшие подозрения экипажи в сторону от ворот для тщательного обыска.

Ваттье поймал на себе словно случайный взгляд кучера, покачал головой. Увидел у того на лице неподдельное облегчение. Иметь дело с сыском не любил никто. Если они способны были отправлять на плаху аристократов, то простой человек, попав к ним, и вовсе мог сгинуть с концами — и спросить никто не придет.

Тучи над городом сгустились, а ветер совсем пропал. Стало душно, как перед грозой. От взвеси тумана было тяжело дышать.

— Сколько еще ждать, — застонали вокруг.

— А чего хоть все ищут-то? — спросил краснолюд, сидевший на козлах большой повозки.

— Крамолу против государя императора, — негромко ответили ему. — Листовки всякие, книжки.

Ваттье, не отрываясь, смотрел на ворота. Стражник пропустил телегу, груженную огромными белыми капустными головами, и махнул рукой кучеру: подъезжай.

Ваттье тоже толкнул лошадь каблуком в бок, объезжая соседей справа. Восседавшее на ящиках с урожаем семейство из матери и двух дочерей посмотрело на Ваттье неодобрительно, но связываться они не решились. С новой точки Ваттье было видно, как впереди, у ворот, кучер протянул стражнику бумаги. Тот взглянул, вернул обратно — но вместо того, чтобы махнуть рукой, пропуская, указал на карету. Кучер замотал головой и наклонился к стражнику, чтобы объясниться с ним на ушко. Стражник решительно отверг его поползновения.

— Открывай и показывай, — велел он. — Взяли моду ездить с закрытыми каретами. Может, у тебя там контрабанда? Пять ящиков туссентского «Эст-эста»?

Ваттье лихорадочно соображал, как отвлечь внимание на себя. Черт с ним, если его заберут, ну посадят на сутки, возможно, начальство его даже вытащит... Но не кричать же «позор императору»?

И тут штора на окне кареты отодвинулась, и изнутри донесся хорошо поставленный голос, чуть сильнее растягивающий слова на эльфийский манер, как это было принято у аристократов:

— Какого дьявола мы стоим? Я с вас шкуру сдеру, если опоздаю. Запиши имя кретина, который там мешается, и проезжай! Или сейчас я...

Стражник отскочил от кареты, как ошпаренный. Быстро махнул — проезжайте. Посмотрел на кучера с какой-то укоризной: мол, предупреждать надо. Кучер пожал плечами и цокнул языком, понукая лошадей.

Ваттье завороженно смотрел, как карета въезжает в ворота.

— Эй, ты тут так и будешь на проходе стоять! — крикнули сзади и заворчали тише. — Сначала лезут, потом стоят...

Ваттье выдохнул и двинул лошадь вперед.

***

Нильфгаард, столица империи, только начал просыпаться — возвращались с уловом рыбачьи барки, застучали копытами по мостовым первые экипажи, распахнули двери магазины, зашумел люд на торговых площадях — а герцог Ардаль аэп Даги, великий канцлер империи, уже успел встать. Накинул на плечи тяжелый, расшитый золотом халат — его справили для канцлера лучшие портные столицы, обшивавшие только императорский двор. Выпил лимонной воды из хрустального графина, стоящего у него в спальне — пробка музыкально звякнула о горлышко, когда он возвращал ее на место. И с тоски сходил на половину своей младшей дочери Эйлан, чтобы узнать от сонной служанки, что госпожа с вечера не возвращалась.

Когда его застал тусклый рассвет, Ардаль, заложив руки за спину, вышагивал по галерее, соединявшей его спальню и кабинет. Высокий арочный потолок украшала лепнина, в расположенных между окнами нишах стояли статуи из агата, оттенявшие белизну стен. Окна галереи выходили на парк. Если бы не пожелтевшие ныне громады деревьев, затянутые утренним туманом, из этих окон можно было бы увидеть стоявший на Королевском холме императорский дворец. Канцлер Ардаль аэп Даги был в империи не последним человеком.

В который раз дойдя до своих покоев, канцлер развернулся. Мягкие домашние туфли из кожи василиска неслышно ступали по мраморной плитке пола. Он не мог спать, и усидеть на месте он тоже не мог.

Бессонница мучила канцлера последние несколько дней. Он лежал среди подушек и красочно рисовал в своем воображении, каким образом весь их план может пойти не так.

Последний раз, насколько Ардаль помнил, бессонница одолевала его два года назад, после ареста маршала империи Таррана вар Лордеена. Чувство безопасности, которое всегда окутывало дворец канцлера, испарилось тогда в мгновение ока. Ардалю стали чудиться шаги в коридорах и на лестницах. Лишившиеся работы слуги Лордеена рассказывали, что за ним пришли ночью: отряд солдат, возглавляемый следователем императорского сыска. Вытащили прямо из постели и, даже не дав одеться, повели на допрос. Его обвинили в замышлении против императорской власти. Судили быстро, казнили на площади.

Не то чтобы такие дела были редкостью в последние годы. Столица постоянно гудела от новых и новых политических скандалов: то заговор студентов вскроют, то подпольное книгопечатание. Но в этот раз стрела пролетела слишком близко к Ардалю аэп Даги. В первый раз сыск протянул клешни настолько высоко. Тарран вар Лордеен был частью ближнего круга императора, он проявил себя в метиннской кампании, он часто бывал у Ардаля дома. Они ездили вместе на охоту. Семья Лордеена гостила у него в загородном поместье. Сыновья Лордеена служили с его сыновьями.

Да, Тарран любил поговорить о политике — но кто не любит, после пары-то рюмок крепленого вина?

После его ареста потянулись допросы и обыски в кругу его знакомых, зашелестели доносы, забегали по домам люди в серых мундирах. Ардаль ждал, что придут и за ним. Он задействовал все свои связи, стараясь повлиять на ситуацию, отвести от себя подозрения, но императорский политический сыск оставался непроницаем для людей со стороны. В какой-то момент он думал даже уехать за город, но удержался — что может быть подозрительнее, чем бежать в такое время?

За ним не пришли. Лордеена казнили, а через неделю после этого маршал Горонви вар Коэдели заговорил о том, что политика императора повернула не туда.

Была середина Йуле, и ветер нагонял с моря облака, укутывая город серым покрывалом, сквозь которое едва-едва проглядывало солнце. В этом бледном свете все казалось зыбким и неопределенным.

Они сидели в восточном кабинете — дорогой, цвета метиннской лазури, шелк, которым были обтянуты стены, казался выцветшим. Только что отыграли партию в гвинт, слуги убирали со стола, из игроков остались только они с Коэдели. Маршал сидел, уперевшись ногой в низкий малахитовый столик, усыпанный золотыми монетами, которые он только что проиграл. Он любил поднимать ставки и громко комментировал тех, кто решал отступать. Проигрывал он легко, легко расставался с деньгами, и всегда подбивал канцлера на более рискованную игру.

Дождавшись, когда слуги унесут последний поднос, Коэдели выпрямился в кресле и придвинулся к сидящему напротив канцлеру.

— Дайте мне урок истории, Ардаль. Разве древние рода Нильфгаарда не имели право свергать императора, который был им не по нраву, и ставить нового?

Вопрос был задан по адресу: сам Коэдели представителем древнего рода не был — он пришел на вершину власти двадцать лет назад, вместе с императором. А вот канцлер был — его дед служил при императоре Торресе, от него получил землю у Королевского холма. Именно тогда начала закладываться основа нынешнего богатства семьи Ардаля.

Канцлер невольно огляделся в поисках того, кто мог бы их подслушать. Коэдели заметил его жест. Усмехнулся жесткой усмешкой.

— Боитесь говорить? Мы все боимся. Сказать слово, которое станет поперек горла императору. Понимаю. Кровь Таррана еще не высохла на плахе.

Он придвинулся еще ближе и сжал кулаки. Посмотрел на канцлера взглядом человека, который тоже давно не спал — вот только думал о другом.

— Думаете, император борется с теми, кто выступает против него? Тарран был верен ему. Я это знаю. Вы это знаете. Император борется с теми, кто достаточно силен, чтобы его напугать. И кто, на ваш взгляд, следующий? — Коэдели откинулся на спинку кресла и развел руками вокруг.

После ареста Лордеена Ардаль аэп Даги перестал чувствовать себя в безопасности у себя дома, но теперь он впервые ощутил, что этот дом сам по себе может стать источником опасности. Лордеен не был предателем. Он был богат, силен и влиятелен. Кто мог сказать, в какой именно момент императору, еще недавно осыпавшему его милостями, это надоело?

— Пора признать, — давил маршал, — императору не нужны люди, которые будут держать империю на плаву. Ему нужны те, кто будет лизать ему зад. Наступило время серых людей. Надо выбрать. Отказаться от всего, что у нас есть, чтобы перестать казаться угрозой для императора. Или использовать то, что мы имеем — и этой угрозой стать.

Это могла бы быть провокация — вот только Ардаль аэп Даги провел с маршалом Коэдели несколько лет за одним столом в Совете, и, что еще важнее, несколько лет за одним карточным столом. Если бы маршал в чем-то его подозревал — он бы завалился сюда с ротой солдат, которая перетоптала бы все ковры, и рычал бы угрозы и обвинения, пока жертва не призналась бы во всем на свете, лишь бы прекратить этот шум.

Нет, маршал понимал: политика императора несла опасность для них обоих. Ардаль был с ним согласен. В нынешних обстоятельствах никто из них не выиграл бы, сдав другого — даже то, что к тебе вообще обратились с предложением вступить в заговор, могло стать меткой. А еще Коэдели, конечно, рассчитывал на то, что денег у канцлера хватит, чтобы оплатить хоть три подобных мероприятия.

Чего маршал, расписывая свой план действий, не знал и знать не мог — так это того, что у Ардаля аэп Даги имелся в рукаве один козырь, который мгновенно уравновесил их силы в этом заговоре. За Коэдели стояла армия, верные ему солдаты. Но у канцлера был безопасный кандидат, которого можно было посадить на трон. Эмгыр вар Эмрейс, наследник императора Фергуса, свергнутого двадцать лет назад.

Сейчас, по прошествии этих двадцати лет, Ардаль осознавал, что это было одно из лучших его вложений за всю жизнь. Когда превращенный в нелепое чудовище принц добрался до загородного поместья, в котором Ардаль с семьей пережидал волнения, и попросил помощи, канцлер решился укрыть мальчика. Он оставил принца в убеждении, что верен его семье. Помог ему найти специалиста по проклятиям, а потом и перебраться на север, снабдив деньгами на первое время. Таким образом он закидывал ниточку на будущее. На всякий случай. Канцлер часто делал вещи на всякий случай.

У Коэдели нашелся контакт — магик Вильгефорц — который помог установить связь с наследником. Два года осторожной переписки, совместного утрясания деталей плана, намеков, разговоров, оказанных услуг, найденных компроматов, и вот их план выходил на финальную стадию — Эмгыр вар Эмрейс должен был ехать по дорогам оставленной им много лет назад империи прямо домой к канцлеру.

Именно это и не давало канцлеру спать.

Еще несколько раз он прошелся по галерее, а потом все же отправился в кабинет. Но тишина, мягкий полумрак и любимое кресло, в которое он опустился, не смогли его успокоить. Он встал и подошел к окну.

Это все маршал, конечно. Сам он любил рисковать и вечно подбивал других. Решение принималось в последний момент. Открыть портал на территории города значило даже не рискнуть, а практически пригласить сыск к себе: магики, работавшие с ними по контракту, мониторили подобную активность. Ардаль предлагал доставить наследника в свое загородное поместье, подержать его там.

— Нет, — отрезал Коэдели. — Возить его туда и обратно — в два раза опаснее. А в вашем дворце можно бешеную мантикору спрятать, будут искать — не найдут.

Тогда Ардаль позволил себя убедить. Но теперь собственный дом казался канцлеру ловушкой. Ловушкой, в которую привезут приманку и захлопнут... ловушки так, конечно, не работали, но канцлеру было все равно. Если, не приведи Великое солнце, Эмгыра здесь найдут, просто по случайности или неосторожности, или, не дай Великое солнце, к нему заявятся эти обнаглевшие сыскари, которым и повестка не нужна, чтобы входить в дома приличных людей, то герцогу Ардалю не спастись. Мысль о том, что тогда он сдаст и союзника, даже не грела — не потому, что он был слишком благороден, а потому, что его всегда интересовала только своя собственная судьба. Какая разница, полетит ли с плеч голова маршала после того, как с плеч полетит его собственная голова...

Резко вспомнив о том, что де Ридо говорил не подходить к окнам без повода, канцлер отпустил штору. Потом сообразил, что речь шла только об окнах, выходивших на улицу, а не в парк, но от окна все равно отошел.

Интересно, каким вырос Эмгыр? Ардаль помнил его мрачноватым и упрямым ребенком. Фергус был с ним в меру строг и требователен, растил настоящего наследника. Но каким он стал теперь, после двадцати лет скитаний, особенно учитывая... Вильгефорц уверял, что проблем с проклятием больше нет. И хорошо. В любом случае, человек, который не был в империи столько лет и не имел представления о том, как тут все устроено, сколько бы его там раньше ни учили, будет обязан прислушиваться к ним — членам императорского Совета.

Канцлер настолько погрузился в свои мысли, что упустил стук копыт по парковой дорожке. Только хлопнувшая внизу дверь вырвала его из раздумий. Он бросился к двери, но, уже взявшись за ручку, остановился, одернул себя и вышел вниз, исполненный достоинства.

Двойка лошадей, запряженная в неприметную карету, устало качала головами и рыла копытами мягкий грунт площадки перед боковым подъездом.

— Воды им и поспать, — указывал прибежавшему на стук копыт конюшему канцлера кучер, выглядевший не лучше своих лошадей — усталый и весь в пыли.

Канцлер спустился по ступеням невысокого крыльца. Увидев его, слуги низко поклонились.

— Господин де Ридо велел передать, — сказал кучер не разгибаясь, — что все остается в силе. Отчет от разведки уйдет сегодня на стол императору.

Канцлер растерянно кивнул. Да, конечно, отчет, Совет... Все его внимание занимала черная карета, дверца которой открылась.

Из кареты вышел мужчина в мятом костюме. Спрыгнул на землю, не дожидаясь, что кто-то подаст ему руку. У мужчины была ужасающая северная борода, не скрывавшая впалых щек, взлохмаченные грязные волосы, распахнутый дорожный камзол, который полагалось носить застегнутым на все пуговицы. Одну руку он прижимал к груди — и, кажется она была подвязана одной из этих нелепых тряпок. Неужели сломана? Темные глаза скользнули по фигуре канцлера — от домашних туфель до расшитого ворота халата, остановились на лице, с которого Ардаль попытался стереть удивление, когда понял — никакого другого наследника из кареты не выйдет.

Чтобы скрыть замешательство, он поспешно поклонился. И это то, чего он ждал и ради чего рискует жизнью? Письма, которые передавал им Вильгефорц, создали у него другое представление о наследнике. Они были написаны прекрасным почерком и прекрасным слогом, и Ардаль представил себе что-то вроде молодой версии императора Фергуса — строгого и сдержанного нильфгаардского аристократа, просто созданного, чтобы сидеть на троне и излучать достоинство. Думать о том, что скажет маршал Коэдели, увидев этого человека, он не хотел. Он рассказывал маршалу, что принц получил отличное воспитание, обучен этикету. Нужно только усадить его на трон — а сидеть на нем его уже учили. Но, видимо, он недооценил тлетворное влияние цинтрийских дикарей. А ведь он знал, что они едят руками, а суп зачерпывают хлебом...

— Рад... приветствую вас на родине, ваше императорское высочество, — пробормотал канцлер, выпрямляясь. В конце концов, если уж на него упала такая ноша, его дело вести себя достойно. Наследник шагнул вперед.

— Прошу вас, — произнес он с чистым нильфгаарским акцентом, который резко контрастировал с его внешним видом, — не надо кланяться. Вы мой самый верный друг. Я бы с большей радостью обнял вас, но боюсь, что я не в той кондиции для этого, — он обезоруживающе улыбнулся, указывая на свою неподобающую одежду здоровой рукой.

— Для меня честь служить вашему высочеству, — ответил Ардаль машинально, бросив на наследника еще один взгляд. Если мысленно стереть с его лица страшную дикарскую бороду, выходило, что на Фергуса он вполне будет похож. Профиль ему достался фамильный, с золотых монет, это еще в детстве было видно... Канцлер держал наготове пару старых дворцовых слуг, готовых показательно узнать принца, но всегда лучше, когда правда видна всякому глазу.

— Не уверен, что смогу когда-нибудь достойно отблагодарить вас, Ардаль, — продолжил принц очень тепло, остановившись перед ним. — Двадцать лет назад вы приняли у себя опасного изгнанника. И вот снова вы рискуете, чтобы мне помочь.

— Наши семьи издавна связаны вассальной присягой. Еще мой дед держал стремя вашему деду в битве за Виннеберг. Служба сюзерену — долг аристократа, — ответил Ардаль и снова поклонился — теперь стараясь скрыть, как польщен. Согнувшись в поклоне, Ардаль получил возможность оценить, что одежда на наследнике вообще-то явно с чужого плеча. Разогнувшись, он окинул взглядом его лицо и разглядел, что тот выглядит жутко уставшим. Еще бы, он ведь ехал сюда с самой Геммеры всю ночь.

— Надеюсь, что я смогу и лично заслужить вашу верность, — улыбнулся Эмгыр вар Эмрейс. Улыбка его показалась Ардалю самой открытой из всех эмрейсовских улыбок.

— Ваше высочество, — заверил он, окончательно согретый в лучах монаршей милости, — моя верность принадлежит вам с этой минуты. Пойдемте в дом. Вам надо привести себя в порядок. Что с вашей рукой?

По лицу принца пробежала тень.

— Возникли непредвиденные сложности при пересадке, и я неудачно упал и сломал запястье. Боюсь, это сделает меня еще бесполезнее для нашего плана...

— Ну что вы! — немедленно возразил Ардаль. Какой культурный и скромный мальчик. Все-таки породу не сгубить. Привести его в порядок — и будет прекрасный материал для парадных портретов, чего еще хотеть от императора? — Мы перестроим план, с учетом... без вас ничего бы не имело смысла... сейчас у нас есть шанс восстановить...

— Я надеюсь, что мне выпадет случай отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, — твердо отвечал принц.

Будет, будет, мой мальчик, подумал Ардаль — и пожалел, что всего этого диалога никто не слышит. Нет, все-таки принять у себя наследника престола было хорошим решением. Личная признательность императора после поможет получить пару козырей в борьбе за влияние с Коэдели...

— Ваше императорское высочество, — Ардаль чуть замялся. — Вам нужна горячая ванна и отдых. Кто осматривал вашу руку?

— Наш с вами друг Вильгефорц. Он сказал, что сделал все, чтобы ускорить мое выздоровление.

— О, думаю, ему можно верить. Не буду тогда посылать за доктором, чтобы избежать лишних глаз.

— О да, не стоит, — согласился принц. — Мы действительно можем верить нашему другу Вильгефорцу...

Когда Эмгыр скрылся в отведенных покоях, Ардалю пришла в голову некая мысль. Он позвонил горничной.

— Передай госпоже Эйлан, чтобы она спустилась к завтраку.

Девушка низко присела и ответила, не поднимая глаз:

— Госпожи Эйлан нет дома. Она уехала вчера вечером на чтения.

Ах да, и правда. Ардаль нахмурился.

— Пусть за ней пошлют карету. Она мне нужна сегодня здесь и как можно быстрее. Если я уже уеду в Совет, то... — он задумался. Матримониальные инстинкты, проснувшиеся в нем при виде столь славного молодого человека, велели как-то намекнуть дочери на возможности брака, но... такие вещи Ардаль предпочитал пускать на самотек, ничего ровным счетом в них не понимая. — Нет, ничего. Просто пусть передадут, чтобы ехала домой.

Впервые за долгие месяцы канцлер Ардаль аэп Даги с большой радостью собирался на службу.

***

К тому времени, как Ваттье прошел контроль и въехал в город, черный экипаж, запряженный двойкой лошадей, уже скрылся из виду. Наследник престола уехал в сторону богатых районов, утопающих в зелени садов и парков. Ваттье подзуживало проследить за ним до места назначения, убедиться, что все в порядке, но разведчику там делать было нечего, если только у него не было знатной любовницы. И Ваттье взял от ворот на восток, в сторону Брин Глеана, холма, вершину которого венчал Сенат.

Район, в который он направлялся, выделялся среди других мест в городе прежде всего чинной тишиной. Здесь не было слышно гомона торговцев, оживленных разговоров покупателей. Не было прогуливающихся матрон с детьми и вечно спешащих подмастерий. Никто здесь ничего не изготовлял, не привозил и не продавал. Люди, заполнявшие величественные здания, стоявшие на склонах Брин Глеана, вершили судьбы державы. Или, во всяком случае, были уверены, что дела обстоят именно так.

Здесь находились Императорское казначейство, Императорская канцелярия, Императорский архив и другие важные учреждения с обязательной приставкой «императорский». Между зданиями сновали молчаливые курьеры, а у дверей торчали люди с мрачными лицами — просители, дожидавшиеся своей очереди. В обеденный час из всех зданий на улицу высыпали группы мужчин в черных камзолах и расходились в разные стороны в поисках таверн и рестораций. По скорости шага можно было понять, насколько высок был ранг чиновника: те, что пониже рангом, шли быстрым шагом, те, что повыше, никуда не спешили.

С восточной стороны Брин Глеана, почти у самого его подножия, стояло небольшое здание, табличка на фасаде которого гласила «Департамент управления малыми водными ресурсами». Чем департамент занимался, никто толком не понимал, поэтому ни просителей, ни курьеров рядом с ним никогда не было. Только немногие посвященные — в основном те, кто непосредственно здесь работал — знали, что здесь расположена штаб-квартира имперской разведки.

Несколько последних недель, проведенных в Назаире, Ваттье старательно подгонял реальность под свой отчет о напряженной обстановке. Спокойной провинцией Назаир не был никогда, и было вполне закономерно, что Сенат не хотел давать денег на его завоевание — вместе с серебряными рудниками и синими розами частью империи стали и горные кланы, у которых была долгая традиция конфликтов с центральной властью. Гордые и упрямые, подчинявшиеся только собственным обычаям, они уходили в горы, стоило им на что-то обидеться — а обижались они часто — запирались в многочисленных замках и нападали оттуда на торговцев. Пока Назаир был отдельным королевством, местная аристократия просто закрывала глаза на происходящее, но теперь с этим приходилось справляться наместнику и местному отделению разведки. К счастью, между собой кланы тоже не сильно ладили, они бесконечно интриговали и заключали союзы друг против друга, в том числе с нильфгаардской администрацией. Это позволяло сохранять баланс, и поэтому никакой реальной угрозы бунта в Назаире не было.

Но Ваттье очень постарался создать впечатление, что угроза есть. Активизировал внедренных в разные группы интересов агентов, пустил дезинформацию о готовящихся провокациях, слил одним компромат на других — в общем, усердно помешивал Назаир ложкой, пока тот не начал закипать. В замках аристократов заговорили о национальной гордости. Кланам намекнули, что их могут прижать к ногтю. В приемной наместника появились подозрительные личности с севера. Все это не должно было на самом деле привести к взрыву, но любой, кто взглянул бы в сторону Назаира, подумал бы иначе.

Разукрасив созданную им же картину черными красками, Ваттье отправил отчет в столицу вместе с прошением об отпуске. И буквально накануне получил разрешение. Теперь он планировал вести себя, как человек, приехавший в отпуск. А всякий человек, приехавший в отпуск, первым делом хочет получить на него средства.

Ваттье потребовался почти час, чтобы обогнуть холм по то забирающим вверх, то сбегающим вниз улицам. Кто-нибудь то и дело лез под копыта его лошади, а экипажи, пытаясь разминуться на узких улицах, устраивали заторы. Ваттье подсчитал, что Эмгыр, должно быть, уже успел принять ванну и лечь спать. Он сам чертовски устал. Дождевая туча, застывшая над холмом, лежала на голове Ваттье, как ватная подушка.

У департамента царила привычная тишина. Ваттье отдал лошадь конюху в небольшой полупустой конюшне. Внизу на конторке сидел знакомый Ваттье младший офицер. Они поздоровались, перекинулись парой фраз — нильфгаардцы любили слушать, что погода повсюду хуже, чем у них, и Ваттье живописал холодные ветра Геммеры, переселив их в Назаир.

— Казначей на месте? — поинтересовался он, кивнув в сторону коридора, в котором располагался кабинет казначея и архив.

Офицерчик кивнул.

— И даже наличность имеется.

— Тогда я пойду, а потом отдыхать, — собеседник покивал с уважительной завистью, и Ваттье уже было направился в сторону коридорчика, когда тот добавил:

— Да, и зайди к М. Сказал, что как только приедешь.

Сонливость, которая свалилась на Ваттье по дороге сюда, как рукой сняло. Он кивнул, решив не уточнять, и пошел к казначейству, пытаясь лихорадочно сообразить: что, черт побери, М от него понадобилось?

Мейрик вар Маурбрин, которого подчиненные, а затем и вся столица уважительно прозвала «господин М» — за манеру подписывать служебные документы одним инициалом — возглавлял разведку уже пятнадцать лет. Заступив на должность во времена последних завоевательных войн, М сумел превратить полупрофессиональную сеть аристократов-авантюристов в четкую организацию. Сменились методы. Теперь вместо того, чтобы тратить месяцы, совращая чью-нибудь жену ради одного непроверяемого слуха, они анализировали открытые источники, внедрялись в структуры вероятных противников, действовали не только по наитию, но и по правилам. Импровизация по-прежнему была в ходу, но на нее оставалось больше сил. Военная разведка разрослась в большую сеть, опутавшую континент. Ее агенты сидели даже в Ковире. В том, что последние годы натянутые нити сильно провисли, его вины не было.

Выглядел господин М неброско: носил старомодные костюмы, добродушно улыбался — ни дать ни взять старый сухонький дядюшка, приехавший в гости из провинции. Но репутацию при этом он имел человека, который никогда ничего не упускает и любого может раскусить без всяких угроз и пыток. У него была отличная память, наметанный глаз и чуйка на слабые места. Он помнил все, что ему врали, и мог поймать на самой незначительной детали — а потом он писал отчет о раскрытом деле, а тебя приговаривали молоточком по темечку.

Это был единственный человек, с которым Ваттье бы не хотел выходить на прямое противостояние. И вот он вызывал Ваттье на ковер.

В казначействе ему отсчитали положенную сумму жалования: смотрелось прилично, но Ваттье даже не пытался делать довольное лицо — вряд ли казначею было дело до того, с каким видом у него берут деньги. Зачем он мог понадобиться М? Отчет? Личное задание? Просто захотелось, черт подери, поболтать? Ваттье знал: когда имеешь дело с М, любая названная причина может оказаться лишь поводом пощупать тебя и найти нитку, за которую можно потянуть и распутать все твои тайные делишки.

Поднимаясь по скрипучей лестнице на третий этаж, Ваттье перебрал в уме все самые тонкие места своей легенды. На третьем этаже царил густой полумрак и пахло пылью и старым деревом. В нише узкого окна в конце коридора лежало с десяток свечных огарков и стояли три стакана — разного размера и формы. Дверь в кабинет М была плотно прикрыта. Ваттье напустил на себя скучающий вид, постучался, немного подождал и вошел.

В кабинете М было, как всегда, темно: два окна в западной стене комнаты плотно закрывали темные шторы. Ваттье ни разу не видел эти окна открытыми, но смутно предполагал, что они выходят на внутренний двор. М привык работать в тени и секретности. Темнота пожирала пространство достаточно большого кабинета, пряча от постороннего взгляда стоящие вдоль стен шкафы. Пламя свечи отвоевывало у нее только стол, стул, ближайшие книжные полки и полукруг света перед столом, в который Ваттье и вошел.

М дописывал что-то в самом низу листа, уже испещренного маленькими ровными буквами. Стол вокруг него был занят кучей перьев, карандашей, статуэток и пресс-папье, расставленных по какому-то только их хозяину ведомому принципу. Не отрываясь от письма, он жестом попросил Ваттье подождать, дописал число, месяц, поставил под всем свою размашистую подпись, отложил в сторону и только тогда поднял взгляд. Прежде чем поздороваться, он цепко оглядел Ваттье пристальными зелеными глазами.

— Что, всю ночь ехали верхом?

Ваттье кивнул. Он уже давно выбрал такую тактику для общения с начальником — чем меньше жестов делаешь, тем меньше шансов что-то выдать.

— А выглядите бодрячком, глаза горят, — заметил М почти ехидно. — Я бы на вашем месте просто умирал от желания поспать.

Ваттье чертыхнулся про себя. Эта фраза могла ничего не значить, а могла значить «я вижу, что вы волнуетесь». Дернул уголком губ — мол, заценил шутку.

— Ну ничего, — успокоил М, — это молодость, пройдет.

Ваттье считал, что его молодость уже прошла, пока он бегал по полям гражданских войн, но М обожал подчеркивать свой почтенный возраст и всех, кто был младше хотя бы на год, считал молодежью. Выдержав паузу — паузы тоже входили в его арсенал, но Ваттье был с этим приемом знаком и не собирался нервничать сильнее, чем есть, — М демонстративно потянулся к бумагам, лежавшим на краю стола. Взял лист, положил перед собой, разгладил. Ваттье узнал свой отчет — не столько по почерку, сколько по манере отступать от верха листа, прежде чем начать писать, которую он старательно выдерживал. Если у тебя есть яркая особенность письма, то в нужный момент от нее всегда можно отказаться и кого-нибудь этим обмануть.

— Отчет хороший, подробный, — начал М. Он поглядывал то на бумагу, то на Ваттье, словно пытаясь сличить, мог ли этот человек написать этот отчет. — Сразу видно, какую тщательную работу вы проделали.

Эта фраза Ваттье не понравилась. Тщательную работу он проделал во многих смыслах сразу. У М не было повода подозревать его в подделке фактов, но всегда могла сработать знаменитая чуйка.

— Написано объективно. Даже не поймешь, в чью пользу, то ли наместника, то ли барона фор Штрасса, — прозвучало это утвердительно, но при этом М вопросительно вскинул брови.

— В пользу государства, — буркнул Ваттье слегка обиженно.

— Ну-ну, — усмехнулся М, провел пальцем по документу, выискивая строки. — А скажите, мадам Бальхав уличена в связи с террористической ячейкой «Назаир для назаирцев» на основании чьих показаний?...

Это был первый вопрос. Из двадцати. Или больше. Ваттье сбился со счету, сосредоточившись на деталях — не только ответов, но и вопросов. М любил словно случайно путать фамилии и переставлять местами события. Ваттье старался удержаться в коридоре между подозрительно хорошей памятью на незначительные нюансы и подозрительным равнодушием к важным деталям — и то и другое могло быть трактовано, как... подозрительное.

М хотел знать, кто именно первым предложил горцам объединиться против нильфгаардской администрации. Насколько точна информация, что каждый из кланов может поставить под знамена по пятьсот рыцарей? Насколько вероятно, что действия наместника злонамеренно ведут к обострению ситуации — или это просто глупость? Как вышло, что горец, устроивший поножовщину с нильфгаардским офицером — вроде бы из-за бабы — сбежав в горы, вдруг стал героем ополчения? И правда ли, что ополчение существует, а не просто пара мужиков, напившись водки, машет кулаками в сторону столицы?

Ответы на эти вопросы у Ваттье были. Под каждой из историй лежал фактаж, хоть местами и построенный самим Ваттье. Единственной откровенной липой в этом всем было сообщение от краснолюдского контакта из мануфактур в горах Амелл, что они-де получили и отгрузили заказ на тысячу мечей и доспехов. Но там у Ваттье была выстроена стройная цепочка обоснованных предположений и высоких рисков — мечи эти и доспехи пока нигде не всплыли, но на ум сразу приходили два раза по пятьсот рыцарей, ждущих момента в горах Назаира, у которых эта партия вполне могла осесть.

— Действительно считаете, что может полыхнуть? — спросил М.

Это звучало, как финальный вопрос. Ваттье понадеялся, что этот странный экзамен, в котором экзаменатор пытается то ли обязательно тебя завалить, то ли подтвердить, что ты заслуживаешь самой высшей оценки, наконец закончится. И даже несуществующая краснолюдская сталь тоже, кажется, сошла ему с рук.

— Я написал в заключении в отчете.

М кивнул и — не меняя позы, тона, даже палец не убрав со строк — спросил:

— А вы, выходит, в отпуск собрались, когда у вас такое происходит?

Ваттье не был уверен, есть ли в этих словах упрек, или М продолжает выводить его на чистую воду, но решил ответить:

— Хочу успеть отдохнуть, пока не началось.

— Мм, — понимающе покивал М. — Матушку хотите навестить?

Матушка Ваттье жила на севере столичного региона, и навещать он ее не планировал.

— Н-нет, хочу побыть в столице, — ответил он, чувствуя, что звучит уклончиво.

— Что тут ловить? — удивился М, но заминать тему он явно не собирался. — Ваттье, у вас не иначе как роман?

М смотрел на него с хитрой улыбочкой, и Ваттье понял, что он не отвяжется. Надо было ответить что-то небрежное, сказать, например, что будет пить горькую в каждой таверне города — но эта версия, хорошая для болтовни с дежурными офицерами, показалась ему ужасно неуместной в этом кабинете. М смотрел и ждал. Уголки его губ чуть дернулись, улыбка стала жестче. Он еще не понимал, в чем дело, но чувствовал, что попал. Чем же Ваттье таким планирует заниматься, что не может ответить?

Нужно было что-то дать ему — что-то такое, что естественно было бы не желать обсуждать с начальством. Чтобы он нашел ту кровь, которую почуял, и успокоился. Но как назло, ничего не шло в голову.

— Соскучился по светскому обществу, — сказал Ваттье, глядя чуть в сторону. — Схожу на пару приемов...

Что, в принципе, было чистой правдой. Пусть М считает, что Ваттье в поисках богатой невесты...

— А, — тихо произнес М, откидываясь на спинку стула, посмотрел на Ваттье новым взглядом, от которого нервно засосало под ложечкой. — Понимаю. Светское общество, утраченные контакты с однокурсниками, хорошие связи...

М подобрался, отложил в сторону злополучный отчет.

— Ну ладно, Ваттье. Вы, главное, когда вам в вашем светском обществе начнут обещать, что порекомендуют вас на непыльное местечко в императорской канцелярии, сразу не соглашайтесь, сначала зайдите ко мне. Я придумаю, чем вас занять в столице.

Сначала Ваттье поискал в этих словах угрозу. А потом понял. Агент, пять лет просидевший на бумажной работе в тихой резидентуре в Назаире, почти сорокалетний, пишет красивый отчет с раскрытием целого заговора в провинциях, просит отпуск и собирается повращаться в светском обществе. Разумеется, Ваттье сам на месте этого агента постарался бы не отдохнуть, а убраться подальше, пока не началось. Подергать за ниточки и устроиться — ну разве что не в канцелярию, куда-нибудь вот в военное казначейство... М решил, что Ваттье надеется сменить работу.

Ваттье осознал, что на его лице наверняка читается недоумение, и постарался сделать вид, что так и было задумано. Он перевел взгляд на М, виновато улыбнулся.

— Конечно, прежде чем принять любое предложение, я бы пришел к вам, хотя бы предупредить. — Звучало наигранно, как заверения человека, который точно не пришел бы, но и пусть. Пусть М считает, что поймал его на нелояльности конторе. Пусть что угодно считает, кроме правды.

М проследил за этой клоунадой с неприкрытым скепсисом.

— Конечно, Ваттье, конечно, — он покачал головой. — Ну ладно, идите отдыхайте.

Ваттье вышел из кабинета М, как выходят из логова хищника, который мог бы тебя съесть, но решил повременить. Еле справился с желанием не поворачиваться спиной к двери, и спокойно, насколько мог, спустился по лестнице — контролируя каждое движение, как обычно делают пьяные, пытающиеся казаться трезвыми. Напоминая себе на каждом шагу, что надо вести себя, как нормальный человек, уходящий в отпуск, Ваттье попрощался на выходе, вывалился на улицу и жадно глотнул воздуха свободы.

На улице по-прежнему было хмуро, но после темного кабинета и этот серый свет резал глаза. Впереди у перекрестка столпилась группа что-то обсуждавших чиновников. Им не было дела до Ваттье.

Ему нужно было обдумать новую легенду — он теперь планировал уйти из разведки. Это наверняка помогло бы прикрыть хвосты. Ведь он и правда планировал из этой разведки уйти, но только в отставку. Уехать домой и жить на обещанную пенсию в две с половиной тысячи флоренов в год. Теперь, если он кому-то вдруг проболтался бы, что планирует привести в порядок крышу фамильного особняка, это можно было бы списать... Но Ваттье слишком устал, чтобы думать об этом сейчас. Сон, отогнанный опасностью, навалился с новой силой. Надо было ехать домой.

А ведь М, подумал какой-то сонный голосок у него в голове, только что, по сути, сказал мне, что хотел бы меня оставить. И готов ради этого на что-то пойти.

Похвалы более серьезной от Мейрика вар Маурбрина, пожалуй, не получал никто.

***

На холм к императорскому дворцу маршал Коэдели поднимался верхом. Его черный нильфгаардец по кличке Варвар был самым известным конем в столице. Люди шарахались при его появлении, чтобы их не сбили на ходу, а потом провожали его взглядом. Маршал купил этого жеребца пару лет назад и ездил с тех пор только на нем, хотя все его ровесники давно пересели в удобные кареты. Но маршал считал, что военный не должен терять выучки. Конечно, он уже давно не был в настоящем бою, а на учениях глушил красным вином вечернюю ломоту в спине — но зато как он смотрелся в мундире, верхом на черном красавце!

Подъезжая ко дворцу, маршал всегда испытывал смутное разочарование. Он до сих пор помнил, как в первый раз въезжал на этот холм в составе дружины нового императора. Дворец возвышался перед ними — высокий, стройный, золотой, как королева захваченного королевства, надевшая все свои самые дорогие украшения. Блистающая и манящая, с короной из острых шпилей, уходящих в небо. Гордая, но уже покорная. В тот день они въехали во дворец прямо на конях, дразня и подначивая друг друга. Подкованные копыта скользили по мраморным ступеням. Горонви вар Коэдели — тогда еще никакому не маршалу, а полковнику кавалерии, лучше всех удавалось удержать коня. Император хлопал его по плечу и смеялся. Они пили лимонную, наливая из фляг в золотые кубки. Здесь, во дворце, на холме, они были на вершине мира. И они знали, что это только начало.

Годы прошли, и теперь дворец казался Коэдели потасканной шлюхой, которая все еще пытается выглядеть соблазнительно — но блеск ее драгоценностей замаран грубыми прикосновениями, корона потускнела, и сколько раз кто попало входил в ее ворота, без чувств и по привычке... Красотку-королеву заездил завоеватель.

«Этого ты хотел?» — вот что хотел спросить у императора маршал в последние годы.

У подъезда дворца, предназначенного для государственных служащих первого ранга, уже стояли кареты. Коэдели поискал глазами экипаж канцлера, но того еще не было. Вероятно, пытался унять дрожь в руках.

Маршал легко взбежал по ступенькам высокого крыльца. Быстрым тяжелым шагом военного преодолел Восточную галерею, не обращая внимания на кланяющихся слуг и вставших в стойку «смирно» гвардейцев. И вошел в зал Альба стремительно, как входил всегда — демонстрируя желание сразиться и победить. Он был единственным из всех членов Совета, кто в этом зале, украшенном знаменами и оружием, действительно смотрелся на месте. Остальные — гражданские и чиновники — в своих темных одеждах терялись среди пышности этих стен.

Маршал раскланялся со всеми присутствующими, особенно тщательно соблюдая протокол с Дервилом Лланегрином, главой судебного комитета императорского совета. Маршал всегда подозревал, что верховный судья его недолюбливает: у него на лице вечно было написано, что Коэдели просто вояка, ничего не смыслящий в управлении государством. К сожалению, именно этот человек был им нужен для закрепления законности переворота, поэтому позволить себе ответного презрения маршал не мог.

Ардаль настаивал на том, что все нужно будет сделать по закону, чтоб в будущем не столкнуться с проблемой легитимности. Утвердить справедливость их претензий, заверить отречение, подтвердить право Эмгыра на престол. А Лланегрин как раз был человеком, который выносил последние решения, оспорить которые мог только император. В прошлый раз, говорил Ардаль, все провернули в спешке и очень мутно, в присутствии одних лишь заинтересованных лиц. Из-за этого в обществе оставались сомнения, которые могли бы вызреть в откровенный протест, не дави император всех сапогом сыска.

Как все было в прошлый раз, Коэдели не знал — во время отречения Фергуса он отрезал путь на столицу войскам, оставшимся верными императору. В праве сильного он не видел ничего плохого. Но решил довериться в этом вопросе канцлеру, лучше него разбиравшемуся во всем этом крючкотворстве.

— Великий канцлер империи, — с непередаваемым сочетанием торжественности и равнодушия объявил церемониймейстер, стоявший у входа в зал.

Легок на помине. Вопреки ожиданиям маршала, Ардаль аэп Даги вошел довольный. И уверенный в себе. Шикарный черно-зеленый камзол сидел на нем идеально. Он вежливо кивнул Коэдели и отвернулся к управляющему финансами, что-то авторитетно заговорил. Интересно, подумал Коэдели, у канцлера что, обнаружились яйца? Или ему с утра кто-то с большим чувством отсосал? Коэдели подавил в себе желание принюхаться к нему — не слышен ли запах алкоголя. Все равно там вряд ли что учуешь, кроме духов.

Церемониймейстер прочистил горло, и опытный слух придворных мгновенно уловил намек. Все поспешили к своим местам. Коэдели положил ладонь на спинку своего стула, взглянул на канцлера — начинаем. Все выпрямились.

— Его императорское величество!..

Император вошел в зал под перечисление всех своих титулов. Мундир кавалерийского полка плотно обтягивал его огрузневшее тело. Он быстро прошел от двери к трону во главе овального стола. Походка у него осталась прежняя, это он сам изменился — несколько лет садился в седло, только чтобы принять построение, за роскошный стол садился гораздо чаще. Гладко бритые щеки устало опустились, мешки под глазами — от старости, такие не убирает крепкий здоровый сон. Коэдели рассматривал императора, выискивая все новые и новые недостатки.

Император сел, оглядел всех тяжелым взглядом. Церемониймейстер ударил жезлом в пол. Начался совет.

На повестке стояли вопросы промышленности, торговли и налогов. Канцлер планировал взять слово после имперского казначея. Он долго изучал отчет о заговоре в Назаире, выискивая точку зрения, с которой он сможет подкрепить картину. Бесконечно пережевывал и проговаривал возможности, как все пойдет не так.

— Прекратите, — оборвал его в конце концов Коэдели, — я все решу. Вы, главное, начните.

Сейчас, правда, канцлер выглядел совершенно умиротворенным: перебирал свои бумаги, слушая вполуха доклад казначея. Имперский казначей был маленький седой человек в вечно нелепо сидевших одеждах — то ворот скосится на бок, то рукав перекрутится. Он затянул долгий перечет всего, что империя планирует получить и что империя планирует потратить — Коэдели был уверен, что всю речь можно было бы сократить до слов «давайте поднимем налоги» и не испытывать терпение собравшихся. Слушал его, кроме Ардаля аэп Даги, только верховный судья. Даже кивал в нужных местах. Коэдели никак не мог его раскусить — правда ему интересно, или только рисуется?

Император сидел, положив руки на подлокотники кресла, и смотрел куда-то вдаль. «Тебе ведь тоже скучно», подумал Коэдели, «скучно слушать эти цифры и перечисления продукции. Вот только ты уже не можешь уйти — туда, вперед, к боям, к победам. Боишься, боишься удара в спину, и что стоит встать, как твое место займут. Нет, я твоих ошибок не совершу, пусть трон греет кто-нибудь другой...»

— Позволю себе важнейшее уточнение, — сказал канцлер, отрывая маршала от размышлений. Сердце у Коэдели забило походный марш. Император перевел взгляд на Ардаля. Тот не дрогнул.

— Озвученная сумма в двести пятьдесят тысяч флоренов не поступит в казну в эту декаду. К сожалению, Ковир затягивает подписание договора о поставке зерна из Назаира. Несмотря на все наши усилия и уступки, на которые мы пошли в вопросах цены и доставки. Наш торговый атташе утверждает, что переговоры были на заключительной стадии, но теперь ему буквально отказывают от дома по различным причинам.

Это была ложь от первого до последнего слова. Ардаль аэп Даги несколько дней назад лично распил по рюмочке крепленого с упомянутым атташе и попросил его задержать подписание договора на недельку. Но рассказывал выдуманную им историю он с должным уровнем озабоченности в голосе, Коэдели даже залюбовался. Вот он — дипломатический корпус.

— Если это попытка продавить нас на какие-то еще уступки, — продолжал Ардаль, — то мы уже начинаем действовать себе в убыток...

— Ковир, — веско прервал его император, — не подписывает договор, потому что ждет, когда ситуация в Назаире изменится. И не просто ждет, а активно помогает.

Он обвел всех присутствующих взглядом. Взгляд сообщал мрачное удовлетворение человека, который оказался прав во всех своих подозрениях.

Коэдели быстро пробежался взглядом по лицам. Император давно считал, что политическое недовольство в Нильфгаарде поддерживается с Севера. Кто из членов Совета верит в реальность этой картины мира? Сидят, строят серьезные лица. Кажется, только глава судебного комитета иронично дернул бровями. Надо же, остались сенатские замашки.

— Отчет разведки подтверждает, что наши дорогие партнеры из Ковира поддерживают сепаратистские настроения в провинциях. Назаирские дворяне собирают армию на деньги ковирских банков, вооружают людей, — император посмотрел на Ардаля так, словно тот лично был виноват в действиях дорогих партнеров. Канцлер впервые отвел глаза.

— Простите, но нужны доказательства...

— Просмотрите отчет, — бросил император резко. — Там полно этих доказательств. Кланы, группы, подпольные организации. Назаир наводнили предатели, которые хотят разрушить страну. И Ковир им платит. Вы лебезите перед ними, а они ждут, чтобы наше зерно сгнило, чтобы скупить его за бесценок с рук назаирских предателей.

Совет молчал, пытаясь переварить услышанное. Пора вступить, подумал Коэдели.

— Да там сидит пара жалких кланов горцев, считающих себя герцогами. Сколько их? Тысяча, две? Я приведу туда армию, и мы за два дня дойдем до гор. Вытравим их из щелей, в которых они попрятались. Альба, Фрундеберг и Венендаль, — он перечислял, загибая пальцы, — и через два дня весь Назаир заговорит по-нильфгаардски. Наперебой побегут сдавать подпольщиков. Ковир уберется с наших земель, поджав хвост!

Когда маршал начал говорить, император обернулся к нему — чуть ли не впервые за утро. Взгляд у него был тот же: тяжелый, внимательный. Он слушал, и Коэдели начал распаляться. На минуту он почти поверил, что план его не удастся: император позволит ему пойти на Назаир — и он, Горонви вар Коэдели, сделает это. Очистит Назаир от предателей, сровняет с землей врагов империи, омоет меч их кровью. Да, много лет назад советы в этом зале проходили именно так: они выбирали цель, обсуждали план атаки — а потом шли вперед, убивали и захватывали, и приносили знамена к ногам императора...

— Коэдели, поубавьте энтузиазм, — резко произнес император. — Здесь пока еще командую я.

Полет оборвался. Маршал остался сидеть ровно, глядя перед собой. Император продолжил:

— В Назаире необходимо усилить наше военное присутствие, — император прикрыл глаза. Коэдели почти видел, как он перебирает войска, которых маршал не называл. — Пусть отправляется геммерская дивизия. У них есть опыт в таких делах. Генерал Дайфрин — надежный человек...

Коэдели не поднимал взгляда, но чувствовал, что на него старались не смотреть. Все складывалось так, как они планировали, он знал, что это сработает, но все равно гадко было дышать.

После окончания совета Ардаль аэп Даги, наплевав на предосторожности, догнал спешившего скорей покинуть дворец Коэдели.

— Вы сыграли просто великолепно, — быстро заговорил он. — Такой точный расчет.

Коэдели взглянул на него с каменным лицом. Он понимал, что нужно улыбнуться, но лицо не слушалось. Он просто кивнул. Канцлер бросил на него озадаченный взгляд, пытаясь разгадать его мрачное настроение.

— Занимайтесь не мной, а Лланегрином, — сухо сказал Коэдели. — Остались считанные дни.

Канцлер кивнул и, найдя глазами судью, отправился наводить мосты. Маршал застыл у огромного окна, глядя, как огромная дождевая туча наползает на дворец.

Как это происходит, думал он — вчера вы прикрывали друг друга, а сегодня боитесь повернуться один к другому спиной? Вчера вы вместе поднимались на самый верх, а сегодня — норовите друг друга оттуда столкнуть?

Тяжелые капли ударили о стекло, вокруг совсем потемнело.

«Ты ждешь от меня удара, император. Значит, я его нанесу. Потому что если не я тебя, то ты меня. Может, ты уже сейчас посылаешь за мной солдат — слишком много внимания я привлек к себе на Совете. Что ты сделаешь потом? Арестуешь меня, казнишь? Наплевав на то, что мы были друзьями? Но ты не успеешь. В отличие от тебя, я не один. Меч над тобой я уже занес. Но ты будешь жить. Мертвый не сможет понять, что он все потерял. А я хочу, чтобы ты понял.

Понял, что ты сам во всем виноват».

***

От стука в дверь молодая темноволосая женщина, спавшая на большой кровати в хаосе из одеял и подушек, тихонько застонала, сморщила нос, но не проснулась. Плотно зашторенные окна в спальне создавали полумрак, в котором, впрочем, все равно было видно, какой бардак оставила здесь прекрасно проведенная ночь. На столе среди вороха набросков стихов и рисунков ютились пустые бокалы и бутылка из-под вина, свечи в канделябре прогорели до конца. Изящные туфельки на каблуке пришлось бы искать в разных углах комнаты, а некоторые кружевные предметы гардероба — собирать по спинкам стульев. Сладко пахло жасмином.

Стук в дверь повторился, уже настойчивее. Спавшая открыла глаза и села на кровати — одеяло упало вниз, открыв обнаженную грудь и хрупкие плечи. От высокой прически, украшавшей ее голову накануне, теперь осталось великолепное гнездо, и отдельные вьющиеся прядки спадали на лицо. Поморщившись, она вытащила из прически шпильку и посмотрела на нее неодобрительно.

На третий раз в дверь постучали с такой силой, что женщина даже подпрыгнула.

— Ну что там? — крикнула она.

Дверь открылась, в нее заскочила служанка. Тут же опустила глаза, присела в реверансе.

— Госпожа графиня, приехал лакей от герцога Ардаля. Велели передать, чтобы госпожа Эйлан немедленно вернулась домой.

Хаос одеял рядом с графиней исторг на свет еще одну женщину. Она была постарше, но острый носик и большие глаза придавали ей вид вечной девчонки.

— Прямо так и сказали? Немедленно? — поинтересовалась она.

— Да, госпожа Эйлан.

— Так. Передай, чтобы меня не ждали, я возьму экипаж графини. Давай, иди, иди!

Дверь закрылась, и Эйлан выскочила из постели. Она тоже была совершенно голая. Запрыгала по комнате, собирая разбросанные по комнате юбки, чулки и корсет. Молодая графиня смотрела на нее с улыбкой, пока Эйлан не обернулась к ней с охапкой одежды в руках.

— Все-таки сначала надо принять ванну.

— И позавтракать, — согласилась графиня.

Выбравшись из-под одеяла, она набросила на плечи длинный шелковый халат и отправилась распорядиться подготовить ванну и подать завтрак. Слуг в доме осталось только двое, поэтому, кроме распоряжений, им вполне могла потребоваться помощь.

Стелла Конгрев, вдова графа Лиддерталя, была вынуждена сократить штат слуг после смерти своего мужа. Лиддерталя даже не успели казнить — да и не факт, что собирались. Но настроения в обществе были такие, что немилости императора хватило, чтобы слечь с нервным срывом. Через неделю у него не выдержало сердце. Все друзья Лиддерталя в ту же минуту стали бывшими, и в доме больше не устраивали ни балов, ни приемов, так что полный штат слуг оказался ни к чему. Стелла то и дело порывалась ходить в гости к особенно близким друзьям, но никого вечно не оказывалось дома, и визиты ей не возвращали. Надо было бы забыть все это и уехать в имение мужа — рядом с имением родителей — заняться сплетнями и вышиванием. Стеллу, едва выбившуюся в люди, эта мысль приводила в отчаяние.

Только Эйлан аэп Ардаль не было дела до опалы, тишины и дешевизны свеч. Рожденная в семье, где с младенчества ее окружали придворные интриги, влиятельнейшие люди и прочая светская жизнь, Эйлан всегда любила места тихие и уединенные, где тебя никто не видит и не слышит, и дом явно больше нравился ей пустым, хотя она старалась не подавать виду, щадя чувства хозяйки. Она утешала Стеллу — прошло не так уж и много времени, пара месяцев, скоро ветер переменится, дорогая; и в ее присутствии в это верилось.

Что ж, в чем-то Эйлан была права: когда все постарались о тебе забыть, ты хотя бы можешь делать что заблагорассудится...

На завтрак удалось раздобыть остатки вчерашнего ужина, которые кухарка, по совместительству горничная, по настоянию графини сервировала на красивых тарелках. Когда Стелла вернулась в спальню, Эйлан уже стояла перед зеркалом, одетая, но в расшнурованном корсете, и пыталась расчесать комок запутавшихся пышных волос. Стелла поставила поднос на стол и принялась помогать любовнице.

Потом они позавтракали. Стелла так и не спросила, зачем Эйлан могла понадобиться отцу с утра пораньше — привыкла не расспрашивать ее о делах, о которых та сама не говорила. Эйлан всегда рассказывала все, что могла. Вместо этого Стелла в тысячный раз сказала:

— Я думаю, может, мне надеть вот то черное платье с жемчужинами, пока я его еще не продала, и поехать погулять по набережной? Мало ли, удастся с кем-то завести разговор...

Под «мало ли» подразумевалось — вдруг почтенная матрона, узнав о том, кто эта милая крошка, с которой она заговорила, не убежит в ужасе, а может, даже пригласит ее на чай.

— Стелла, поверь мне. Не надо ничего делать, — вздохнула Эйлан. — Просто жди. Это сегодня ты вдова опального графа, на которую все и смотреть боятся, а завтра выйдет новый громкий скандал, что-то поменяется, что-то забудется — и ты молодая графиня, которая с честью выдержала выпавшие на ее долю несчастья. Вдобавок ко всему еще и хорошенькая, — Эйлан смешно поиграла бровями, и Стелла невольно заулыбалась. — Но погулять по набережной можно. Попугай там всех этих тетушек. А платье с жемчугом не продавай. Заклинаю. Оно тебе пригодится.

Стелла согласно закивала и выпрямилась на стуле — красивая, исполненная достоинства. Эйлан посмотрела на нее с нежностью. На самом деле ей ужасно хотелось рассказать Стелле один секрет. Но, несмотря на кажущуюся легкомысленность, Эйлан хорошо знала цену неосторожной болтовне. Поэтому она просто улыбнулась Стелле самой подбадривающей улыбкой.

Бледное пятно скрытого плотными облаками солнца поднялось уже совсем высоко над городом, когда Эйлан наконец выбралась из дома Стеллы. На красивом экипаже графини, в который несолидно запрягли последнюю оставшуюся лошадку, она добралась до набережной Альбы, где попрощалась с кучером — по совместительству садовником — и, накинув на голову капюшон, двинулась вдоль улицы. Пройдя сотню шагов, она убедилась, что никто на нее не смотрит, и нырнула в едва приметный проход между оградой парка и остатками старой крепостной стены. Эта тропинка, с некоторыми ответвлениями, вела к неприметной калитке, полностью скрытой под листьями оплетавшего ее плюща. Калитка, в свою очередь, находилась в дальнем углу парка, примыкавшего к дворцу канцлера. Эйлан знала множество таких тайных ходов, местечек, скрытых от чужих глаз. Она их коллекционировала. Дочь герцога Ардаля аэп Даги даже родилась в присутствии кучи посторонних людей, и ей было очень важно иметь мир, в котором можно ото всех спрятаться.

Оказавшись в парке, Эйлан отряхнула с плаща налипшие желтые листья, скинула капюшон. Чем было вызвано желание отца видеть ее дома, она не гадала: очевидно, ему была нужна хозяйская рука человека, которому он доверял. У канцлера с дочерью был непроговоренный контракт — он не мешал ей исчезать, когда она этого хотела, если она появлялась тогда, когда ему это было нужно. Сейчас настал момент, когда Эйлан должна была выполнить свою часть сделки.

Если с утра все прошло хорошо, то сейчас в доме должен был находиться Эмгыр аэп Фергус вар Эмрейс, потерянный наследник предыдущей императорской династии. Отец ввязался во что-то серьезное. Эйлан догадывалась, ради чего в столицу привозят наследников престола, и была достаточно умна, чтобы не спрашивать о том, о чем отец не говорил. Она предпочла бы не соприкасаться с отцовскими заговорами и замешанными в них людьми. Все это были слишком опасные игры. Эйлан должна была бы пойти в отца и понимать, ради чего все это делается — но пока что она держалась мнения, что чем успешнее окажется ваша интрига — тем большим вы рискуете в будущем. До тех пор, пока удавалось, она этого всего избегала. Но сейчас выхода не было. Она должна была отыграть свою роль.

Эйлан вошла в дом с паркового крыльца. Внутри было тихо, слуги суетились в парадной части дома, выходившей на набережную. Гость должен был оказаться в дальней, приватной части дома, которую окружал парк — и действительно нашелся в бирюзовом кабинете.

Он сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, и читал книгу — очень быстро, перелистывая страницу за страницей. У него был четкий профиль — словно с парадного портрета. И вообще он весь был бледный, строгий и сосредоточенный. И было в нем что-то смутно знакомое — в том как он сидел, уткнувшись в книгу, в поджатых губах и морщинке между бровями, и в общем впечатлении, которое это производило.

Двадцать лет назад Эйлан так и не была представлена юному принцу, она была еще слишком мала для светской жизни. Она смутно помнила его отца, императора Фергуса — у канцлера в кабинете когда-то висел его портрет. Пожалуй, они были похожи...

Собравшись, она вошла в кабинет, как полагалось хозяйке дома — ровно и с достоинством. Он не поднял головы. Она тихонько кашлянула. Он наконец посмотрел на нее и улыбнулся. Улыбка у него была приятная — и тоже смутно знакомая.

— Госпожа Эйлан. Не был уверен, позволительно ли мне вас заметить до того, как вы дадите знать о своем присутствии. Какой сейчас на этот счет этикет?

Эйлан удивилась. На минутку даже задумалась — уж не заигрывает ли он с ней.

— Уверена, что при дворе нет точного протокола на этот счет, — вежливо улыбнулась она. — А значит, как обычно, все остается на оценку дамы.

— О, — сказал он, и в его голосе Эйлан послышалось недоумение — как будто она сказала что-то невпопад. — И какова же оценка дамы?

— Дама уверена, что такой высокий гость, как вы, заслуживает только наивысшей оценки.

Эмгыр вар Эмрейс отложил книгу и произнес, глядя на нее до зуда в затылке знакомым взглядом:

— Знаете, я бы действительно решил, что вы настолько изменились, если бы не знал, что вы проникли в дом каким-то странным путем. Я уже выяснил, что все приходящие с парадного входа проходят по галерее и заходят вот в эту дверь. А если бы вы заехали в парк на карете, я бы услышал лошадей.

Эйлан окончательно растерялась. Он совсем не был похож на других аристократов, которые бывали в этом доме. Но был похож... на какой-то полузабытый сон...

Эмгыр смотрел на нее, склонив голову набок.

— А вы меня не помните.

— Нет, — призналась она.

— Что ж, — вздохнул он, — я изменился поболее вас.

Она все еще смотрела на него сверху вниз, на раскрытую книгу у него на коленях. На внимательный взгляд черных глаз... Она точно видела этот взгляд. Только тогда на нее так смотрели черные глазки-точки с заросшей мордочки ежа.

Эмгыр вар Эмрейс. Эмгыр — «еж» по-нильфгаардски.

Как она сразу не догадалась.

Той весной Эйлан аэп Ардаль было всего одиннадцать лет, и она всегда вспоминала ее как один из самых волшебных моментов в жизни. Папа тогда собрал всю семью и переехал за город на несколько месяцев раньше — взрослые говорили о перевороте, о чьих-то войсках, идущих на столицу, а маленькая Эйлан в первый раз в жизни увидела их загородное поместье весной. Обычно они проводили там лето — к отцу приезжали погостить толпы друзей, праздничные обеды сменялись праздничными ужинами. В этот раз тоже приезжали — мрачные люди с усталыми лицами. Они с отцом запирались в кабинете и выходили только для того, чтобы крикнуть слуге принести еще вина. Эйлан осталась предоставлена сама себе.

Как она полюбила этот замок в ту весну! Сколько нашла там интересных мест и тайных закутков! Все казалось ей необыкновенным: у старого пруда за кустами цветущей форзиции можно было спрятаться и выжидать, не вынырнут ли из воды русалки, в парке обнаружилась беседка, закутанная в свежие молодые листья плюща, в которой жил огромный паук, а в конце коридора третьего этажа нашелся маленький балкончик, на который можно было выбраться и смотреть на звезды. Мир был волшебным и весь принадлежал Эйлан. Поэтому, когда она заметила, что в самой дальней комнате второго этажа кого-то поселили, и ходит туда только отец, а еще старый-старый слуга приносит три раза в день еду — она не удивилась и не испугалась, а захотела узнать, что происходит.

Дверь запирали на ключ. Прикинув, что после ужина и до самого утра ключ никому не понадобится, Эйлан выкрала его с кухни и вечером, как только все легли спать, — только отец все еще разговаривал с кем-то за дверями кабинета — пробралась на второй этаж и открыла таинственную дверь.

За дверью оказалась обыкновенная небольшая спальня. Кровать, стол, платяной шкаф. А за столом сидел еж. Настоящий, только большой, но не слишком большой — ростом чуть повыше Эйлан.

Увидев ее, еж ахнул, отвернулся и попытался спрятаться за книгой, которую только что читал.

— Немедленно уходи! — возмущенно крикнул он. — Тебе нельзя здесь быть.

Эйлан даже не подумала послушаться.

— Вообще-то это мой дом, — возразила она резонно. — А ты кто такой?

Она осторожно прошла внутрь и на цыпочках, боясь его спугнуть, двинулась к окну.

— Я расскажу твоему отцу, и он тебя накажет, — заявило дивное явление.

Отца Эйлан и подавно не боялась. Подойдя совсем близко, она заглянула поверх раскрытой книги, которой загадочный еж прикрывал мордочку. Мордочка ежа показалась Эйлан еще симпатичнее, чем рисовали в ее детских книжках. У него были блестящие черные глазки, щеки покрывала короткая и очень мягкая на вид коричневатая шерстка, и так и тянуло потрогать его черный влажный нос. Вместо волос у ежа были настоящие пестрые иголки. Еж старался смотреть на нее очень зло, но она все равно поняла, что он боится ее сильнее, чем она его.

— Почему ты прячешься? — спросила Эйлан. — Мне кажется, ты очень милый...

— Я прячусь, — отрезал он, — потому что я очень опасный. Если кто-то узнает, что ты была здесь, тебе несдобровать.

— А ты никому не рассказывай, — попросила она. Посмотрела на книжку, которая была у него в лапах — узких и длинных лапках, с маленькими черными коготками. — Ты читаешь такую скуку? Давай я принесу тебе интересных книжек.

— Тебе нельзя сюда приходить, — попробовал он в последний раз.

— Почему? — спросила она. — Я никому никогда не расскажу, что ты здесь. Я же не дурочка.

На это еж не нашел, что возразить.

Вскоре выяснилось, что читает он быстро, любит книги, а еще он придумал для Эйлан секретный стук, чтобы он мог узнавать ее и открывать ей дверь. А глубокой ночью он превращался в темноволосого мальчика с грустными глазами. Ей страшно хотелось его развеселить, и до самого летнего солтыция она придумывала для него игры в фанты и шарады. У нее в доме был свой собственный настоящий заколдованный еж, совсем как в сказке, и она хотела ради этого постараться. Неудивительно, что в конце месяца отец их все-таки застукал — слишком заливисто смеялась Эйлан, глядя, как еж изображает короля эльфов.

Отец и правда рассердился.

— Слезай с подоконника и иди в свою комнату!

Она испугалась. Отец еще никогда не говорил с ней таким тоном.

Но неожиданно за нее заступился еж:

— Герцог Ардаль. У вашей дочери доброе сердце, за это не наказывают. Она хотела развеселить меня. Если кто и виноват, то это я, так как не смог отказаться от ее компании.

Эйлан и не подозревала, что он может выдать такую речь. Совсем как взрослый.

Отец в итоге и правда ее не наказал. А потом еж исчез. Его комнату открыли, и Эйлан забрала из нее свои книги, которые он прятал под кроватью.

Она спросила у отца, куда он пропал. Тот строго посмотрел на нее и сказал:

— Помнишь, мы когда-то обсуждали с тобой, что бывают такие вещи, которые были, но их никогда не было? Это одна из таких вещей, милая.

Эйлан поняла. В доме великого канцлера империи были вещи, о которых мы никогда не говорим при посторонних, вещи, о которых нужно говорить только правильными словами. И вещи, которых никогда не было. Самые опасные.

И Эйлан забыла об этом на много лет. Постепенно это стало казаться сном, детской игрой: русалки в пруду, волшебный еж в замке... А теперь оказалось, что наследник нильфгаардского престола и ее воображаемый друг еж — одно и тоже лицо.

Но настоящее не превратилось в сказку. Скорее сказка обрела совсем не смысл. Она, конечно, знала историю семьи императора Фергуса, про его отречение и смерть. Его сына тоже считали мертвым. Человек, стоявший перед ней, возможно, и не был никогда тем ее другом-ежом. Ей только казалось, что она понимала, кем он был — и пусть в итоге он оказался принцем, но принцем не волшебным. Самым настоящим. Из мира власти и интриг.

— Я не вспомнила, пока вы не сказали. Вы и правда изменились, — вежливо сказала Эйлан, избегая упоминать, что, к примеру, ее собеседник перестал быть ежом. — Я рада принимать вас в гостях. Если вам что-то будет нужно, сразу обращайтесь ко мне.

Эмгыр вар Эмрейс кивнул. Эйлан изучала его лицо, стараясь при этом избегать долгих прямых взглядов. Перед ней был взрослый мужчина, с жесткими чертами лица, морщинками, которые появляются у тех, кто чаще хмурится, чем смеется. А глаза по-прежнему были грустные.

— Вижу книгами вы уже обзавелись, — добавила она, почувствовав внезапно, что все еще немного должна развлечь грустного принца.

— Все так же читаю жуткую скукотищу, — улыбнулся он. На сердце у Эйлан немного потеплело.

— Могу вам принести интересных, — предложила она.

Ардаль аэп Даги застал их в кабинете, обложившимися стопками книг и что-то мило обсуждающими. В отличие от прошлого раза, разгонять и не подумал. Наоборот, в его сердце заиграли свадебные мелодии.

Пока отец с Эмгыром обсуждали хорошие новости из Совета, Эйлан отвела глаза. Чувство, что она общалась со старым другом, снова пропало.

— Эйлан, милая, — позвал отец. — Мне будет нужна твоя помощь с балом. Придется все делать на скорую руку. Но! Так, чтобы не ударить в грязь лицом. Отдай распоряжения на кухне и займись приглашениями.

Выйдя, Эйлан ненадолго задержалась у двери, прислушалась к происходящему внутри. Она часто так делала.

— Моя Эйлан — непревзойденная хозяйка, — говорил ее отец, обращаясь к Эмгыру. — Сумеет содержать в порядке хоть целый дворец. Сколькие просили у меня ее руки, вы не представляете. Но я считаю, что она достойна только императора.

— В этом нет никакого сомнения, — ответил Эмгыр сдержанно.

Эйлан замерла, а потом быстро отбежала от дверей.

***

На следующее утро город затянуло туманами, которые поднимались с реки и укутывали подножья холмов. Говорили, что в этом году туманы плотнее, чем обычно, и держатся дольше. Знатоки примет грозили дождями и ранними заморозками. На некоторых улицах фонари жгли почти до полудня.

Приказ императора о перемещении войск был передан в казармы только на следующий день. Начались сборы. Солдаты прощались с женами и матерями, забегали коморные и фуражиры, контрактные поставщики армии сбивались с ног.

По городу ходили слухи, что это подготовка к новой войне, и войска перебросят на границу. Другие говорили, что это просто учения. В самых осведомленных кругах без какой-либо явной причины стали вздыхать, что никогда не доверяли Назаиру, как будто это был пароль и отзыв. Словно сами собой пошли разговоры о том, что в столице существуют тайные подрывные общества, работающие на деньги Ковира, что они назначают встречи в подвалах домов и готовят что-то страшное. А дам, которые считали неприличным обсуждать политические игры, больше интересовали слухи, что новая фаворитка императора отказывает ему в близости, объясняя это нравственностью. Делали ставки: охладит ли это пыл императора или наоборот.

Поэтому за прием у герцога Ардаля аэп Даги все ухватились с радостью, как за возможность наконец отвлечься и вспомнить, что вообще-то все здесь короли мира, а не мишень для интриг. Балы в доме канцлера всегда отличались роскошью и интересным составом, и приглашенным завидовали.

Вечером в воскресенье у главного входа в канцлерский особняк собрались десятки экипажей. Из них выходили дамы в элегантных платьях и господа в мундирах и при орденах. Экипаж въезжал во двор, из него выходили нарядно одетые люди, кланялись герцогу и его дочери, потом заходили в особняк — и все повторялось по новой. Это походило на движение фигур на башенных часах — одни такие, созданные искусными краснолюдскими мастерами, стояли на торговой площади.

Окна огромного зала, выходившего окнами на набережную Альбы, ярко горели — видно их было даже с другого берега реки. Снаружи царила зябкая осенняя ночь, а внутри горели три пирамиды по две тысячи свечей каждая. Свет в зале напоминал предвечернее время летом, перед золотым закатом, тепло притягивало к себе.

Зал в этом году перекрасили по новой, привезенной из Офира моде. Строгие холодные цвета чередовались с яркими тропическими вставками, потолок был разрисован удивительными цветными птицами — рисунок еще не успел закоптиться от дыма свечей и поражал яркостью красок. Каждый входящий в зал словно попадал из серой осени в летний день, и все начинали охать и крутить головами.

Ваттье де Ридо тоже не смог сдержать восхищенных взглядов, хотя голову его занимали совсем другие мысли. В юности он, сын провинциального дворянина, даже в самых смелых мечтах не мог представить, что когда-нибудь станет бывать на подобных праздниках. Во-первых, потому, что в те годы пределом роскоши ему казался полный набор золотых ложек — у семьи де Ридо их сохранилось три, с гербами, матушка доставала их по праздникам и делила между собой, отцом и им, старшим сыном. Во-вторых, потому, что уже в ранней юности Ваттье решил мечтать только о возможном.

В зале царило возбуждение. От кружев, голых плеч и ароматов духов — в этом сезоне в моде была жимолость — у новичка могла закружиться голова. Играл небольшой оркестр, повсюду были расставлены круглые столики с фруктами, по залу ходила прислуга с бокалами с игристым вином — Ваттье, подумав, прихватил себе один.

— Это же назаирский шелк! Дорого?

— Думаю, теперь все назаирские товары будут на вес золота...

— Великое солнце, вы верите этим слухам? Поход будет на Ангрен, прощупываем почву для новой войны.

Последнего, с уверенным басом, Ваттье знал — в академии он учился на курс старше и был известным идиотом.

— Говорят, она брюнетка. И я не нашла никого, кто знал бы ее семью...

— Я слышала, она из Мехта. Я бы никогда не смогла отказать императору.

— Да ты никому не можешь отказать.

Ваттье невольно поискал глазами говоривших дам, но потерялся в обилии шелков и драгоценностей.

— Говорю вам, осень будет сырой, и виноград погибнет...

— Они просто держат в порту корабли с товаром и не разгружают из-за новых пошлин...

— И он сделал ей предложение...

— Ваттье, Ваттье де Ридо, — окликнул его женский голос. Ваттье обернулся. Пухленькая дама в кремовых оборках смотрела на него умильным взглядом. — Ваша матушка говорила, что вы бываете в столице, но у канцлера... — она замялась. — Баронесса де Вингальт.

Ваттье рассеянно улыбнулся.

— Конечно, баронесса. — Он обладал хорошей памятью на лица, но не тогда, когда дело касалось подруг матери.

— Мой дорогой Ваттье, так приятно вас видеть! А знаете что? Давайте я вас познакомлю с моим сыном, он закончил академию в этом году...

Ваттье едва успел придумать предлог, чтобы сбежать подальше.

Казалось, сегодня у канцлера собрался весь город. Ваттье видел в зале военных и чиновников, участвующих в заговоре — и наверняка кого-то еще он просто не знал в лицо. Большая часть гостей, однако, не подозревала о том, что здесь что-то начинается — хотя это совершенно не мешало им сердцем чуять, что нечто должно произойти. От искрящегося в воздухе ожидания голоса становились звонче.

— Это глава судебного комитета, пойдем, я тебя представлю, — сказали у Ваттье над ухом. Ваттье проследил взглядом за двумя офицерами и действительно увидел верховного судью. Хорошо. Пора было начинать.

— Сюита ре-мажор, — объявил слуга. На какое-то время голоса вокруг заглушила задорная музыка.

Маршал Коэдели стоял у стены — как раз возле панно, изображавшего полосатого хищника в прыжке — и о чем-то вещал. Вокруг него собралось человек десять: господа сдержанно улыбались, а дамы соблазнительно смеялись, и было очевидно, что любая из них охотно отправилась бы с маршалом домой.

Увидев Ваттье, Коэдели прервал разговор и сказал — его голос перекрывал даже музыку:

— О, это же Ваттье де Ридо, господа, — окружавшая его группка посмотрела на Ваттье с завистливым недоумением. Ваттье отчего-то остро ощутил, что одет в скромный черный камзол. — Я горю желанием обыграть хозяина в гвинт. Я вижу, он не бедствует, — маршал широким жестом обвел зал. — Может, выиграю у него мастера, который рисовал ему этот потолок.

Внутренне Ваттье поморщился от того, как деланно это прозвучало, хоть и знал, что никто не обратит внимания. Маршал вечно звучал громко, непридержанно и почти демонстративно. За это его и любили.

Подошел канцлер, привлеченный маршальскими возгласами, и они двое принялись разыгрывать перед зрителями светский дуэт, призванный показать, что голова их забита исключительно игрой в карты. Ваттье слушал их взаимные аристократичные подколки вполуха — больше смотрел по сторонам. Незнакомый ему офицер в мундире с иголочки не отрывал взгляда от их компании.

— Я рискнул пригласить к нам господина Лланегрина, — говорил в это время Ардаль.

— Я не буду возражать, — благодушно махнул рукой Коэдели. Добавил с хищной улыбкой. — Насколько мне известно, у него отличное жалование.

Продолжая обмениваться подначками, они удалились в сторону больших темных дверей, за которыми скрывался кабинет для игры в гвинт. Ваттье, чуть отстав, двинулся следом. Офицер последовал за ними.

Ваттье не ожидал на балу шпиков — сюда попадали только по приглашениям. Но по слухам, императорский тайный сыск в последний год стал плотно работать с молодыми аристократами, сажая их на крючок и заставляя доносить на знакомых. Ваттье сделал вид, что отвлекся на тарелку с фруктами, чтобы пропустить подозрительного офицера вперед, но тот остановился прямо рядом с ним. Представился.

— Не сочтите за наглость... Вы играете с канцлером? — Он явно волновался, весь покраснел. — Я отлично играю. Может, вы могли бы меня порекомендовать?

Бросив быстрый взгляд на дверь комнаты для гвинта — она как раз закрылась за спиной маршала Коэдели, Ваттье взял офицера под локоток:

— Отличная идея. Я вас порекомендую. Только скажите, у вас будет одолжить мне двести флоренов? Сегодня я точно отыграюсь. Ставка по пять флоренов за вист...

Офицерчик моргнул.

— Пять флоренов? Боюсь, я сегодня не располагаю...

— Ладно-ладно, — дожимал Ваттье, — но сколько у вас есть в долг?

Теперь собеседник нервничал по новой причине. В конце концов он нашелся:

— Простите, мне срочно нужно... — сказал он, глядя за спину Ваттье, и сбежал.

Ваттье проводил его взглядом. Лет десять назад на этом месте мог бы быть он, не попади он в разведку. Может, отобьет желание у человека ввязываться черт-те куда.

В кабинет Ваттье зашел последним. Закрыл за собой плотную дверь, отрезая все звуки из зала, встал к ней спиной. На него едва обратили внимание.

После яркого бального зала комната для игры в гвинт казалась очень темной. Расставленные на большом круглом столе канделябры толком ничего не освещали, кроме сидевших за столом: канцлера Ардаля, маршала Коэдели и верховного судьи Нильфгаарда Дервила Лланегрина. Господин Лланегрин читал некий документ. Коэдели, сидя за столом вполоборота, не отрывал от него глаз. Ардаль переводил взгляд то на маршала, то на судью.

Вокруг стояли еще несколько офицеров. В одном из них Ваттье с трудом и удивлением узнал Эмгыра вар Эмрейса. Он больше не был похож на того сурового потрепанного северянина, которого он вез в карете по Геммере. Эмгыр был чисто выбрит, черные как смоль волосы гладко причесаны — только непокорная волна завивалась у самой шеи. Одели его в черное с серебром, и из-за этого в полумраке казалось, что на нем военная форма. Он стоял у стены, заложив левую руку за борт камзола.

Поймав на себе взгляд Ваттье, он поднял бровь, и Ваттье понял, что смотрит на него с дурацким видом. Отвернулся.

Дервил Лланегрин, без приставки «де» или «вар», сделался главой судебного комитета при императорском совете, поскольку лучше всего остального Сената разбирался в юстиции. Пока многие сенаторы были заняты политической карьерой и тем, что воображали себя членами незаменимого органа власти, кто-то должен был работать: составлять своды законов, готовить проекты кодексов. Господин Лланегрин был этим кем-то. А потом в один прекрасный день император решил, что воображающие о себе сенаторы ему не нужны. Взбурливший поток почти нечаянно вынес Лланегрина наверх и выбросил на берега судебного комитета и сделал единственным человеком в империи.

Данной ему властью верховный судья не злоупотреблял. Не один раз за пару последних лет канцлер обсуждал с господином Лланегрином необходимость противовесов верховной власти и был уверен, что неплохо изучил этого сдержанного, суховатого, но по-своему тонкого человека. Лланегрин прекрасно разбирался не только в книжной законности, но и в новомодных — и запретных — теориях из области философии государства. Втайне скорбел о разгоне Сената. Проект указа о расширении полномочий императорского Совета, который верховный судья теперь держал в руках, был составлен лично Ардалем аэп Даги, и только ради этого читателя Ардаль вставил туда пару высокопросвещенных реверансов о разделении властей.

Судья поднял взгляд, снова посмотрел на документ, сказал негромко:

— Император это, конечно, не подпишет. Какой вы планируете следующий шаг?

Ардаль и Коэдели быстро переглянулись. Ардаль сказал очень осторожно:

— Нынешний император не подпишет, Дервил.

Судья подчеркнуто аккуратно отложил документ в сторону.

— И что вы предлагаете, Ардаль? — ответил он так же осторожно. Что ему предлагали, он явно понимал. Но говорить это за них не собирался.

Коэдели ударил ладонью по столу.

— Что мы можем предлагать? — бросил он. — Нам не нравится, как император ведет дела. Если верить Ардалю, вам тоже это не нравится. Никому в этом чертовом городе это не нравится. Все насквозь провоняло страхом. Мы, аристократы, имеем право свергать императоров, которые предают свой народ...

Судья весь подобрался.

— Простите, маршал, но такого права нет ни в одном законе.

— Это право не записано в ваших бумажках. Оно дается от рождения, завоевывается мечом. Его дает армия, идущая на дворец.

Судья смотрел на Коэдели с возмущением, и Ардаль понял, что пора возвращать контроль над ситуацией. Маршал свернул не туда.

— Господа, господа, — заговорил он. — Дело в другом. Мы просто не можем оставить ситуацию такой, как она есть. Ведь вы с этим согласны, Дервил. Мы, как императорский совет, несем ответственность за то, что происходит в стране. Император больше не является защитником закона. Он разрушает страну. Он должен подписать отречение.

Дервил Лланегрин отметил, что никто в комнате, услышав про отречение, даже не вздрогнул. Они не принимают решение — они все уже решили, понял он. Но все равно попытался.

— Господа, мы должны оставаться в рамках закона. Не думаю, что император добровольно подпишет отречение, — сказал Лланегрин, снова взяв в руки документ. — А насильственный переворот не приведет ни к чему, кроме крови. Мы можем найти другой путь. Я уверен, что некоторые параграфы этого документа можно протянуть и сейчас. Расширение полномочий Совета в наших обоюдных интересах, его императорское величество немолод, не может столько внимания уделять делам. Мы подхватим, поможем...

— Раскройте глаза, — опять не выдержал маршал. — Император казнит даже тех, кто ничего не делал. Этот документ, даже если вы его кастрируете — смертный приговор тому, кто принесет его в Совет.

— Это риски, на которые мы должны идти, чтобы оставаться в рамках закона. Сенат не боялся перечить императору.

— Ну и где теперь этот ваш Сенат?

— Вам виднее, маршал, — вспылил наконец судья. — Вы ведь стояли на ступенях, когда нас тащили под конвоем?

Он переложил на столе бумаги и встал.

— Господа. Сегодня праздничный вечер, и вино ударило нам в голову. Давайте сделаем вид, что мы ни о чем не говорили. Я поддержу ваш проект, если вы донесете его до Совета.

Лланегрин пытался сохранить лицо, хватался за последнюю соломинку, но настроение в комнате безнадежно переломилось. Коэдели развернулся на стуле, коршуном взглянул в сторону двери, поймал взгляд Ваттье, коротко качнул головой. Ваттье этот взгляд понял. Выпускать знающего о проекте человека, слышавшего, как стучит кулаком по столу Коэдели, было нельзя никак. Ваттье подумал о том, что утопить труп в реке прямо у особняка канцлера будет нельзя, течение вынесет его уже к утру. Нужно будет отвезти его в портовую зону, вспороть живот и легкие, упрятать в мешок с камнями, чтобы не всплыл, а там его унесет в открытое море.

Ваттье щелкнул дверным замком. В абсолютной тишине этого было невозможно не услышать.

Люди, непривычные к таким ситуациям, недооценивают скорость их развития. Ваттье видел, что судья не успеет крикнуть раньше, чем Коэдели размозжит ему череп канделябром — просто потому, что не успеет поверить, что это может происходить посреди Нильфгаарда, в трех сотнях шагов от стен императорского дворца, да еще и именно с ним. Видел, как расширились от ужаса глаза Ардаля.

И тут Эмгыр сделал шаг вперед, и его рука легла маршалу на плечо, удерживая его на месте.

— Как я понял, господин Лланегрин, вас очень волнует, чтобы все действия оставались в законном поле? Верно?

Судья кивнул.

— Да, верно.

— Но ведь тот, кто сидит сейчас на троне, не имеет ничего общего с законом, — продолжал Эмгыр. — Он наплевал на закон. Фергус вар Эмрейс никогда не отрекался от престола.

Лланегрин откинулся на спинку стула, недоуменно нахмурился, разглядывая его лицо.

— Кто вы такой, сударь мой? Откуда вы знаете?

— Потому что я был там, — сообщил Эмгыр спокойно. — Потому что меня пытали, чтобы заставить отца отречься. Потому что я смотрел, как пытали его. Тот, кто это делал, сейчас сидит на престоле. Тиранит эту страну, плюет на ее законы. И вы сидите тут и защищаете его право. Право на узурпацию власти. И при этом говорите о законности. Или я не прав, и у вас есть подписанное отречение?

Пока он говорил, вспыхнувшее в первый миг в голове Лланегрина сомнение успело смениться осознанием: тот, кто говорил это, мог быть только Эмгыром вар Эмрейсом, давно погибшим принцем.

— Да, вы правы, — растерянно ответил Лланегрин. — Отречения нет. Об этом мало кто знает, это была сложная ситуация...

Герцог Ардаль, почувствовав, что течение уводит разговор от того поворота, на котором стол для гвинта будет заляпан кровью и мозгами главы судебного комитета, подключился.

— Мы здесь хотим восстановить справедливость и законность. Хотим сделать это без насилия, легитимно. Вернуть порядок в империю. Избавить ее от тирана. Нам нужна ваша помощь.

Лланегрин молчал, собираясь с какими-то мыслями. Ардаль не отступал:

— Давайте, Дервил. Вам надо выбрать. На чьей вы стороне. Закона или того, кто его попирает? На чьей вы стороне окажетесь потом?

Нормы и прецеденты пролистались в голове у Лланегрина до логического конца: отречения не было. Следовательно, имела место узурпация власти, следовательно, по законам Нильфгаарда стоявший перед ним человек уже в эту минуту считался законным императором Нильфгаарда. Лланегрин перестроился. Посмотрел в глаза Эмгыру, спокойно и твердо.

— Ваше императорское величество, — произнес он, — я всегда старался быть на стороне закона. У вас есть право на престол отца. Что я должен сделать?

— Вам нужно будет подтвердить, что тот, кто занял трон, никогда не был императором по закону.

— Я сделаю это.

— За вами придут, когда вы понадобитесь.

— Я могу удалиться, ваше императорское величество?

— Да.

Ваттье едва успел открыть перед Лланегрином дверь, завороженный зрелищем: как только судья отвел взгляд, выражение лица Эмгыра изменилось, как будто с него стекла маска. Даже его рука на плече Коэдели обмякла — он больше не держал его, а цеплялся за него в поисках поддержки.

— Думаете, получилось? — нервно спросил он у Ардаля.

— Мне кажется, да, — заверил Ардаль. — Но почему вы нам-то не сказали, что отречения не было?

— Я как-то совсем забыл про это, — пожал плечами Эмгыр, — а тут так повернулось, я понял, что надо попытаться...

— Отличная находка, — признал, хоть и не очень охотно, Коэдели, вставая.

— Надеюсь, больше никогда мне таких находок делать не придется, — сказал Эмгыр нерешительно. — Простите, Ардаль, вы не прикажете подать чего-нибудь выпить?

Ваттье смотрел на них, не веря своим глазам. Неужели они купятся на это? Четверть часа назад у них в руках был никому не нужный наследник престола, который обязан им всем, и который, в отличие от нынешнего императора, безропотно подписал бы любые проекты о расширении их полномочий и увеличении бюджетов — и он на глазах у всех только что превратился в законного правителя, а они просмотрят это только потому, что Эмгыр вар Эмрейс может в нужный момент трогательно дрогнуть голосом и попросить водки?

Герцог Ардаль растерянно улыбался, все еще отходя от перспективы убийства у себя в доме. Осознание, что все разрешилось удачно, медленно накатывало на него. Маршал Коэдели уже заполучил графин и гремел на всю комнату, что надо выпить за успех предприятия. Остальные не шли в счет.

Перескакивая от одного лица к другому, Ваттье вдруг встретился взглядом с Эмгыром. Наверное, все было написано у него на лице, потому что между ними мелькнула искра понимания. Эмгыр улыбнулся ему уголками губ и тут же отвел взгляд.

Они не заметили, они правда не заметили, думал Ваттье.

— Ваттье, что вы там мнетесь? Идите сюда, давайте и вам налью, — окликнул его Коэдели.

***

Ардаль проснулся ближе к полудню и с сильным похмельем — накануне ночью они приговорили две бутылки лимонной и даже начали еще одну, и это все после игристого, которое подавали на приеме! При этом зачинщик всего этого безобразия, маршал Коэдели, умудрился уехать верхом, на прощание посмотрев на Ардаля мутным взглядом и бросив что-то вроде «присматривайте за ними». Ардаль же еле дополз до спальни, оставив Эйлан прощаться с гостями.

Конечно, после ситуации с верховным судьей им всем это было нужно. Поэтому, когда Коэдели потребовал лимонной и, хлопнув по столу, объявил, что ради праздника вист по пятнадцать флоренов, Ардаль его поддержал. Играть в гвинт было не обязательно, но они хотели отыграть прикрытие до конца. За партией обсудили и даты. Коэдели уверял, что дивизия Дайфрина не покинет город раньше, чем через два дня. Отученная за последние годы от быстрых действий, армия медленно собирала котомки. Еще два дня решили дать на то, чтобы армия ушла подальше. Никому не хотелось, чтобы Дайфрин, известный резкими и нервными решениями, развернул своих солдат и направил их на столицу. По общему мнению, за два дня даже до Дайфрина должно было дойти, что он остался один и ничего не исправит.

— Значит, в ночь на воскресенье? — спросил Ардаль и, подсчитав в уме даты, добавил: — Прямо на Саовину!

— На Саовину? — маршал недобро усмехнулся. — А что, мне нравится. Готовьте свой праздник для кадетов, Ардаль.

После этого, конечно, надо было выпить еще.

Единственным разумным человеком среди них оказался принц. Выпив от нервов рюмочку лимонной, он еще какое-то время покрутился у стола — играть отказался, сказал, что на сегодня ему хватит переживаний — и ретировался спать.

А они сидели...

Странное чувство неприятно кольнуло Ардаля где-то в районе висков — немудрено при таком похмелье, конечно, но дело было в другом. Принц Эмгыр. Что-то в нем вчера появилось новое. Герцог вспомнил, как рука принца легла на плечо маршала, и тот застыл, не двигался. В тот момент Ардаль думал только о том, что сейчас в его кабинете его канделябрами начнут убивать верховного судью империи. Теперь в этой сцене появилось что-то еще...

Присматривай «за ним», а не «за ними» — вот что, наверное, сказал на прощание маршал. Вчера в комнате для гвинта появился новый источник силы, и Ардаль испытал непреодолимое желание наладить с ним отношения заново.

Разобравшись со своими переживаниями, Ардаль вспомнил, что его ждут в канцелярии. Он подскочил было, но быстро выяснилось, что камердинер Мерерид уже послал сказать, что канцлеру нездоровится.

— Наш гость уже встал? — поинтересовался Ардаль.

Мерерид кивнул. Принц Эмгыр вообще обнаружил в себе привычку к ранним подъемам.

— Достань из подвала бутылку крепленого. С полки с раритетами. Ту, что с гербами, понимаешь, о чем я?

Желание наладить взаимопонимание с принцем и желание опохмелиться схлопнулись в голове Ардаля в одно прекрасное решение, и он, накинув халат, отправился на поиски. Принц обнаружился в гостиной, примыкавшей к зимнему саду: стоял, глядя из окна на сад, и теребил в руках висящий на шее кулон.

Услышав шаги Ардаля и следовавшего за ним Мерерида, он быстро обернулся. Ардалю показалось, что на его лице мелькнуло разочарование, но он тут же улыбнулся.

— Доброе утро, герцог.

— Доброе. И сейчас оно станет еще добрее, — сказал Ардаль, пока Мерерид расставлял на столике между двумя креслами пузатую темную бутылку вина, тщательно протертую от многолетней пыли, и золотые рюмочки с гербами. — Не откажитесь выпить со мной. Мне необходимо поправить голову, а пить одному...

Эмгыр посмотрел на него, выпрямившись и заложив здоровую руку за спину, потом кивнул.

Открыли, налили. Канцлер отослал Мерерида и ухаживал за гостем сам — навыки обращения с бутылками входили в золотой набор аристократа.

— Это вину, мой друг, тридцать лет, — сообщил Ардаль, вдыхая аромат. Вино пахло орехами и осенью. — Оно помнит еще вашего отца. И вот теперь... — он оборвал предложение на возвышенной ноте. Они чокнулись.

Эмгыр осторожно пригубил вино. Канцлер выпил одним махом. Золотистая жидкость подействовала почти мгновенно.

— Должен отметить, вы нас вчера спасли. Все висело на волоске.

Эмгыр скромно дернул плечом.

— Удачно пришло в голову. А вы так прекрасно подыграли. Получилось так, словно мы заранее договорились.

— Дипломатия. Тонкости. Способность улавливать настроение сцены.

Принц улыбнулся уголками губ, признавая правоту канцлера, но словно думая о чем-то другом.

— Кажется, маршал Коэдели вчера не до конца уловил настроение сцены. Как вы считаете?

— Маршал человек военный, — миролюбиво сказал Ардаль, отметив и этот знак противостояния, и то, как принц их с Коэдели противопоставил. — Он хорош на поле битвы. Когда требуется наскок. Давление. Его место, конечно, не за столом переговоров. Но в субботу он себя проявит.

Эмгыр согласно покивал, все еще явственно витая мыслями не здесь. Покатал в ладонях рюмку.

— Ардаль, у меня есть к вам один разговор..

— Прошу вас, я весь внимание.

— Я думаю, что нам нужно будет объяснить для официальной версии, где я провел последние двадцать лет...

Ардаль знал, что Эмгыр провел их на севере. Он сам его туда отправил, и Вильгефорц именно оттуда приносил его послания. Но он никогда не задумывался, чем в точности занимался там изгнанный принц. Вряд ли чем-то таким, о чем хочется вспоминать.

— Вся эта история про проклятие и путешествие север — она нам не подходит, — продолжил Эмгыр. — Конечно, я отблагодарю астролога. Но нам нужна другая, хорошая легенда. Я бы хотел, чтобы все узнали, что это вы все это время прятали меня у себя. Помогали и ждали, когда наступит подходящий случай. Тем более, ведь это было бы правдой, не будь истории с проклятием, заставившей меня уехать.

Конечно, это была неправда. Ардаль никогда не собирался оставлять наследника Эмрейсов у себя — слишком рискованно. Но сейчас, когда Эмгыр посмотрел на него честными глазами того молодого человека, который приехал к нему рано утром всего несколько дней назад, он сам в это поверил.

«Интересно, понимает ли он, какую роль отводит мне в глазах всех следующих поколений?»

— Вы самый верный мой сторонник, герцог Ардаль. Только у вас я могу о таком попросить.

Ардаль прижал ладонь к сердцу.

— Как прикажете, мой принц. Я поддержу все, что вы скажете. Хотел бы я, и правда, для вас сделать больше, чем мог тогда.

— Ну, ваши триста флоренов спасли мне жизнь. Важнее своевременность.

Они снова выпили. Принц допил вино и подставил Ардалю свою рюмку.

— Скажите, а что делал маршал во время прошлого переворота?

Бутылка в руке Ардаля дрогнула, золотые капли пролились на стол.

— Маршал? Точно не был маршалом, — Ардаль натянуто улыбнулся, отсалютовал Эмгыру рюмкой, выпил.

— Это понятно. Но он зрелый и опытный военный и мог уже тогда участвовать в событиях?

Ардаль снова улыбнулся. Принц не отрывал от него внимательного взгляда. С одной стороны, Ардаль не возражал против того, чтоб выставить Коэдели не в самом блистательном свете. Но надо было постараться не потянуть за ним себя — ведь он-то знал о прошлом маршала и все равно связался с ним...

— Это было так давно, — осторожно начал Ардаль. — Маршал тогда был другим человеком. Уверен, он и сам бы удивился, встреть сейчас себя тогдашнего.

— Мы все были другими. Но чем он занимался?

Принц не собирался отступать, и Ардаль понял, что ему не отвертеться.

— Как, к сожалению, и многие молодые военные тогда, — сказал он, надев на себя самое скорбное выражение лица, — маршал попал под обаяние заговорщиков. Он выступал на стороне узурпатора. Но то, что теперь он на нашей стороне, говорит о том, что он осознал свои ошибки.

Канцлер сам до конца не осознал, что только что появилась его с Эмгыром сторона, к которой другие могут присоединяться. Он был слишком занят, пытаясь угадать реакцию принца.

Эмгыр откинулся на спинку кресла, посмотрел в окно, потом снова перевел взгляд на канцлера.

— Вы не хотели говорить мне, потому что думали, я перестану доверять маршалу?

«Маршалу — пожалуйста», подумал Ардаль, но вслух сказал:

— Не всякий человек способен работать вместе с тем, кто был на стороне его врагов.

— Конечно, герцог. Но правитель ведь должен быть чуть больше, чем обычный человек. Я думаю, я должен простить маршала. Тем более что вина лежит не на нем... — Лицо Эмгыра стало жестким, и Ардаль неуютно поежился под его взглядом. — Узурпатор должен быть казнен за преступления.

В этих словах не было вопроса, но Ардаль не сомневался, что должен ответить. Провести черту между «мы» и «они». Казнь узурпатора — не то, о чем они договаривались с Коэдели. Но теперь были еще новые «они» — он и Эмгыр. Выбрать было не так уж сложно: в конце концов, императором тут должен был стать только один.

— Узурпация власти, — сказал Ардаль торжественно, — карается казнью. В этом нет никакого сомнения.

Эмгыр кивнул и лучезарно улыбнулся. Допил вино и искоса взглянул на герцога. В глазах его появилась хитринка.

— Знаете, Ардаль, — сказал он. — Я должен вам сознаться. Когда вы пришли, я ожидал увидеть не вас. А вашу дочь.

Упоминание об Эйлан переключило его мгновенно.

— О, ваше высочество, — откликнулся он, отзеркалив хитринку в глазах принца, — так давайте я пошлю ее разбудить.

— А может, не надо? Она ведь рассердится за то, что ее из-за меня разбудили.

— Мой дорогой друг, — сказал Ардаль, в своей голове уже превращаясь в тестя императора. — Я обещаю вам, что в моей семье никто никогда не будет расстроен никакой вашей просьбой.

— Я вечно должен вам и вашей семье.

Ардаль покинул комнату совершенно довольный. Наверное, это было совсем не то, чего хотел Горонви вар Коэдели, когда попросил за кем-то там присматривать, но теперь в конце его будет ожидать парочка сюрпризов.

***

Эйлан проснулась раньше, чем привыкла, и неспешно собиралась к отъезду. Долг перед отцом она выполнила сполна, вместо него провожая вчера до полуночи гостей. Отец выпил лишнего — с ним это случалось нечасто. И думать, чем они с гостями занимались в комнате для гвинта, ей не хотелось.

Перед ней на туалетном столике лежал раскрытый томик стихов и стояла чашка горячего травяного отвара. На кровати было разложено готовое платье. Она собиралась дочитать последние страницы и крикнуть служанку собираться.

В дверь осторожно постучали.

— Ваш батюшка желает, чтобы вы явились в голубую гостиную, — сообщил Мерерид, вытянувшись в дверях ее спальни по стойке смирно.

Увидев на ее лице замешательство, он добавил:

— Это та, что возле зимнего сада.

А, та, что недавно была перламутровой. Эйлан никогда не могла запомнить, как назывались все эти кабинеты и гостиные в ее доме, отец постоянно что-то менял и перекрашивал.

— Хорошо. Скажи — я скоро буду.

Она накинула поверх батистовой ночной рубашки домашнее, расшитое гербами платье, и направилась в голубую гостиную, чтобы высказать отцу все, что она думает о своем дочернем долге.

Но отца в гостиной не обнаружилось. Там сидел Эмгыр вар Эмрейс. На столике перед ним стояли две рюмки и недопитая бутылка вина.

Эйлан скептично вскинула брови. Вошла в гостиную.

При ее появлении он встал. Она изящно присела.

— Ваше высочество.

— Эйлан, вы прекрасно выглядите, — сказал он, склонив голову, как требовал этикет, и сразу добавил: — Давайте пройдем в сад.

Эйлан обожала зимний сад. Имея слабое представление о моде на растения, отец ничего в нем не трогал — лет десять назад он просто приказал обустроить сад в одном из залов дворца, посчитав это признаком роскоши. Застройщик, пользуясь неосведомленностью герцога и его готовностью платить, напихал туда всего, что только мог. Теперь темерская бирючина соседствовала тут с офирским жасмином, и постоянно что-то цвело.

Эмгыр остановился возле цветущего куста бугенвиллеи. Обернулся к ней.

— Эйлан. Я вас позвал, потому что мне нужна ваша помощь.

Эйлан снова присела, насколько это позволяла окружающая растительность, и отметила про себя: «я вас позвал» — значит, батюшка уже бегает у Эмгыра на посылках...

— У меня есть одна задача. Совершенно безумная, ничего похожего на то, чтобы весь вечер писать приглашения. Только вы способны мне помочь.

Он посмотрел на нее, явно проверяя, насколько она заинтригована. Эйлан вынуждена была признаться себе, что испытала осторожный интерес.

— Я вас слушаю, ваше высочество.

Он взглянул на бугенвиллею, задумчиво коснулся пальцами висевшего на шее плоского медальона — потертого, на вид золотого, из тех, в которых прячут чей-нибудь локон, — и снова посмотрел на нее.

— Мне нужно попасть в город, чтобы встретиться с одним другом.

Затея и правда была безумная — Эмгыра хранили, как зеницу ока, не допускали к нему никого, кроме доверенных слуг. И подумать было немыслимо, что он выйдет из этого дома раньше, чем это станет безопасно.

— Почему вы не можете попросить отца его для вас позвать? — поинтересовалась Эйлан. Эмгыр уловил подколку, но не рассердился, а улыбнулся.

— Мне нужно сделать это тайно.

Эйлан не выдержала и выразительно подняла бровь.

— Это ужасный заговорщик, которому вы нас продадите? — спросила она, смешав в голосе пополам сарказм и подозрение.

— Ну у вас и фантазии, — фыркнул Эмгыр.

— В наши времена в моде осторожность, — ответила Эйлан. Она прошла вглубь сада по узкой дорожке между поддельной эльфийской колонной, обвитой толстыми лианами, и деревом с желтыми плодами, названия которого не знала. Эмгыр последовал за ней. — Почему же вы рассказали об этом мне? — она обернулась к нему. За его спиной взмывала над зеленью изящная арка, по которой плелись алые розы.

— Мне кажется, вам я могу доверять. Я ошибся? — он наклонился, заглядывая ей в глаза. Эйлан помнила: он делал так в детстве, когда хотел узнать, шутит ли она или всерьез обиделась.

Она промолчала. Стало слышно, как где-то за кустом спиреи журчит вода.

— Это Ваттье, — сказал Эмгыр, выпрямляясь. — Мне нужно увидеться с ним.

— Ваттье де Ридо? — переспросила Эйлан. Прикусила язык, чтобы не спросить: «чего же вы вчера не поговорили?» Ничего этого она не хотела знать.

— Он самый. Эйлан, — он сделал полшага вперед. Она, к своему удивлению, не отступила. — Я знаю, что вы можете пробраться незаметно куда угодно. Помогите мне. Помните, вы когда-то предлагали, но я не соглашался? А теперь прошу.

Когда-то — той весной — Эйлан и правда часто уговаривала мальчика-ежа пойти с ней к пруду. Посидеть ночью в саду, глядя на звезды. «Нас никто-никто не поймает, — уверяла она, тянула его за руку к двери, — меня же никто не ловит». Он так ни разу и не согласился. А ей хотелось, чтобы он увидел эти звезды и перестал грустить.

И вот теперь он стоял перед ней и просил. До неприличия прямой. Не боялся, что она развернется и расскажет отцу о его секретах. И ей хотелось поддаться. Хотелось провести принца по улицам города незаметно, словно в плаще-невидимке. Почему бы и нет? Ведь это приключение.

Но ей больше не было одиннадцать лет, а он больше не был ежом из волшебной сказки. Чего бы он ни хотел, это не было связано с приключениями. Только с властью, политикой и прочей гадостью, от которой Эйлан хотела держаться подальше.

Она склонила голову.

— Боюсь, ваше высочество, — сказала она. — я не смогу вам помочь. Мы с вами уже не дети, и если что-то пойдет не так, нас не просто пожурят. Но я никому не расскажу о нашем разговоре. Вы можете мне доверять.

Она развернулась, не глядя на него, и пошла обратно.

— Эйлан, — позвал он.

Она остановилась.

— Вы правы. Мы не дети. Я скоро стану императором. Помогите мне, и я выполню любое ваше желание. Все, что захотите.

Эйлан обернулась. Он смотрел на нее напряженно и сосредоточенно, сжимая в пальцах медальон. Это был другой человек. Он действовал с ней прямо и открыто. И она решила вступить в эту игру — только сейчас, на один раз. Тем более, ей было что у него попросить.

— Абсолютно любое?

Эмгыр кивнул.

— Тогда поклянитесь, что не хотите навредить моему отцу.

Эмгыр застыл на секунду, раздумывая. Потом сказал:

— Клянусь Великим Солнцем и памятью моего отца, я ничего не замышляю против герцога Ардаля.

— Я вам помогу, — сказала Эйлан.

Эмгыр расслабился, выпустил из пальцев медальон

— Говорите, что мне делать.

— Придется подождать до вечера. Отец ляжет рано сегодня. Встретимся здесь же. Я все подготовлю сама.

— Эйлан, — снова позвал он. В этот раз вид у него был растерянный. — А вы ведь знаете, где он живет? Вы же писали те приглашения?...

В парке, синем от сумерек, пели вечерние птицы. Эйлан скользила впереди, Эмгыр следовал за ней. Она отдала ему свой плащ, темно-серый, отливающий синевой — казалось, в таком можно спрятаться, просто встав на фоне ночного неба. Плащ тонко пах ее духами.

Герцог Ардаль и правда отправился спать сразу после ужина — попрощавшись и одобрительно взглянув на сидевших на почтительном расстоянии друг от друга Эмгыра и Эйлан, которые делали вид, что изучают огромный фолиант. Едва оставшись без присмотра, они сквозь анфилады бесчисленных комнат выбрались в парк.

— Сюда, — прошептала Эйлан. — Нагнитесь, — и нырнула прямо в зеленую изгородь, окружавшую парк с восточной стороны.

Они очутились в длинном узком коридоре, с одной стороны огороженном зеленью высоких кустов, с другой — каменной стеной парковой ограды.

— Не знаю, ошибка ли это строителей или кто-то так задумал, — сказала Эйлан, останавливаясь и оборачиваясь к нему. — В конце этого коридора есть калитка. Я обнаружила ее случайно, еще ребенком, когда пряталась от нянюшек. Она была заперта, но ключ торчал в замке. Вот, — она протянула ему ключ. — На калитку она совсем не похожа, просто заросший куст. Но вы справа поищите замок.

Пока она рассказывала ему, как через парки и овраги выбраться в город и как найти дорогу дальше, задул ветер. Он разорвал тучи над ними, и показались звезды.

— Запомнили? — спросила Эйлан. — Повторите.

Он повторил. Эйлан взглянула вверх, он проследил за ее взглядом, усмехнулся. Наверное, она тоже почувствовала, что несмотря ни на что, что-то волшебное в их приключении все-таки было, поэтому и сказала:

— Возвращайтесь до утренней зари, — и улыбнулась.

Эмгыр вздрогнул и обрадовался, что капюшон скрывал его лицо.

***

Ваттье весь день прошатался по городу, подкрепляя свою легенду отпускника. Посидел в таверне с однокурсниками, навестил приятеля, попутно повынюхивал, о чем в городе вообще говорят. Редко выпадает случай, когда у тебя хватает времени навести блеска в твоем плане. Но сейчас он был, и Ваттье им пользовался.

Вернувшись домой, поужинал и даже выпил вина. Вино настроило его на лирический лад, и Ваттье подумал: не написать ли уж матери. Он не склонен был драматизировать, но, если бы что-то вдруг пошло не так, то вышло бы, что в своем самом последнем письме он жаловался на бессонницу и несварение от местной пищи, а отправлено оно было из ниоткуда — из соображений секретности личная корреспонденция такого рода сначала переправлялась с рабочей почтой в Нильфгаард, а уже потом контора пересылала ее по адресу, цензурируя детали и названия. С другой же стороны, если все пройдет успешно, следовало бы подготовить мать к тому, что он вернется в их старое, заросшее хмелем поместье, с круглой башней, возвышающейся над главным входом, в которую давно уже было опасно подниматься из-за осыпающихся каменных ступеней. Поменяет крышу, починит наконец эти ступени...

Поразмышляв немного, что бы такое написать, чтобы ничего не выдать, но создать нужное настроение, он взялся за перо и вывел «дорогая матушка» — и тут какая-то тень перекрыла уличный фонарь, светивший ему в окна.

Ваттье застыл. Он квартировался в тихом квартале, чуть в стороне от мест, где обычно селились студенты академии, приезжавшие из провинции. Это место он присмотрел почти сразу после учебы и с тех пор придерживал за собой. Две комнаты — одна с окном, вторая просто каморка, в которой помещалась только кровать, — отдельный вход. Жилище, в котором удобно могло быть только вечно пьяному студенту или человеку, который бывал тут не чаще пары раз в год. Вокруг был целый квартал подобных квартир, но главной особенностью этой был фонарь, который служил ему системой безопасности, не позволяя никому по вечерам подойти к его дверям незамеченным. Мало ли кто может прийти за агентом разведки. Ваттье предпочитал узнавать об этом заранее.

Сердце Ваттье застучало быстрее, когда тень качнулась, но не исчезла, как случилось бы, будь это просто заблудившийся прохожий, а стала уменьшаться. Кто-то приближался к его крыльцу.

Ваттье схватил лежавший на столе кинжал и плавным движением скользнул к двери. Прийти к нему в гости без предупреждения никто не мог. Не было у него здесь ни десятка тетушек, ни штатских знакомых, которые имели бы привычку наносить визиты. Значит, его выследили. Но кто?

Первая мысль была — императорский сыск. Но те вломились бы толпой и без всяких церемоний. Нанятый кем-то убийца? Ваттье, конечно, много кому перешел дорожку. Если бы его пришли резать обидевшиеся назаирцы, была бы в этом некая ирония...

В дверь постучали. Ваттье поднял брови — убийцы редко стучатся. Не отвечать смысла не было — свет в окне уже выдавал, что он дома.

— Кто там? — спросил Ваттье как можно спокойнее, словно за дверью мог оказаться сосед, пришедший за солью.

— Свои, — было ему ответом.

— Свои в такую погоду дома сидят, — буркнул Ваттье, присматриваясь к движению тени под дверью.

— Кроме тех, которые совсем свои, — возразили из-за двери раздраженно, и Ваттье наконец узнал голос. — Ваттье, что вы тут разводите?

Он открыл дверь и быстро затянул Эмгыра внутрь. Выглянул и осмотрелся по сторонам, прежде чем захлопнуть дверь.

— Вижу, я избежал большой опасности, — заметил Эмгыр, взглянув на кинжал, который так и остался у Ваттье в руке. Ваттье тут же положил его на стол и поинтересовался:

— Как вы узнали, где я живу?

Прозвучало это совершенно хамски, и вообще, наверное, надо было сначала поздороваться, подумал Ваттье запоздало. Но черт знает, как общаться с королевскими особами, которые тайком пробрались к тебе домой.

— Это, вообще-то, было не самое сложное, что мне пришлось сделать, — сообщил Эмгыр вар Эмрейс, откидывая капюшон и осматриваясь. Прошелся по комнате: два шага в одну сторону — стол, два шага в другую — комод. Комната у Ваттье была небольшая — места хватало, чтобы держать сундучок с письмами мамы и парадный черный камзол. — Можно сесть?

Ваттье кивнул. Эмгыр снял со стула ремень с перевязью для меча и сел. Ваттье подмывало спросить «что вы здесь делаете?», но он уже окончательно потерялся в этикете.

— Вам, наверное, интересно, что я здесь делаю? — спросил Эмгыр, устраиваясь удобнее на жестком стуле.

Ваттье кивнул.

— Во-первых, я хочу вернуть вам флягу, — сказал Эмгыр. Ваттье про нее давно забыл. Извлеченная из-под плаща фляжка была теплой в руках. — Во-вторых, вы меня вчера старательно избегали, а мне надо с вами поговорить.

Вчера вечером Эмгыр и правда смотрел на него как-то со значением, но вчера произошло много странного. Да еще Коэдели постоянно стучал Ваттье по плечу и подливал лимонной. А потом Эмгыр ушел. Пожалуй, разговор планировался важный, раз он пришел сюда. И как он умудрился улизнуть от канцлера?

Эмгыр смотрел на него так, словно видел весь мыслительный процесс.

— О чем? — спросил Ваттье, и, решив, заодно вернуться в русло этикета, добавил: — Ваше высочество?

— Ваттье, я хочу узнать, что вы получите с этого заговора. Про всех, кроме вас, мне известно. Маршал надеется получить под свое начало всю нильфгаардскую армию и направиться с ней за горы Амелл, просто потому что никаких более интересных занятий для себя он придумать не может. Последнее, полагаю, относится и к остальным офицерам. Канцлер мечтает получить расширенные полномочия для безнаказанного обогащения и каждый месяц переклеивать обои в своем дворце у подножия Королевского холма. А вы?

— Вообще-то, — ответил Ваттье, начиная чувствовать некоторую скромность своих запросов, — вы потом выпишете мне императорскую пенсию в две с половиной тысячи флоренов в год. Уеду домой. Восстановлю фамильное поместье. Я старший сын. На мне ответственность перед моим родом. Поколенья де Ридо стирали там ступени. Хочу все это возродить. И развести форельное хозяйство. Там есть хорошие места, но некому заняться.

— Две с половиной тысячи в год? — вскинул бровь Эмгыр. — Ваттье, да вы еще и поразительно скромны. Герцог Ардаль мог бы не беспокоить императорскую казну и заплатить из собственного кармана. Он бы даже не заметил, это вышло бы дешевле содержания зимнего сада.

— Вы сбежали из-под его бдительного ока, чтобы наговорить мне комплиментов? — обиделся Ваттье, которому эти запросы до сих пор казались взвешенными и реалистичными. Эмгыр откинулся на неудобную спинку стула, посмотрел на него снизу вверх:

— Ваттье, почему вы не садитесь? Сядьте. И скажите мне: что вчера такое произошло в комнате для игры в гвинт? Вы на меня еще так посмотрели...

Ваттье прикинул, что на этот вопрос можно и ответить — ничего нового Эмгыр не услышит. Они вчера друг друга явно поняли.

— Вы вчера не играли в гвинт, но всех переиграли. До вчерашнего вечера идея была в том, что маршал и канцлер, как обеспокоенная аристократия, вынесут императора и поставят того, кто за ним в очереди. Сговорчивого наследника, которого нашли где-то под кустом. И который, в отличие от нынешнего императора, подпишет все, что ему дадут. А теперь вы — законный правитель. Получается, вся наша авантюра происходит в ваших интересах. Ничего по сути не изменилось. Им даже нравится, потому что их миссия становится все благороднее и благороднее с каждой минутой. Но только раньше вы всех устраивали, потому что не имели никакого политического веса, а теперь он у вас начинает появляться. Лланегрин уже скорее ваш человек, чем Ардаля. Дальше вы попытаетесь эту карту разыгрывать...

Эмгыр слушал его с большим интересом, довольно усмехаясь.

— Хорошо. И что дальше, по-вашему, будет?

Ваттье начал чувствовать, что у него пересыхает в горле. Захотелось выпить еще бокальчик. Второй экзамен за неделю, на этот раз по политологии — такого с ним не случалось уже много лет.

— Вам все равно придется уступить. Вы все еще обязаны им своим восхождением, на их стороне реальная сила. Но вы будете юлить и упираться, постараетесь их разделить... Закидаете незначительными уступками и приятными подарками. Что-то все равно им отдадите, но далеко не все. Будете искать союзников.

Сегодняшний экзамен, по крайней мере, Ваттье нравился: он не грозил кончиться в допросной, и Эмгыр одобрительно сверкал глазами на каждую его удачную догадку.

— Самое удивительное, Ваттье, что только вы это и понимаете. Вы отвечаете за меры безопасности, отчеты из провинций подделываете тоже вы. Голову дам на отсечение, что и от тела вы бы избавлялись. И при этом вы получаете всего две с половиной тысячи флоренов? Но — как скажете. Давайте так: я дам вам три с половиной тысячи, а вы срочно съездите в Дарн Рован?

Все встало на свои места. Ваттье перекупали. Стало ясно, зачем Эмгыр пробирался к нему тайно, и что задавал он эти вопросы, чтобы узнать качество товара. Еще и цену предыдущего нанимателя выяснил. Ваттье машинально налил себе вина.

— От Нильфгаарда до Дарн Рована два дня на самом быстром коне.

— Видите? Вы не спрашиваете, зачем. — отметил Эмгыр. — Вы успеете, я же видел, как вы носитесь по дорогам. Никто, кроме вас, не успел бы.

— А еще никто, кроме меня, и не поедет, — резонно уточнил Ваттье.

— Ладно, Ваттье, вы мне нравитесь, — засмеялся Эмгыр. — Пять тысяч. Если вы нальете мне тоже.

Ваттье спохватился. Второй бокал пришлось долго искать в шкафу.

— Допустим — допустим! — я буду там через два дня. Но дальше-то что? Почему вы уверены, что Воорхис там не сбрендил? Это же ссылка, а не курорт.

Эмгыр задумчиво поболтал вино в бокале.

— Знаете, он ведь старше меня всего на пару лет. Мы вместе росли. И могу уверенно заявить, что сбрендил он еще лет в пять. Просто очень по-своему. Мы вместе носились по дворцовому парку с деревянными мечами, играли в рыцарей дедушки Торреса. Я его неплохо знал. Он упрямый и гордый человек. Вы, конечно, скажете, что он мог вырасти и измениться, но судя по тому, что мне о нем рассказывал Вильгефорц, такого не случилось. Но даже если вдруг — что мы теряем?

Звучало безумно. Времени было впритык. Был вечер понедельника. Он должен был оставить город до конца недели. Успеть вернуться до Саовины. И по дороге его могло ждать множество непредсказуемых препятствий, даже половину из которых он бы просто не успел просчитать.

Но профессиональное чутье подсказывало, что эта импровизация из тех, которые могут сработать. Бывали планы, которые продумываешь месяцами, а бывали такие, когда видишь точку приложения сил и действуешь. Дело было даже не в пяти тысячах. Ему хотелось попробовать.

— Вы хотите, чтобы я, не привлекая внимания маршала и канцлера, съездил в Дарн Рован, обойдя патрули, и передал Воорхисам какое-то сообщение?

— Я буду просить их оказать мне содействие в осуществлении переворота.

Ваттье прищурился, смекая.

— Если я войду во дворец, — пояснил Эмгыр, — во главе верного мне отряда, а не как знамя на древке, баланс сил изменится.

— Вы собираетесь провернуть это у всех за спиной?

— И до последнего играть роль бедного родственника.

— Да вы... — Ваттье не смог подобрать слова, которое можно сказать будущему императору. Он и так уже нарушил много правил этикета.

— Не притворяйтесь. У вас у самого глаза загорелись. Потому что вам это нравится.

И Ваттье вынужден был признаться самому себе, что да — ему это нравилось. Нравилось работать в поле. Нравилось действовать, принимать решения. Находить выход из безвыходных ситуаций. Ему нравилось работать в этой проклятой разведке. Если бы это все не закочилось и он не просидел пять лет за отчетами, он бы здесь не оказался.

Ну что, действительно, могло пойти не так?

— Хорошо. Давайте ваше послание.

— Хм, — сказал Эмгыр, вставая. — У вас там бумага на столе, уступите мне место. Надо его еще написать. На словах передадите ему все, что он захочет узнать...

***

Эмгыр вышел от Ваттье незадолго до рассвета. На небе уже гасли звезды, но тут, внизу, горели фонари, отгоняя промозглость наступающего утра. В голове у него было легко от выпитого дешевого вина, а на душе спокойно. Он сделал все ставки, которые смог выцарапать у судьбы.

Город спал. Смотреть на одинокого прохожего было некому. И поэтому здесь Эмгыр мог быть искренним — пусть даже только с городом, и пусть только потому, что улицы были пусты.

С той минуты, как он открыл глаза после Бездны Седны, он все ждал, когда же станет больно. Больно было — болела сломанная рука и помятые ребра. Но та, другая боль, та, которой он боялся, спряталась. Ушла на дно, покрылась корочкой льда. Тонкой-тонкой. Коснешься — треснет. Разойдется от тепла пальцев.

Эмгыр ее не трогал. Отвлечься было несложно. Он попал в Нильфгаард, один и налегке, потеряв даже то немногое, что собирался взять с собой. Вся его одежда была с чужого плеча, из личных вещей остался только медальон с прядью волос Цири. Его называли другим именем — он еще не привык слышать его так открыто. Его пытались разыграть, как козырную карту.

Попади он в окружение друзей, окажись среди открытых и честных людей, — он, может быть, расслабился бы, потянулся бы взглянуть на то, что билось там, подо льдом, больное, горячечное. И пропал бы. Но пока все силы уходили на то, чтобы остаться в игре, он был в безопасности.

Герцог Дани был мертв. Из зеркала на него смотрело другое, незнакомое лицо. У человека в зеркале была своя цель и свое предназначение. Человек в зеркале говорил с нильфгаардским акцентом. Эмгыр вар Эмрейс никогда не носил бороды, не любил женщину с пепельными волосами. Эмгыр вар Эмрейс даже не бывал на севере — он прятался двадцать лет в поместьях верных ему людей. То, что скоро будет знать весь Нильфгаард, не может быть неправдой.

Все то, страшное, произошло с герцогом Дани, а никакого герцога Дани не было. Он был забыт. Никто никогда больше не произнесет его имени. Лед окреп, затянулся, по нему стало можно спокойно ходить. Ничто уже не могло добраться до Эмгыра с той стороны.

Он поднялся на мост, перекинутый через приток Альбы. С моста было видно дворец — тонкие башни, устремленные вверх. От реки тянулся стылый туман, подул холодный ветер, погасил последний фонарь на мосту.

Но Эмгыр не чувствовал холода.

***

Нильфгаардская военная академия располагалась в старом здании, еще эльфийской постройки. Высокие узорчатые колонны поддерживали своды коридора, по которому неспешно шествовал канцлер Ардаль аэп Даги. Каждый — абсолютно каждый — кадет, которого он встречал по пути, вытягивался по струнке, щелкал каблуками и здоровался с ним.

Канцлер Ардаль аэп Даги любил бывать в военной академии.

Главой попечительского совета он стал несколько лет назад и, в отличие от многих других попечителей, действительно пекся о благополучии кадетов даже после того, как его собственные сыновья выпустились из академии. Вряд ли кто-то мог сосчитать, сколько раз он покрывал нашкодивших мальчишек.

— Юность есть юность, — говорил Ардаль, открывал бутылочку вина и рассказывал какую-нибудь историю со времен своей собственной учебы — городскому префекту, или начальнику полиции, или аристократу без должности, чье достоинство умудрились оскорбить бойкие кадеты.

Это всегда срабатывало. Ничего ему не стоило. И давало очень многое.

Канцлер любил такие расклады.

Раз в год он устраивал бал для лучших выпускников — это тоже не забирало много сил. Мальчишки наедались от пуза и чувствовали себя солью земли. И, уходя во взрослый мир, помнили о том, что делал для них канцлер.

Директора академии Ардаль уже посетил и выслушал привычные слова благодарности и заверения в вечной дружбе. Дружба директора интересовала сегодня Ардаля постольку-поскольку — этот человек больше всего переживал, как бы чего ни вышло, а Ардалю как раз было нужно, чтобы что-то вышло.

Во внутреннем дворе огромное дерево со скрученным белым стволом осыпалось алыми листьями. Возле дерева его ждали пятеро юнцов в черной кадетской форме.

Ардаль часто встречался с кадетами, находил среди них самых умных и амбициозных. Делился опытом, давал советы. И слушал.

Поэтому он знал, что молодежь прекрасно понимает, что прекрасного будущего с нынешним императором их не ждет. А тем, кто не понимает, они могут и объяснить.

— Ваша светлость герцог Ардаль.

Рамон Тырконнель уже второй год фактически командовал всем своим курсом. Когда кто-то из его ребят попадал в историю, он лично обращался к канцлеру, и они вместе заметали ее под ковер. Стоявших за ним кадетов Ардаль тоже помнил по именам.

— Вы будете готовы к Саовине?

— Вы можете не сомневаться, канцлер.

— Нужны будут самые надежные. Те, кто не дрогнет.

Те переглянулись.

— У нас все такие, ваша светлость.

***

При приближении Саовины Нильфгаард утонул в туманах, которые крали свет и без того коротких осенних дней. С деревьев облетала позолота, и последний цвет стирался с городского пейзажа, погружавшегося в сумрак грядущей зимы.

Маршал Коэдели явился в полдень. Он прошел в гостиную, громко стуча сапогами по мраморной плитке пола. Бросил перчатки на столик у двери. Стоявшие на столике бокалы жалобно звякнули.

Канцлер, который с самого утра уже успел весь известись, едва не подскочил ему навстречу.

— Ну?

— Что «ну»?

Ардаль недовольно поджал губы, но вынужден был пропустить это хамство мимо ушей.

— Стало что-нибудь известно?

— Если вы о том, правда ли, что император собирается покинуть столицу, чтобы вставить этой своей Брау... Браун...

— Браудшверцвейн, — подсказал Ардаль.

— Да, ей. Несчастье всему двору, если она станет его фавориткой... — Коэдели прошелся до окна, вернулся обратно. Канцлер смотрел на него выжидательно. — Да, это правда.

— Вы уверены?

— Ардаль, я бы стал к вам приезжать, чтобы поделиться предчувствиями?

— Но если он уезжает, то... — канцлер прикрыл ладонью рот. Глаза его забегали. «То плану конец», — хотел сказать он. Но у него язык не повернулся.

— То что? — жестко поинтересовался маршал, нависнув над столом, за которым сидел Ардаль. Канцлер поднял на него испуганный взгляд.

— Придется перенести сроки...

— Как вы себе это представляете, Ардаль? Перенесете бал? Подождете удачного случая? Все посыплется к чертям. Дайфрин дойдет до Назаира... Ждать нельзя.

Что случится, если Дайфрин дойдет до Назаира, Ардаль не представлял. Даже если он всех там перережет, какая разница? Или маршал имеет в виду, что он повернет обратно? Слишком тонко они построили свой план — выдернешь одну карту, и весь домик рухнет. Тяжелые шаги императорского сыска снова зазвучали на лестницах его дома.

— Но что нам делать?

— Будем брать его в пути, — сказал маршал, хлопнув ладонью по столу.

От удивления канцлер выпучил глаза.

— Что вы такое?...

Маршал заходил по комнате.

— Известно, по какой дороге он будет ехать. Известно, когда. — Глаза его горели. Он был в своей стихии. — Подстережем его по пути. Захватим карету. Так даже лучше, меньше стен... — На лице Коэдели появилась нехорошая усмешка. — От вас нужно будет пять-шесть солдат.

— Нет-нет-нет, — канцлер замотал головой. — Горонви, мы не можем. У него же охрана.

— Поэтому, — веско сказал маршал, — нам и нужны будут ваши пять-шесть человек. — Он выпрямился, посмотрел на Ардаля так, как смотрел всегда, когда планировал подбить его на повышение ставок. — Вы свой меч давно точили?

Представив себя скачущим на коне с мечом наперевес за императорской каретой, Ардаль побелел.

— Горонви, но это беззаконие... Мы хотели...

— Что мы хотели? Обстоятельства изменились. Ардаль, примите это. Прежний план провалился. Все, императора не будет во дворце.

Маршал уперся кулаками в стол и смотрел на Ардаля, но в своем воображении явно тоже сейчас догонял императорскую карету с мечом наперевес. Просто эта картина вызывала в нем другие чувства.

— Мы не можем его упустить. Это наш последний шанс. В субботу утром мы подстережем его на дороге, перережем охрану и возьмем его в плен. Готовьте людей.

Маршал говорил, как одержимый. Ардаль понял, что если он сейчас не вмешается, так все и будет.

— Горонви, Горонви. Время еще есть. Попробуем спасти наш план. Можно кого-нибудь подкупить. Или надавить, — ничего конкретного канцлер выдумать не мог, но все его проблемы решались если не тем, то другим способом.

Маршал бросил на него оценивающий взгляд.

— Времени у вас до пятницы. Если нет, то в субботу готовим людей. Вы меня поняли?

Ардаль растерянно кивнул. Кто-то говорил ему, откуда эта девушка. Какой-то древний обедневший род... Может, ей надо просто заплатить? Он задумался о том, сколько может стоить отказ от постели императора, когда маршал, коротко кивнув на прощание, двинулся к выходу.

— Горонви, что мне сказать принцу?

— Да что хотите, — бросил маршал через плечо. — Он все равно не боец. В этом плане от него не много толку.

***

Кинвран Воорхис внимательно прочитал письмо — тонкий желтоватый лист трепетал на ветру, крепко зажатый у него в руке — и отложил в сторону. Жестом подозвал слугу и отдал ему пару коротких указаний, не слышных сидящему напротив посетителю. И посмотрел на горы.

Ночью выпал снег. Не первый в этом году, но первый настоящий. Он ляжет тут до весны, сойдет только в апреле, ручьями и дуновением прохлады. За десять лет, которые Воорхис прожил в Дарн Роване, он сроднился с этими горами. Все меняется на их склонах, а они остаются прежними.

Всадника заметили со стен — он летел по дороге, ведущей с запада, сломя голову, как будто за ним гналась вся Дикая Охота. Добравшись до замка, он потребовал разговора с Кинвраном Воорхисом, заявил, что это очень важно. А теперь не мог понять, почему Воорхис молчит.

За годы жизни Воорхис убедился, что люди вокруг мыслят как-то иначе, в других категориях. Мало кто его понимал. Его называли неуступчивым — просто потому, что он не хотел менять решения, которые считал правильными. Глупым — потому что он не собирался отказываться от важных для него вещей, как бы дорого они ему ни обходились.

После переворота Кинвран стал опасен просто потому, что когда-то родился от своих родителей — племянник свергнутого Фергуса, он был отличным кандидатом для тех, кто не слишком верил в то, что нынешний император якобы приходился императору Торресу старшим сыном. Само существование Кинврана рождало мысли об альтернативе нынешней власти.

Его предупреждали. Просили не высовываться и вести себя тише. Советовали признать самозваного дядюшку за родную кровь и поддержать тем самым его претензии на престол. Когда он выставлял советчиков из дома, говорили, что он не понимает всех последствий. Кинвран понимал. Просто считал, что понимать — еще не значит прогибаться.

Он знал: многие ждали, что император по-тихому подошлет к нему убийц. Но именно то, что этого ждали, Воорхиса и защищало. Несмотря ни на что, проливать родную кровь все еще не считалось приемлемым. Таинственной и неоднозначной смерти Фергуса вар Эмрейса и то хватило, чтобы университетские профессора начали печатать трактаты о минусах монархии. Слухи об убийстве племянника окончательно превратили бы императора в кровавого тирана.

А потом Кинвран собрался жениться. В любви он был так же идеалистичен, как и в политике. Эйрврон похитила его сердце, еще когда была девочкой — волшебное существо, сотканное из света. Он ждал, пока она не достигла брачного возраста. Кроме нее, он не знал женщин; в день, когда ей исполнилось шестнадцать, он сделал ей предложение.

Тут его начали предупреждать с новой силой — даже те, кто раньше не был замечен в трусости. Эйрврон приходилась Кинврану троюродной сестрой, а императору Торресу — внучкой. Их дети, появись они на свет, стали бы наследниками трона по обеим линиям. Император не мог не воспринять это как угрозу.

Но Кинвран Воорхис был готов делать то, что он хочет — и платить за это требуемую цену.

Счет выставили через полгода. Император отправил его в Дарн Рован, охранять восточные границы. Это называлось назначением, но все понимали, что это ссылка. Жена поехала с ним, не жалуясь и не теряя расположения духа.

Дарн Рован был просто каменным замком, пустым и холодным. Все, что было нужно, приходилось добывать самим. Они охотились в горах на оленей, укрепляли стены к зиме, заготавливали дрова, набирали воду в горных ручьях. Научились беречь то, что имели.

— Еще придет час, когда надо будет действовать, — говорила она, маленькая и крепкая, как белый камешек, обкатанный горной рекой. — Ты получишь знак. И ты не будешь сомневаться.

Три года назад Эйрврон сказала, что хочет от него сына. Он не мог ей отказать. Они оба знали, что это опасно, что рядом с ними есть люди, выполняющие указы императора, и о рождении наследника обязательно донесут — но все равно рискнули. Восемь месяцев до рождения сына они были счастливы, и Дарн Рован казался им почти домом.

А за месяц до положенного срока родов Эйрврон слегла со странной хворью. Лекарь — старик, который ходил еще за матерью Кинврана — ничего не смог сделать. Шептал Воорхису, что это действие яда. Она преждевременно разродилась их сыном и умерла.

Он так и не оправился от этого удара, но где-то в его сердце сидел росток злорадства. Эйрврон победила тех, кто не хотел появления их ребенка. Получила то, что хотела. Хоть и заплатила высшую цену. Сына он назвал Морвраном и берег его больше всего на свете. Он рос тихим ребенком, с прозрачными, как талый лед, глазами — ни в отца, ни в мать. Лекарь говорил, что это тоже влияние яда. Но мальчик выжил. И у Кинврана Воорхиса было, ради чего жить.

Морвран и сейчас бегал под балконом, под присмотром служанки. Воорхис всегда просил, чтобы сын играл там, где он будет его видеть. Маленький тихий мальчик с самым сосредоточенным видом скакал на палке-лошадке.

— Это письмо правда написал Эмгыр? — спросил Воорхис. Ваттье де Ридо даже подскочил.

— Я видел это собственными глазами.

Забавно, подумал Воорхис, столько лет я считался наследником, а наследник оказался жив.

— Вы понимаете, что нужно очень спешить? — спросил Ваттье.

— Поэтому я отдал приказ собираться.

Ваттье пристально вглядывался в его лицо — но по лицу Воорхиса нельзя было ничего прочитать, как по камню, выглаженному водой и ветрами. Воорхис понимал, что посланник ищет у него на лице следы сомнения.

Но Воорхис не сомневался.

***

Косые лучи бледного осеннего солнца подсвечивали портьеры, много раз стиранные, но старательно подкрашенные, позолоченные ручки комода, затертые прикосновениями, старый портрет на стене, на котором было уже не разобрать лиц нарисованных людей.

— ...и поэтому, моя милая, рекомендую вам сохранить свою честь и избежать соблазна. Во-первых, потому что это долг каждой благодетельной девушки.

Покрытая позолотой чашечка тонко звякнула о блюдечко. Красивая девушка, сидевшая на софе с воланами, вышедшими из моды полвека назад, вздрогнула всем телом и плотнее завернула плечи в пурпурную шаль.

— Во-вторых, не поможете вы своему брату, если ввяжетесь во все это. Наоборот, привлечете внимание тайного сыска. Думаете, они не проверят семью девушки, попавшей... в опочивальню императора? А за такие книжечки в наше время чего только с человеком не сделают.

Девушка всхлипнула и сжала в ладони расписку о получении двадцати экземпляров брошюры «Возрождение Сената», написанную ее младшим братом.

— Ради вашего блага говорю, госпожа Браудшверцвейн. Вы хорошо меня поняли?

Девушка снова всхлипнула и закивала.

***

Ваттье въехал в Нильфгаард в пятницу к обеду, и, когда он прошел контроль у ворот и оказался на улицах города, его накрыло эйфорией. Он даже перестал ощущать жуткую боль во всем теле от нескольких дней почти беспрерывной езды. Он сумел — даже если это стоило ему пары лет жизни и загубленной навсегда спины. Вписался в сроки и даже успел вернуться раньше.

Четыре дня назад он выехал через южные ворота столицы и направился в Виннеберг, небольшой курортный городок на озерах выше по течению Альбы. Ему было необходимо прикрытие на случай, если кто-то интересуется его отъездом. Вместе с ним по дороге неспешно катили экипажи, которые везли пожилых дам и господ — курорт был на минеральных водах, и осенью его популярность не падала. Ваттье хотелось гнать что было сил, но приходилось ползти, чтобы не привлекать внимания. Он изнывал от нетерпения.

В Виннеберге он для верности поплутал по улицам, чтобы уж наверняка избавиться от предполагаемого хвоста, и завернул на постоялый двор, в котором поменял служебную лошадку на самого быстрого коня, которого только можно было найти. Оставил залог и переулками поехал на тракт, проходивший за городом. Только там, наконец, Ваттье смог пуститься галопом.

До Дарн Рована он почти не делал перерывов. Он ел в седле и спал в седле, слезал с лошади, только чтобы справить нужду. Он обошел пару постов, сходя с дороги и проезжая оврагами. Он ехал по этому пути первый раз, но ни разу не ошибся, угадывая место, где они стояли. Пожалуй, Эмгыр был прав: он умел гонять по дорогам.

В Дарн Рован он добрался в назначенный срок. На обратную дорогу Воорхис выдал ему гнедого скакуна, настоящее сокровище, даже маршал Коэдели такому позавидовал бы. Ваттье в первый раз сидел на таком коне. Он летел, как ветер, и Ваттье снова гнал и гнал вперед. Холмы и деревья смазывались в одно пятно.

На курорт он вернулся с опережением графика.

— Э-э-э, это не мой конь, — заявил хозяин постоялого двора.

— Доплатишь или так возьмешь? — спросил Ваттье хладнокровно.

Хозяин нервно сглотнул и взял коня под уздцы.

— Накорми меня, что ли, на сдачу, — сказал Ваттье.

Похлебка из тыквы оказалась самым вкусным блюдом, которую он ел в своей жизни.

Подходя к двери своего дома, Ваттье перебирал в уме все легальные поводы явиться к канцлеру. Ему хотелось прямо сейчас, как есть, поехать к Эмгыру, доложить, что все получилось, и Воорхис с отрядом уже спустился к Альбе. Но поступить так было нельзя: даже Ардаль аэп Даги, каким бы он ни был напыщенным идиотом, мог что-нибудь заподозрить.

Когда Ваттье достал ключ и вставил его в замок, у него за спиной раздался голос:

— Ваттье! Думал, я вас уже не застану.

Должно быть, он правда ужасно устал, раз позволил так к себе подкрасться. Ваттье обернулся.

Перед ним стоял М. И смотрел на него со своей обычной улыбочкой.

— Я так понял, вас в последние дни не было в городе, — сказал он участливо.

— Ездил на воды, — недружелюбно буркнул Ваттье. К затяжным играм он был не готов.

— То-то вы такой отдохнувший, — заметил М.

Из-за соседнего дома на пустую улицу вышел мрачный тип. Прислонился плечом к его фонарному столбу, посмотрел в их сторону. Лицо его показалось Ваттье смутно знакомым. Это был кто-то из тех мордоворотов, которых разведка использовала для щекотливых дел. У Ваттье похолодело в груди.

— А я тут мимо проходил, — продолжил М с невинным видом, не спуская, впрочем, глаз с Ваттье. — Думаю, давай зайду. А вас нет. А тут вы идете.

Ваттье взглянул на мордоворота, чье присутствие полностью опровергало этот тезис.

— А вам там, Ваттье, записочку оставили. В двери торчит.

Ваттье глянул на дверь. В дверной щели и правда торчала засунутая кем-то записочка. «С-сука, любители», — подумал Ваттье.

— Наверное, кто-то тоже не знал, что вы... на водах, — от вкрадчивой улыбки начальства у Ваттье сводило скулы. Он чувствовал, что крупно попал. Что-то пропустил. — Не хотите посмотреть, что там?

Ваттье не хотел. Особенно при М. Интересно, а сам-то он уже прочитал, что там ему написали?

— Не хотите? А зря. Вы посмотрите-посмотрите.

Его голос звучал так, что Ваттье подчинился. Развернул записку.

«Наш самый дорогой друг не сможет быть на нашей вечеринке, — гласила записка вычурным почерком канцлера. — Объект его увлечения позвал его на рандеву в эту субботу. И если вы его не отговорите, партия свежих устриц испортится».

Его пальцы оставили на бумаге следы холодного пота. Он даже забыл, что М пристально следит за ним. «Наш самый дорогой друг» — это, конечно, император. И он завтра отправится к той самой любовнице, о которой все разговоры в свете. Как давно это принесли? Если бы Ваттье был здесь, он успел бы все исправить...

— Вот я все думал, зачем вы поехали на эти озера, — сказал М. Ваттье вздрогнул, перевел на него взгляд. М смотрел на него почти любовно. — Странный выбор. Там же воды. Там молодежь не отдыхает, ладно бы на побережье. А потом понял. Там рядом восточный тракт. Прямая дорога в Дарн Рован.

Сначала Ваттье показалось, что он ослышался: он только что думал об императоре, поэтому мозг подкинул ему Дарн Рован... А потом желудок словно стянуло жгутом.

— Не понимаю, о чем вы, — прозвучало не очень убедительно, но Ваттье старался как мог. — Я был на водах, поправлял здоровье.

— Ну конечно, Ваттье. — М сделал к нему шаг и сказал очень тихо: — В следующий раз, когда поедете на воды, не забудьте снять там комнату. Без комнаты-то не очень сподручно отдыхать, — и, посмотрев на похолодевшего Ваттье, добавил: — Нет ничего проще, чем поднять данные о постояльцах. Все списки приезжих с весны подаются в императорский сыск.

— Я... жил у женщины... — не сдался Ваттье.

М покачал головой.

— Ну, как хотите. Впустите меня к себе?

Ваттье моргнул и отпер дверь. М кивнул мордовороту — мол, жди нас здесь.

Внутри все было так, как Ваттье оставил, уезжая — даже бутылка и два грязных бокала стояли, сдвинутые в угол, на столе. Ваттье задумался, получится ли у него ударить М этой бутылкой по голове — в его возрасте ему бы хватило. Но с этим типом за дверью это было бессмысленно.

Ваттье нащупывал соломинку, за которую можно было ухватиться. Надо было понять, что это значит, что с остальными. М не тащил его с охраной в казематы, значит, что-то от него хотел. Может быть, получится хотя бы спасти собственную шкуру, даже если его сошлют до конца жизни работать на Скеллиге...

Ваттье обернулся к М. Тот смотрел на Ваттье с напускным дружелюбием.

— Не правда ли, Ваттье — случаи бывают разные? Кажется, что это система, а на самом деле — стечение обстоятельств. Вы, конечно, знаете. Это и отличает разведчика от простого человека — умение не искать систему там, где ее нет. А то забегаешься. Никаких бюджетов не хватит.

М прошелся по комнате — два шага туда, два шага обратно, с любопытством заглянул в бумаги на столе.

— Но иногда слишком много обстоятельств стекается. Конечно, это все еще может быть случайностью. Вы именно сейчас решили написать отчет о сепаратистских настроениях в Назаире, которым уже пятый год. А император именно сейчас из-за вашего отчета отправляет туда карательные войска. Причем те, которые возглавляет его самый верный и самый отчаянный генерал. А канцлер — совершенно случайно! — решил устроить бал для кадетов именно на той неделе, когда упомянутые войска покинули город. И уж случайнее некуда, что именно вас канцлер приглашает на свои приемы, хотя вам-то, казалось бы, до них как Цинтры пешком. Вероятно, вы надеетесь, что он возьмет вас к себе в канцелярию. Или ухаживаете за его дочерью. Да, Ваттье? Все это может быть случайно. Но как-то слишком много случайностей, вы не находите?

Ваттье молчал.

— Вот только я не понимаю, почему вы мотнулись в Дарн Рован в такой спешке. У вас ведь все должно было быть готово. Впрочем, как говорил мне один мудрый человек, если дело выглядит очень запутанным, то там, вероятно, больше одного заговора...

М взглянул на него испытующе. Ваттье молчал и мысленно прикидывал, сумеет ли молчать на пытках.

— Не хотите говорить? Ну и ладно, — легкомысленно сказал М. — Лично мне даже все равно, кого вы там планируете ставить. Морврана Воорхиса? Или вы нашли того ежа, на которого у нас уже двадцать лет ориентировка ходит? Молчите. Мне кажется, у вашего предприятия есть шансы. Если бы вы планировали какую-нибудь народную революцию с листовками, тогда бы другое дело. Но канцлер человек здравомыслящий, в его интересах все сделать аккуратно. Всяко будет лучше, чем сейчас.

Сердце Ваттье пропустило удар. М признался в нелояльности, или это провокация? Впрочем, вспомнил он, ведь и так все пропало. У предприятия не оставалось шансов.

Он сжал кулак с запиской. Цепкий взгляд М не упустил этот жест.

— Не волнуйтесь, — щедро махнул он рукой, — из этой петли я вас вынул. Но вы теперь передо мной в долгу. Очень большом. И вот мы как с вами поступим, Ваттье.

Ваттье даже испытал облегчение. Наконец-то ему собирались сказать что-то определенное, пусть даже про ссылку на Скеллиге.

— В нужный час вы пришлете людей меня арестовывать. Присылайте побольше, чтобы поверили. Вы же будете арестовывать тех, кто не с вами в заговоре? Полицию, магиков. Чтобы никто не дернулся не вовремя. Арестуйте и меня. Чтобы потом, если что, никому не пришлось гадать, почему я такой особенный, — он улыбнулся ехидно.

Ваттье слышал слова, но его мозг их пока не воспринимал.

— А после дела у нас с вами состоится разговор. Я буду говорить вам свои условия, а вы — кивать и соглашаться. Предупредите канцлера об этом.

Вид у Ваттье был, наверное, совсем ошалелый. М над ним сжалился.

— Император ваш будет где надо. Идите теперь и сообщите своим друзьям, — он окинул его сочувственным взглядом. — И умойтесь, право слово. Больно на вас после вод смотреть.

Он развернулся и сделал шаг к двери, но, вспомнив что-то, остановился и обернулся к Ваттье. В зеленых глазах блестел озорной огонек.

— И не убивайтесь так. Зато вот политический сыск вы обманули, он до сих пор копает мимо. Вот что бывает, когда десять лет ловишь студентов с типографиями. А какие на них выделяют бюджеты... — мечтательно вздохнул М. — Ладно, хорошего дня.

И вышел.

Ваттье рухнул на стул. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали, ноги были ватные. До него не сразу дошло, что М выпорол его, но отпустил.

Он дал себе еще несколько минут, чтобы просто посидеть и посмотреть в стену. А потом встал и пошел приводить себя в порядок.

В дом канцлера он вошел без всяких церемоний. Велел доложить и, не дожидаясь приглашения, прошел за камердинером.

Ардаль и Эмгыр сидели за столом в очередной гостиной с окнами в парке. На столе между ними была разбросана колода карт и стоял полуобвалившийся карточный домик.

— Ваттье, где вы были? — почти закричал Ардаль, увидев его. — У нас все пропало, я сбился с ног...

Ваттье без приглашения сел в кресло. От неожиданности тот замолчал.

— Я решил проблему, — сообщил Ваттье. Ардаль перевел взгляд с него на Эмгыра и обратно. Эмгыр не отрываясь смотрел на Ваттье. — Император будет во дворце в ночь с субботы на воскресение.

Ардаль выскочил из кресла:

— Мне нужно немедленно сообщить об этом маршалу, — и быстро вышел из комнаты. Эмгыр и Ваттье остались одни. Ваттье прикрыл глаза ладонью.

— И вашу проблему я тоже решил, — сказал он.

Эмгыр усмехнулся:

— Мне кажется, даже я вас недооценил.

Ваттье поднял на него глаза.

— Но кажется, мы теперь по самые потроха в долгу у моего начальника.

Эмгыр откинулся на спинку кресла, задумался. Толкнул пальцем остатки домика, тот рухнул. Карты с шорохом разлетелись по столу.

— Наплевать. Разберемся потом.

Ваттье выдохнул.

Герцог Ардаль вернулся через четверть часа, спокойный и в свежей сорочке.

— Ну что, господа? Игра начинается, — сказал он торжественно.

***

Кадеты шли по городу, от казарм военной академии — к особняку канцлера на набережной. Стройно стучали каблуками по мостовой. Ничего тревожного, предвоенного в этом звуке не было. Было только праздничное настроение. Шли они нарядные и веселые, в парадной форме и с улыбками на лицах, строго держали равнение в шеренге, но глазели по сторонам и даже перекидывались словами.

Девушки провожали их заинтригованными взглядами. Дамы постарше — смотрели с умилением. Господа — с гордостью, и порывались начать рассказ о своих прошлых заслугах. Мальчишки мечтали стать такими, как они.

Молодые ребята скоро должны были стать солдатами. Встать на службу стране, на защиту ее интересов. Gloir aen Nilfgaard!

Каждый год канцлер Ардаль аэп Даги проводил у себя бал для лучших учеников академии. В этом году задержался, дождался до кануна Саовины. Те, кто следил за такими вещами, уже начали поговаривать — неужели все так плохо в этом году, что даже бала не будет?

Но вот кадеты шли, и в городе становилось радостнее.

— Да здравствует император! — выкрикнул детский голос из прижатой к домам толпы.

Будущие солдаты переглянулись между собой и грянули в ответ:

— Славься он вечно!

Шагали они дружно и без оружия. И город смотрел на них. И город на них надеялся.

***

В канун Саовины маршал Горонви вар Коэдели позвал на вечер всех своих друзей. И каждого встречал сам на пороге своего особняка, увенчанного высокой башней, взмывающей над городом. Он надел парадный мундир и ордена. Гости его тоже пришли при параде, в руках у них были написанные золотом приглашения. «Вечер памяти», значилось в них. Чем еще заняться на Саовину, как не вспоминать о мертвецах?

На ужин они устроились в большом зале. Коэдели занял место у камина. Его гости расселись вокруг. Тени от их движений метались у потолка, огонь красил алым мужественное лицо маршала, и казалось, что это пожары войны, а вовсе не мирное пламя домашнего очага. Портьеры на высоких окнах казались полковыми штандартами, золотые медали блестели на черных мундирах.

Горонви собрал тех офицеров, с которыми был на войне. Тех, кто слушал его приказы. Кто оставался верен ему. Сколько раз они шли вместе в бой — пойдут и в еще один.

У каждого стояло по кубку вина, но они к ним не притронулись, словно оставляя их для призраков, которые незримо обступили их круг. Вспоминали о тех, кого не было рядом. Тех, кто умер в бою, осенив себя вечной славой. Тех, кто с собою унес десятки врагов. Вспоминали, смеялись, делились историями.

— Помнишь, как он полголовы снес тому метиннцу? Я ему тогда проспорил, говорил, что он не сможет. Пришлось отдавать.

— ...Десятерых за полчаса разделал. Как он орудовал палашом, больше никого такого не встречал.

Часто в этих историях всплывало имя Коэдели — кого-то спас или кого-то повел в атаку, вовремя отдал команду. В такие моменты восхищенные взгляды обращались к нему.

Горонви вар Коэдели был их командиром. Он был с ними во многих боях. Вел их к победе. Уводил от поражений. Поэтому они были здесь. Поэтому они пойдут за ним этой ночью.

Вспоминали и тех, кто оставил их уже в мирной жизни. Кого сгноили в тюрьме по навету, кто скончался под пытками или погиб от руки палача. Вспоминая этих, они не смеялись. Только крепче стискивали зубы, убеждаясь в правоте своего дела.

Был еще один, кого больше не было среди них. Тот, за кого шли они в бой. Теперь он сидел у себя во дворце, боялся своих же товарищей. И больше их другом он не был.

***

Ветер гнал по Альбе тяжелые черные волны.

— Что везете?

— Дерево. Дуб, сосна и самшит.

Таможенник вгляделся в документы. Они отсырели, чернила расплылись, но все вроде было верно.

— Самшит-то зачем?

— Шахматы делать.

— Шахматы? — таможенник недоверчиво посмотрел на угрюмого мужчину, назвавшегося хозяином лодок, которые везли в столицу древесину. Тот скривился.

— Сам знаю, бред какой-то. Но ваши берут.

Таможенник покачал головой. Вернул бумагу.

— Что будет, если проверю?

— Досок много увидите, сударь, — пожал плечами лесоруб. — Ну, может, я вам там самшит покажу.

Таможенник посмотрел на него испытующе и махнул рукой.

— Проезжайте. Держитесь ближе к левому берегу, когда такой ветер, заносит.

— Плавали, знаем.

Три лодки, нагруженные лесом, прошли в восточные речные ворота Нильфгаарда. В трюмах было темно, сладко пахло деревом, поскрипывали сложенные друг на друга доски. Под ними — штабелями лежали люди.

Кинвран Воорхис лежал среди всех, в тесноте. Он не привык требовать для себя послаблений. Руки у него были сложены на груди. Над ним были доски, под ним были доски; он вплыл в Нильфгаард, как покойник в гробу. Чтобы совсем скоро воскреснуть.

***

Дервил Лланегрин отужинал в канун Саовины со своей семьей. В столовой зажгли в два раза больше свечей, чем обычно. Подавали перепелов и пирог с овощами, и ягодное желе на десерт. Дервил послушал об успехах детей в учебе, похвалил за старания; поговорил о хозяйстве с женой; дал ей пару советов. В его доме всегда все было в порядке и чинно, и он не планировал сегодня это менять.

После ужина он выпил стаканчик портвейна, поцеловал на ночь детей и жену, пожелал им добрых снов. Отправился в свой кабинет и вызвал слугу. Велел приготовить парадную мантию.

А сам сел за стол, выбрал бланк самой плотной бумаги и взялся за перо.

«Приговор. Именем Нильфгаардской империи постановляю, что человек, занявший трон от года 1233, занял его незаконно...» — начал писать он.

***

На столе у графини Лиддерталь тоже горели свечи, и теплый свет окутывал спальню. Эйлан и Стелла сидели с бокалами вина прямо на кровати, под одеялами.

— ...а на свадьбе клялась в вечной дружбе... — жаловалась Стелла. — И знаешь что? Я ее напугала, как ты и говорила. Она только начала от меня отворачиваться, а я громко, чтобы все слышали, говорю «Надеюсь снова вас увидеть у себя!» Представляешь, у нее лицо стало таким белым-белым! И ротик вот такой, как кольцо. Я даже думала, она начнет кричать.

Передразнивая, Стелла очень убедительно сделала своими губками колечко. Эйлан засмеялась. Стелла тоже улыбнулась, глядя на нее, но сразу погрустнела.

— Только это ничего не изменит...

Эйлан оглянулась на свет свечей, на эту запертую ото всех комнатку, задернутую шторами, которую она так любила. Притянула Стеллу к себе, обняла.

— Забудь. Поверь мне, просто забудь. Уже завтра все может совершенно измениться.

Стелла прижалась к ней. Эйлан говорила такое и раньше. Но сегодня Стелла ей почему-то поверила.

***

К десяти Коэдели и его офицеры оседлали коней и двинулись к казармам Граупианского гвардейского полка. Улицы города были пустыми, пронзительный ветер распугал случайных прохожих. Редкие тени прятались в подворотнях, завидев их отряд.

Они ехали молча, словно не хотели расплескать напряжение и торжественность начавшегося действа. Это они поворачивали ключ, запускавший весь механизм, который, раскрутившись, столкнет императора с трона. Стук копыт по мостовой отдавался в ушах, отмеряя оставшееся до этого время.

В казарме их встретил комендант.

— Начать развод караула во внутреннем дворе, — приказал маршал, не взглянув на коменданта. — Ваш полк сменит караул у дворца.

Комендант быстро отдал приказ. С тревогой посмотрел на всадников за спиной Коэдели, помялся, но все же спросил:

— Что случилось, ваше высокопревосходительство?

— Командующий полка Гведдневидиад подозревается в измене. Его полк скомпрометирован. Нельзя оставлять дворец под его охраной.

— Великое Солнце...— не смог удержать восклицания комендант.

Маршал наклонился к нему и сказал жестко:

— Это никуда не должно пойти, вы поняли? Помеха следствию — преступление.

Комендант испуганно отринул от него. Взял под козырек. Маршал тронул лошадь в сторону двора.

Маршал принимал развод караула, не слезая с коня. Ровный, в мундире, в медалях. Как памятник самому себе.

Он наблюдал, как полк выстраивается в наряды, которые разойдутся потом на посты. Четкие предсказуемые движения солдат успокаивали его, как иных людей успокаивает вид текущей воды. Мерный звук их шагов ласкал ему слух.

Когда все закончилось, он оглядел строй. Их люди были почти в каждом наряде.

— Начальники караулов, ко мне!

Они выстроились перед ним в шеренгу. Маршал махнул рукой.

Его офицеры разнесли по шеренге конверты с паролями, банальнейшим образом купленными у переписчика военной канцелярии.

— Начальники караулов, стать в строй!

Маршал Коэдели проехал вдоль ровных рядов.

— На вас возложена важная миссия по охране дворца, — сказал он, глядя поверх их голов, — от вас ждут четкого выполнения приказов ваших офицеров. Вы знаете свой долг.

***

— Посторонись! Доставка продовольствия. Доставка продовольствия его светлости канцлеру.

Несколько повозок свернули по вечерней улице в сторону набережной. Пара прохожих шустро отпрыгнула с их пути. Повозки прогрохотали по мостовой и подъехали к воротам канцлерского особняка. Там их уже ждал внимательный камердинер с мешочком золотых в руках.

Возницы любили доставлять заказы канцлеру. Тот никогда не жалел денег и в хороший день мог выдать золотой флорен. А сегодняшний день явно был хорошим — в окнах дворца праздничным светом горели огни. Значит, у канцлера что-то праздновали.

Под плотными тентами, натянутыми на повозки, нежно позвякивали десятки острых мечей.

***

— Смена караула!

Начальник караула — лейтенант полка Гведдневидиад — вышел из караульной будки и сделал несколько шагов навстречу офицеру Граупианского гвардейского полка. Остановился на предписанном расстоянии. Офицер назвался и назвал пароль. Пароль был верный, хотя смены караула они ждали к утру.

Выстроив свой караул напротив группы новоприбывших, лейтенант полка Гведдневидиад отдал приказ:

— Караул! Равняйсь — смирно!

Сошлись на середине.

— Караул для смены прибыл!

— Караул к смене готов!

Начальник сменяемого караула не выдержал.

— Что случилось-то?

Офицер из Граупианского дернул плечом.

— Срочный приказ. Вас отправляют в казармы. Не могу знать причин.

Они отдали друг другу честь. Разошлись.

Движение смен по постам длилось еще целый час. К концу этого часа Граупианский полк сменил на дежурстве полк Гведдневидиад.

Так, без лишнего шума и драки, внешний периметр дворца остался за заговорщиками.

Ядро этого орешка пока что оставалось об этом в неведении.

***

Ардаль стоял у углового окна — оттуда было видно, как на посту охраны императорского дворца выше по склону холма сменяется караул. Скоро все начнется. Но здесь, в зале, полном верных ему людей, он ничего не боялся.

Право говорить вдохновляющую речь перед кадетами Ардаль передоверил принцу. Им нужны были собранные и воодушевленные солдаты, объединенные в едином порыве. Эмгыр, во-первых, был моложе, и им легче было найти общий язык, а во-вторых — канцлера все-таки немного потряхивало, хотя на их долю почти никакого риска не оставалось.

Конечно, говорить речи еще надо было уметь, но Ардаль вспомнил, как Эмгыр вар Эмрейс выступил перед судьей Лланегрином, решился и не прогадал. Принц рассказывал что-то про будущее, которое они построят, про молодость, которая вступает в дело, когда у старых не хватает сил. Ардаль следил за окном, нервничал и слушал вполуха, но видел, что на кадетов действует. У них так и загорались глаза.

Теперь они обступили Эмгыра, и он стоял перед ними. Что-то выслушивал, спрашивал, время от времени вскидывал голову, чтобы одарить самых высоких насмешливым взглядом. Смеялся над их шутками. А они наперебой старались ему угодить.

Принцу удалось завладеть их сердцами, и Ардаль был этому рад. Он не готов был сейчас нести еще и этот груз. Все его мысли устремились вперед, к тому, что ему предстояло сделать.

Прежний караул ушел. Новый встал ему на смену.

Ардаль обернулся и дал знак раздавать оружие.

Перед самым выходом он подошел к принцу. Тот стоял у окна, на поясе у него тоже висел тяжелый меч.

— Может быть, вы все-таки останетесь? Ваша рука... Не стоит вами рисковать.

Эмгыр поднял на него глаза. Покачал головой.

— Не могу. Я только что поднял их на восстание. Пообещал быть с ними. Я не могу теперь не пойти.

Посмотрев на него, Ардаль подумал, что если он сам и был когда-то таким молодым и наивным, то уже не помнил этих времен.

***

Петрана перевели в Граупианский полк совсем недавно, а в карауле у дворца он и вовсе стоял в первый раз. Как будет гордиться мама, когда он об этом напишет! И даже отец довольно усмехнется.

Петран держался ровно и строго, хотя очень тянуло поболтать с товарищами по караулу. Но дисциплину тут соблюдали со всей серьезностью — с тех пор, как они сменили предыдущих ребят, никто не проронил ни слова. Ничего, он тоже покажет выдержку.

Ночь вокруг была полна звуков. Шептались на ветру деревья, что-то бормотала река. Время от времени в парке слышался жутковатый крик ночной птицы. Он оглянулся на своих товарищей по караулу — стоят, и не страшно им. Он тоже подобрался.

В ночь на Саовину, рассказывала ему бабушка, мертвые приходят навестить живых. Ему показалось, что он слышит шаги. Он вздрогнул, устыдился. И тут увидел тени — они подходили к посту.

— Кто идет? — смело спросил он, выходя им навстречу.

В ответ услышал пароль.

Он уже взял под козырек и собрался отойти в сторону, как увидел, что за первыми тенями появляются еще — и еще, и еще. Было в них что-то жуткое, неотвратимое. И разве положено ко дворцу по ночам ходить такими толпами?

— Караул! — крикнул он, но получилось невыразительно и тихо, горло словно сжало — Великое Солнце, он же первый раз в карауле, за что ему? — обернулся, чтобы дать тревогу.

В живот и грудь ему уперлись кончики мечей.

— Да что вы, парни?..

Лица караульных были угрюмы и решительны. Он поднял руки.

За его спиной все шли и шли рядами тени.

***

Ветер качал кованые вывески и фонари, отчего по улицам танцевали тени.

— Папочка, посмотри, это мертвецы?

— Иди сюда. Не высовывайся.

В дверь соседнего дома громко постучали.

— Откройте! Дело государственной важности!

Говорили, ночные визиты в городе не редкость, но не в этом районе. Здесь жил один магик, имевший контракты с тайным сыском, и до сих пор всегда было тихо.

— Что происходит? Вы знаете, кто я?..

Хлопнула дверь, и возмущенный голос замолк. Владелец пекарни «Хлебная столица» обнял маленького сына.

Ну вот, пришли и сюда. Когда-нибудь за всеми придут.

Ночные визиты не были в Нильфгаарде редкостью в последние годы. Просто этой ночью пришли за другими.

***

Ветер нес по небу тучи, то пряча, то открывая серп уходящей луны. Парк вокруг шелестел и ухал, словно пытался напугать. Но им — кадетам, ведомым своим императором — нечего было бояться. Бояться в эту ночь следовало их.

Они взлетели на холм тренированным марш-броском. Выстроились на плацу у главного входа. Щебенка похрустела у них под ногами, а потом в один миг все затихло. Они замерли плечом к плечу, и каждый чувствовал себя частью чего-то большего.

У входа во дворец их уже ждали — заметили на подходе, услышали шаги сотен ног. Зажглись фонари, на ступени вышел капитан дворцовой гвардии, за ним по лестнице растянулся десяток гвардейцев. Он окинул удивленным взглядом стройные ряды кадетов, положил ладонь на эфес меча.

— Что здесь происходит?

Ардаль аэп Даги вышел вперед.

— Господин начальник охраны.

— Канцлер? — уставился на него капитан. Дело принимало совсем странный поворот. Он повторил: — Что здесь происходит?

— Мы пришли, чтобы поговорить с императором! — сказал Ардаль четко и разборчиво.

Гвардейский капитан еще раз посмотрел на кадетов. Те стояли, вытянувшись по струнке, и вроде вели себя мирно, но на поясе у каждого висел меч. Он прикинул на глаз по рядам — выходило, что их не меньше двухсот человек. Капитан спустился по ступеням, подошел к Ардалю.

— Канцлер, вы пьяны? — сказал он тихо, но с нажимом в голосе. — О чем вы говорите? Приходите утром.

Но Ардаль, чувствуя за своей спиной поддержку, не обратил на его увещевания внимания.

— Мы пришли сюда выразить свое недоверие императору! — прокричал он. — Император перестал считаться с интересами подданных! Мы требуем от него отчета!

Капитан сделал своим гвардейцам знак подойти ближе. Теперь они стояли полукругом за его спиной и нависали над Ардалем.

— Канцлер, — веско произнес он, — я не хочу устраивать здесь сцен. Давайте разойдемся и забудем эту шутку.

— Мы что, похожи на шутников? Нам нужен император!

— Ваши слова — преступление, — капитан заговорил громче, чтобы слышали все, надеясь их напугать. — Если вы немедленно не разойдетесь, я вас арестую.

Кадетский полк пришел в движение — всего на миг. Первые ряды почти синхронно положили руки на эфесы мечей и снова замерли. У капитана гвардии похолодело внутри. До этого мгновения он не верил, что все может быть серьезно — все походило на странную постановку.

— Арестуете? — переспросил Ардаль с улыбочкой, оглянувшись себе за спину. — Весь полк?

Капитан сжал челюсти.

— Я требую встречи с императором. Сообщите ему. Мы хотим поговорить!

«Умирать на Саовину, говорят, плохая примета», — подумал капитан, вытягивая из ножен меч.

***

Коэдели провел своих людей через пост, не называя пароля — поставленные им караульные даже не дрогнули. Они вошли в парк с восточной стороны — оттуда быстрее всего можно было добраться до императорского крыла дворца.

Они бежали под деревьями — маршал впереди, его офицеры за ним. Внутри маршала все звенело от предвкушения. Он словно стал лет на двадцать моложе. Снова вел свой отряд на бой. Снова был счастлив.

Огромная хищная птица, потревоженная их появлением, взлетела с ветвей. Тень крыльев скользнула по их лицам и унеслась в сторону дворца. И ему захотелось рассмеяться, как будто он уже победил. Император сидел там, в своей спальне, и боялся теней — а он был здесь и вел людей за собой.

Все складывалось так, как Коэдели мечтал.

За последним рядом деревьев они замерли. В восточном крыле пока было тихо, в окнах горел тусклый дежурный свет, гвардейцы у входа всем видом выражали спокойствие. Но Коэдели чуял — той чуйкой, что вырабатывается в боях, когда малейшее промедление может означать смерть, — что там уже началось.

Он обернулся к товарищам.

— Заходим по возможности тихо. Главное — попасть в покои. По дороге перекрываем возможность напасть на нас с тыла.

Они смотрели на него с мрачной решимостью, готовые пойти за ним на смерть. Сердце маршала отозвалось чувством, больше всего похожим на любовь — из того, что он когда-либо знал.

— Сегодня мы покроем себя славой. За Нильфгаард.

Гвардейцы у входа не успели отреагировать. А если бы и успели — нападавших все равно было слишком много. Меч Коэдели окрасился кровью. В слабом свете свечей она казалась черной.

— Перекройте коридор, — скомандовал он, махнув рукой направо, где у следующих дверей стоял еще один пост.

Сам побежал по лестнице наверх. Уже на втором этаже услышал, что гвардейцы успели вступить в бой. Громко захлопнулись двери, заскрежетала мебель.

Из пятнадцати на второй этаж их поднялось десятеро. Пятеро осталось прикрывать их внизу.

— Двери! — заорал Коэдели. Он слышал, как вокруг начинал шевелиться дворец, разбуженный их появлением, словно они пустили волну по воде. Он рванул вперед, громыхая сапогами по мраморному полу. Главное было — успеть.

Гвардейцы перед ним почти сумели закрыть двери. Он влетел в узкую щель плечом, внося сумятицу, рубил мечом. Он думал, что забыл, как сталь врезается в плоть, но нет, он помнил.

Придворный магик вышел откуда-то сбоку, из маленькой дверцы в стене. Взмахнул руками, начав творить заклинание. Коэдели ударил его кулаком, в котором сжимал эфес меча. Магик упал, застонал, захлебываясь кровью. Коэдели нагнулся, ударил еще, и тот замолчал.

В покоях перед спальней императора их осталось семеро. Они встали спина к спине. Выходов отсюда было только два: один назад, другой в спальню императора.

Их окружила императорская стража.

— Сдавайтесь, — заорал маршал. — Ради кого вы собираетесь сдохнуть? Ключи и вас наградят!

В глазах некоторых мелькнуло колебание.

— За императора! — закричал один из гвардейцев и ринулся на них. Коэдели взмахнул мечом.

Давно, давно он не был так счастлив.

***

— Разойдитесь, или мы применим оружие! — отчаянно закричал капитан дворцовой гвардии, держа перед собой вынутый из ножен меч. Неожиданно поднявшийся ветер дернул за плащи стоявших у него за спиной гвардейцев. Те выстроились тонкой цепью на ступеньках — десяток против пары сотен, стоявших на плацу. — Кто-то из вас не вернется домой! Подумайте о своих матерях. Какой позор. Они думают, что вы учитесь на благо империи, а вы устраиваете переворот!

Равнодушные к его увещеваниям кадеты стояли ровными рядами — даже ветер, казалось, обходил их. Зато изнутри дворца потянуло недобрым оживлением. Стоявшие выше других гвардейцы оглянулись. Из дверей выбежал еще один человек в форме, растрепанный, с мечом наперевес.

— Во дворце неприятель, — закричал он. — Они забаррикадировались в восточном крыле!

Среди кадетов возникло оживление. Глаза капитана полезли на лоб, он развернулся, махнул охране...

— Стойте!

Приказ прозвучал так внушительно, что капитан невольно подчинился.

Из первого ряда кадетов выступил один. Он был явно плотнее и старше остальных. Он посмотрел на капитана, и во взгляде его не было ничего наивного и благородного.

— Император уже захвачен, — сказал он. — Дворец наш. Сражаться не имеет смысла, вы только погубите своих людей. Сдавайтесь, и вас пощадят, — он не сомневался в каждом слове, которое говорил, и это было слышно.

— Кто вы такой? — спросил капитан. Ответил за него Ардаль аэп Даги:

— Эмгыр аэп Фергус вар Эмрейс, законный император Нильфгаарда.

Капитан замер, оглянулся на своих гвардейцев, снова перевел взгляд на кадетов, словно в последний раз оценивая соотношение сил. Посмотрел на канцлера — непривычно решительного и спокойного. Посмотрел на Эмгыра. Тот едва заметно кивнул.

Капитан опустил свой меч.

— Занять дворец, — приказал Эмгыр кадетам, и все тут же пришло в движение. — два отделения в западное крыло, два отделения поднимаются наверх. Взять под контроль все входы...

Он раздал приказы, а затем подошел к капитану дворцовой гвардии, застывшему на ступенях.

— Пусть ваши люди сдадут оружие. Свое оставьте при себе. Все хорошо. Вы верно поступили.

***

Император засыпал. Вино, выпитое за ужином, приятно шумело в голове, шумели под окном деревья в парке, и в полудреме ему казалось, что шум листвы — это крики ликующей толпы, которая приветствовала его, когда он возвращался домой с победой. Он видел себя в тронном зале, перед ним преклоняли колени. Он слышал плеск волн — это воды Альбы уносили всю грязь и кровь с его сапог.

Потом его видения перешли от прошлого к будущему. Вот она, его империя, стала еще больше, перешагнула через Ярру. Черное войско шло вперед, убивало и жгло. Замок за замком поднимал над башнями черные флаги. Он видел себя, свой портрет — такой, каким он был двадцать лет назад, молодым и сильным — в учебнике истории. Нильфгаардские дети листали этот учебник и на уроках называли его имя.

Император почти заснул — но тут какой-то новый, непонятный шум вырвал его из дремоты. Он сразу подскочил на кровати, прислушался. Тут, в спальне, было тихо, только деревья за окном нашептывали друг другу тайны. Но там, за дверью...

Другой на его месте пошел бы узнать, что происходит. И в итоге упал бы, сраженный мечом. Но только не он.

Император выбрался из кровати, быстро натянул штаны, схватил рубаху и камзол, засунул их под мышку. Быстрее, быстрее, стучало в голове. Еще немного — и не успеешь. Шум за дверью не исчезал. Он нащупал лежавший под подушкой кинжал — последние годы с ним спалось лучше, чем с любой вероломной красоткой.

Раздался грохот.

Император опрометью кинулся к огромному шкафу, стоявшему в углу спальни. Со второго раза нашел нужное положение секретной ручки. Тайная дверь открылась бесшумно. Окинув спальню последним взглядом, он схватил стоявший на полке подсвечник и нырнул в проход. Дверь за ним плотно закрылась.

Коридор, в котором император очутился, был темный и довольно узкий. Он поставил подсвечник на пол, быстро накинул на себя одежду — снаружи будет холодно. Огонь свечи мазнул по каменной стене коридора, когда он снова подобрал подсвечник и быстрым шагом пошел вперед.

Постепенно пол пошел под уклон, запахло водой, стены потемнели от сырости. Это означало, что он вышел из дворца и теперь шел под парком. Тайный ход должен был вывести в грот на краю парка с западной стороны. Что он будет делать дальше, император пока не знал. Главное было — выбраться отсюда живым. А там — в город, в казармы, развернуть полки на дворец. Пока он свободен, ничего не проиграно.

Он пошел дальше. Теперь коридор начал забирать наверх. Где-то зажурчала вода, и император вспомнил, что в грот выходил источник. Ускорил шаг. Вот уже стало слышно шелест листвы — ветер усилился, и теперь деревья сгибались пополам, словно кланяясь кому-то.

Вот он увидел тусклый свет. Там, за поворотом коридора, была узкая решетка, закрывавшая проход в самый дальний угол грота.

Внезапно какая-то тень мелькнула у прохода. Император застыл. Показалось? Деревья? Ветер?

Скрипнула тихонько та самая решетка. Теплый свет полился от выхода. Длинные тени мелькнули на стене. Император стоял, не зная: развернуться и бежать?

Из-за поворота появились темные фигуры. Одна из них вышла вперед, ослепила императора светом своего факела.

— Ну здравствуй, дядюшка.

***

Лезвие меча было жестко прижато к шее лежавшего на полу гвардейца.

— Сдавайся, сука, сдохнешь, как свинья, — прорычал маршал. Охранник выпустил из рук меч, и Коэдели встал с него, оттолкнув оружие ногой.

Моркан умер — верный императору гвардеец рассек ему плечо и шею. У Родри была ранена рука. На мраморном полу лежали тела и расплывались лужи крови. Но между ним и императором больше никто не стоял. Коэдели встряхнулся и переступил через лежащее на пороге тело.

Будь двери в императорскую спальню чуть хлипче, он вынес бы их с петель.

— Все кончено, сдавайся!

Он ждал нападения из-за угла, готовый его отразить, или готов был встретить испуганный и злобный взгляд отчаявшегося человека — но спальня была пуста.

— Он где-то здесь. Обыскать!

Мысль, что император прячется, наполнила душу Коэдели мрачным торжеством. Врешь, не уйдешь...

Кровать была еще теплая, но императора не обнаружилось ни под ней, ни в шкафах, ни в углах. Один из офицеров полоснул мечом по шторе, и Горонви закричал, хватая его за руку:

— Он нужен нам живым!

От мысли, что император умрет вот так, не узнав, что это он, он его победил, Коэдели стало дурно.

— Тут есть дверь!

Маршал ринулся в угол комнаты, где за ширмой оказалась дверь, рванул ее на себя. За дверью оказалась уборная. Совершенно пустая.

— Он был здесь! Он не мог далеко уйти!

Коэдели завертелся на месте, как собака, ловящая собственный хвост, словно надеялся, что краем глаза уловит движение. Он не мог, не хотел верить, что император ускользнул от него.

***

Дервил Лланегрин вздрогнул, когда в дверь его спальни часто-часто застучали. Вздрогнул, а потом поморщился. Все-таки его застали врасплох.

Он сидел за столом, на котором аккуратно были разложены бумага, перо, ключ от хранилища с королевской печатью. Он уже надел парадную судейскую мантию, черную с алой оторочкой.

За дверью оказалась служанка с белым, как снег, лицом.

— Ваша светлость, там люди... Ваша светлость.

— Замолчите, — сказал он. — Если госпожа Лланегрин проснется, сообщите ей, что все в порядке, и меня вызвали на службу.

Служанка посмотрела на него, словно прощалась. Те, за кем вот так приходили ночью, обычно не возвращались.

Два офицера ждали его у входа, поеживаясь на пронзительном осеннем ветру. Увидев его, они вытянулись и щелкнули каблуками.

— Ваша честь.

— Пойдемте, — сказал он, — пойдемте.

***

Девять мужчин с суровыми лицами расселись по всем поверхностям в самой просторной комнате в скромном доме на краю столицы. Те, кому не хватило места, чтобы сесть, стояли, облокотившись о старый дубовый стол. Яркий свет от расставленных по комнате свечей освещал неброскую, но элегантную мебель. Пахло деревом и старой кожей.

Все они слушали старика в уютном домашнем халате, который сидел на диване возле стола и как раз заканчивал очередную байку:

— ...и вот его пьяного тянут по улице Новиграда, а он возмущенно кричит: «руки прочь от меня, северные собаки, я офицер нильфгаардской разведки!»

— И что?

— И ничего. Не поверили ему. Отсидел двое суток за хулиганство и вышел. Еще год в новиградской резидентуре проработал. Правда, больше не пил.

Они засмеялись, а он спрятал улыбку за чашкой чая. Поставил ее обратно на блюдце.

— Вы уж простите, что вам чаю не предлагаю, — развел он руками. — Но будет слишком подозрительно, что я вас чаями поил.

Он захихикал — очевидно, представив, как бы это выглядело для следствия. Один из мужчин откашлялся, встал.

— Пожалуй, нам вообще стоит подождать снаружи, господин М.

М посмотрел на него с хитрым огоньком в глазах.

— Боитесь, Гуиллиам, что не сможете ударить такого милого старичка, как я, если понадобится сымитировать задержание?

Гуиллиам замялся.

— Да ладно вам, сидите. На улице темно и холодно. Да и с чего мне упрощать вам задачу, верно ведь?

Он засмеялся, глядя на их озадаченные лица, а потом завел новую байку.

***

Горонви вар Коэдели сидел на кровати императора, растрепанный и злой, и выглядел, как загнанный хищник.

— Мы взяли дворец, — сказал Ардаль, входя в спальню. На его лице написано было столько счастья, остро контрастирующего с выражением лица маршала, что даже кровь на полу перед входом его не смутила. — Победа, Горонви, победа. Послали за Лланегрином. Еще час, и дело сделано. Все еще не могу...

Он окинул комнату взглядом — раскиданные вещи, поваленная ширма, сорванная со стены портьера. Меч маршала лежал на императорской кровати, пачкая кровью белые простыни.

— А где... — голос его резко упал к концу вопроса, — император?

— Его здесь нет, — рявкнул маршал. — Нас кто-то предал!

— О чем вы... вы упустили императора? — недоверчиво переспросил Ардаль.

— Он должен быть где-то здесь, — сказал маршал. Хотя бы он сам в это верил. — Я послал людей прочесать парк. Думаю, он услышал шум и как-то выскользнул отсюда...

За Ардалем в спальню вошел Эмгыр. Что-то появилось в нем такое, отчего он теперь казался выше и словно занимал больше места. Он быстро оглядел присутствующих, беспорядок в комнате. Выразительно поднял бровь. Ардаль обернулся к нему так, как не обернулся бы еще вчера — подобравшись, натянув на лицо выражение вежливого почтения.

— Ваше императорское величество, узурпатора еще не нашли.

Эмгыр обогнул канцлера и встал над Коэдели. Тот взглянул на него снизу вверх.

— Докладывайте, маршал.

Сил удивиться, когда это канцлер и наследник дошли до таких высоких отношений, у Коэдели уже не осталось.

— Он должен быть где-то здесь, — повторил он. — Мы обыскали комнату. Я послал людей обыскать парк.

— Вы здесь давно? — спросил Эмгыр.

— С треть часа. Тут уже были кругом наши караулы. Ему не уйти.

— Конечно, маршал, — согласился Эмгыр вар Эмрейс. Он был очень спокоен — только взгляд стал жестче. — Человек не может просто так исчезнуть. Если он откуда-то пропал, то он где-то появился.

— Это если он вообще здесь был! — воскликнул из-за плеча Эмгыра Ардаль. — Вдруг его предупредили?

— Он был здесь, — ответил Горонви с нажимом. — Его постель еще была теплой, когда мы вошли.

— Тогда у него есть сообщники во дворце. Не выпрыгнул же он из окна! Они сейчас вывезут его из города, он начнет собирать силы...

— Ардаль, — перебил Коэдели. — Что за паника? Его найдут. Он где-то здесь. Вы уже додумались до гражданской войны.

Ардаль аэп Даги не слушал. У него возникала идея за идеей:

— Нам стоит послать людей к городским воротам, а не ловить его ночью по кустам. Один раз вы его уже упустили. Выпустить его из города будет фатальной ошибкой...

Пока они пытались переспорить друг друг, Эмгыр прошелся по комнате, прислушиваясь. Он понимал, что канцлер устроил этот концерт скорее для него, чем из искренней боязни перед узурпатором. Но было интересно, способен ли еще Коэдели от него отбиться.

Они так увлеклись, что совсем не заметили, как Эмгыр остановился перед распахнутым настежь шкафом. Провел по нему рукой. Что-то поискал. Нажал. Оба обернулись только тогда, когда стена, закрывающая тайный проход, с натугой повернулась.

— Тайный ход! — Коэдели подскочил, в его голосе была слышна ярость пополам с обидой. — Вы знали? Какого черта? Вы дали ему уйти!

Эмгыр обернулся к нему.

— Если вы скажете еще одно слово, — его голос звучал холодно и взвешенно, не оставляя сомнений, что так и будет, — это будет расценено как угроза императору. Вы поняли меня, маршал?

Маршал застыл на месте. До сих пор Коэдели не обращал на Эмгыра никакого внимания — сразу решил, что тот не воин и даже не интриган, с этими его глазами, речами про благородство и дрожащим от волнения голосом. А теперь он смотрел на залитого кровью врагов маршала Коэдели и угрожал ему — и тот почему-то не был уверен, что рискнул бы проверить серьезность угрозы.

Из темного прохода в стене потянуло влажным холодком, и в наступившей тишине стали слышны тяжелые шаги.

Кто-то шел по тайному проходу в спальню императора.

Когда они появились, Ардалю показалось, что это мертвецы, восставшие из могил. Потом он понял, почему — их лица были раскрашены черной краской, не оставляя ни единого шанса заметить их в темноте парка. Мнимые мертвецы быстро выходили из черного провала, один за другим заполняя собой комнату. Выстраивались вдоль стен и постепенно окружили тех, кто был внутри: Эмгыра, отступившего в сторону, давая им путь, застывшего у кровати маршала и самого герцога Ардаля — который, осознав это, поспешил отойти в сторонку.

Двое из них выволокли на свет императора. Если он и хотел идти сам, то возможности ему не дали — крепко держали под руки, заставляя нагнуться вперед. Еще один нес отобранный кинжал. Оказавшись снова в своей спальне, император равнодушно скользнул взглядом по Эмгыру, оскалился, увидев Ардаля, а потом впился взглядом в маршала. Тот встретил его взгляд.

— Ты, — прошипел император. — Я так знал. Метишь на мое место? Хочешь быть, как я? Хуй маловат, Горонви. Хуй маловат. Думаешь, почему ты все еще жив, когда других я казнил? Потому что у тебя яиц нет.

Маршал дернулся и побледнел. Он ждал, что император будет сердиться, кричать, что это он поднял его на такую высоту — и вот что получил вместо благодарности.

Все эти обвинения можно было бы так легко вернуть — слово в слово. Это император разрушил доверие, которое между ними было. Это они его подняли, а он их предал. Вот что хотел Коэдели хотел вбить императору в глотку. Всю свою боль и обиду.

Но человеку, который покрыл тебя бранью, назвал слабаком без яиц, вдруг оказалось невозможно сказать «ты меня предал». Заготовленные слова стали звучать, как слезливые жалобы, которые только подтвердили бы правоту императора. Маршал проиграл.

Эмгыр сделал короткий жест рукой.

— Успокойте его. Я не давал ему слово.

Высокий мужчина с породистым лицом, вставший рядом с Эмгыром, кивнул одному из державших узурпатора. Тот замахнулся. Узурпатор опустил голову, умолк.

Ардаль перевел взгляд на породистого — что-то было в нем смутно знакомое, несмотря на черную раскраску — и узнал Кинврана Воорхиса. Ведь он был в ссылке. Как давно? Ардаль не помнил. Он никогда не рассматривал Воорхиса как партнера для любых переговоров, слишком тяжелый у него был характер...

Воорхис окинул взглядом всех присутствующих в комнате.

— Призываю вас в свидетели, — его голос отразился этом где-то под потолком. Он развернулся к Эмгыру — его каменное лицо как нельзя кстати соответствовало моменту — и опустился на одно колено. Протянул ему руки.

Эмгыр на мгновение застыл, выпрямился. А потом высвободил из перевязи левую руку. Слушалась она плохо, но это не помешало хотя бы символически взять его руки в свои.

— Я клянусь служить тебе мечом и советом, прикрывать тебе спину, защищать тебя от врагов и отдам за тебя жизнь в случае нужды.

— Я принимаю твою клятву, до тех пор, пока светит солнце, пока дует ветер, пока льют дожди, пока море не вышло из берегов, пока земля тверда под ногами. И я обещаю не требовать от тебя службы, которая запятнает твою честь. Встань.

Подняв его, Эмгыр обнял его здоровой рукой за плечи.

— Я рад тебя видеть, кузен.

Наблюдая эту сцену, узурпатор начал наконец догадываться. Не так уж сложно было догадаться, кому это мог бы присягать Кинвран Воорхис, сосланный им за чрезмерную родословность. И когда картинка сложилась, он не промолчал.

— Еж! Еж вернулся, — он старался напустить в голос как можно больше желчи, чтобы уязвить, причинить хоть какую-то боль. — А где твоя ежиная морда? Горонви, я тебя переоценил. Сам бы ты никогда не решился. Тебе нужен кто-то, что будет тебя вести.

Ни одна мышца на лице Воорхиса не дернулась. Он поднял руку, чтобы заткнуть поток оскорблений, но Эмгыр его остановил.

— Не надо. У этой старой змеюки больше не осталось яда. Пусть сохранит хоть мало-мальски приличный вид. Мы будем судить его по закону.

Он махнул рукой.

— Отведите его в зал по соседству, приставьте к нему охрану. Там на посту кадет Тырконнель. Скажите ему, что это мой приказ.

Когда узурпатора уволокли, Эмгыр развернулся к канцлеру.

— Ардаль, вы послали за судьей? — Тот покивал. — Тогда пойдемте. Остался последний акт.

Последние слова герцог Ардаль предпочел принять лично на свой счет, поэтому последовал за Эмгыром, чувствуя себя польщенным.

Маршал Коэдели посмотрел им вслед. Наверное, он мог бы что-нибудь придумать. Дернуться в последний раз, когда они не ждут. Его меч все еще лежал на кровати. Взять его, выйти, найти своих людей...

Но это не имело никакого смысла. Что дальше? За что он будет с ними сражаться?

Императора сегодня осудят, и выносить приговор будет не он. Не он выберет ему наказание. Не на него он посмотрит, как на главного врага. И даже если маршалу Коэдели дадут слово, чтобы высказать императору все свои претензии...

Тот его никогда не услышит.

***

Ваттье де Ридо этой ночью не был нужен во дворце. Но заснуть он не мог. Было даже смешно, что он честно разделся и влез в кровать — проворочался полчаса и встал. По его подсчетам уже должны были сменить караул. Если сейчас пойти ко дворцу, прикинул Ваттье, к тому времени, как туда доберешься, все должно как раз кончиться. Он оделся в свой черный парадный камзол и вышел.

Где-то через час он добрался до поворота, с которого уже открывался вид на Королевский холм. Дворец горел всеми окнами.

На караульном посту у моста его пропустили. Лейтенант, смутно знакомый по приемам у канцлера, крикнул: «Это де Ридо, пусть идет!»

Сильный ветер, поднявшийся после заката, наконец разогнал последние тучи, и дорогу вверх по холму мягко освещал серпик луны. Ваттье был здесь в первый раз, и дворец казался ему огромным — намного больше, чем он представлял.

Парадную лестницу охраняли кадеты. Они держались, как самая элитная гвардия империи — четкие движения, ровные спины, гордый взгляд — и излучали чувство значимости и сопричастности великому. Они заступили ему дорогу.

— Мне нужно к императору, — сказал Ваттье. Подумал и добавил: — Эмгыру вар Эмрейсу.

Это подействовало. Они перекинулись парой слов между собой и позволили ему войти.

Во дворце, несмотря на то, что было два часа ночи, стояло нервное оживление. Повсюду горели свечи, почти как на балу у канцлера. Мимо дважды пробежали люди с плохо отмытыми от черной краски лицами. Какая-то дама рыдала у окна — Ваттье даже сделал шаг в ее сторону, но кажется, у нее просто была истерика. Возле каждой двери стоял караул из пары таких же гордых кадетов. Мимо них куда-то тянулась робкая струя наскоро принарядившихся придворных, сопровождаемых солдатами. Ваттье пристроился за ними.

Через пару огромных залов, в каждом из которых могло уместиться не менее сотни комнат Ваттье, робкая струя превратилась в течение. Люди подходили со всех сторон. Ваттье заметил стоящих одной группой канцлера, судью и еще пару каких-то придворных. Они что-то обсуждали и быстро дописывали в документ, разложенный на принесенном откуда-то столике.

Коэдели обнаружился в боковой галерее. Он сидел один, мрачно уставившись в пустоту, в съехавшем с плеч окровавленном мундире. Проходившие мимо люди, казалось, меняли траекторию, чтобы обойти его подальше.

Ваттье оглянулся. Поискал глазами кого-нибудь знакомого. Выловил из потока.

— Что-то случилось с маршалом?

Знакомый поджал губы, дернул плечом:

— Говорят, он упустил узурпатора, — увидев глаза Ваттье, добавил. — Его поймали, будут судить. В Гербовом зале.

Ваттье не успел у него уточнить, что такое Гербовый зал и где это находится, но решил, что все тянутся именно туда.

В какой-то огромной приемной с окнами на внутренний дворик Ваттье окликнули. Он обернулся. Это был Воорхис. Его лицо тоже еще кое-где было в краске, хотя отмыли его лучше других. Они обменялись рукопожатиями.

— Пришли присягнуть императору? — спросил Воорхис.

Ваттье такое в голову не приходило. Он замялся, не зная, что ответить.

— Я уже присягнул. Но я думаю, что после суда будет официальная часть, где присягу принесут все.

— Вы знаете, где император?

— В Гербовом зале. Это вон там, — указал направление Воорхис. Они распрощались.

У Гербового зала стояли солдаты, но пропускали всех, кто хотел зайти — просто сразу оттесняли к стене, где в несколько рядов были расставлены стулья. Напротив стульев соорудили трибуну и скамьи по бокам от нее. Эмгыр стоял у трибуны и что-то оживленно говорил человеку со сложным лицом — коменданту дворца.

Заметив Ваттье, Эмгыр махнул ему рукой, подзывая. Ваттье подошел, поклонился.

Эмгыр был как рыба, выпущенная в пруд. Движения стали резче и энергичнее, даже сломанная рука, казалось, больше ему не мешала; глаза блестели, а растрепанные волосы неровными кудрями падали на лоб.

— Как вы меня нашли? — спросил он, выслушав от Ваттье все положенные приветствия. Ваттье оглянулся по сторонам.

— Было довольно очевидно.

Эмгыр усмехнулся, посмотрел по сторонам.

— Здесь будет суд. Во дворце оказалось столько людей, что они больше нигде не поместятся. Вы уже видели Воорхиса? Он о вас спрашивал.

Напоминание о Воорхисе напомнило Ваттье кое о чем еще.

— Ваше величество, — сказал он и опустился на одно колено.

Никто особо не обратил на это внимание, только комендант дворца воспользовался случаем, чтобы сбежать.

Эмгыр посмотрел на него как-то по-особенному. Протянул ему руку, Ваттье взял ее в свои — и только тут понял, что не знает текста клятвы.

Они давали присягу на выпуске из академии. Длинную, с кучей оговорок, абзаца на четыре. Их даже не заставили ее зубрить — преподаватели знали их три года и отлично понимали, как опозорятся. Поэтому они только повторяли на торжественном построении фразу за фразой — что-то там про то, что признают императора законным, Нильфгаард великой империей...

Но кое-что Ваттье запомнил и поэтому начал импровизировать:

— Я, Ваттье де Ридо, виконт Эиддон, признаю вас законным императором, клянусь вам в верности и буду служить вам во славу империи тем, что у меня есть...

Эмгыр выслушал его со всей серьезностью. Ответил как положено. Поднял его.

— Вставайте, господин де Ридо. У нас с вами на сегодня еще одно задание. Судить узурпатора.

***

Процесс начался в третьем часу ночи. Глава судебного комитета императорского совета Дервил Лланегрин предварил его открытие пояснениями, что такая спешка связана с потребностью в скорейшем восстановлении законности для блага всей империи.

Длился он почти час и к тому времени, как Лланегрин наконец начал оглашать приговор, все ждали его с нетерпением. Целый час он озвучивал аргументы, приводил выдержки из законов и обличал действия узурпатора — не забыл даже упомянуть разгон Сената, который «являл собой акт окончательного захвата власти».

Зато за это время даже те, кто не успел проснуться к началу заседания, осознали в насколько важном событии приняли участие. Судили императора — которого теперь полагалось называть узурпатором. Судили за захват власти, потому как император Фергус вар Эмрейс никогда не отрекался от трона и законным наследником престола, а по сути, императором — так как Фергус был подло убит — являлся его сын, Эмгыр вар Эмрейс.

Сам Эмгыр вар Эмрейс сидел на возвышении во главе зала, положив ногу на ногу и подперев голову здоровой рукой, и слушал судью без каких-либо признаков нетерпения. Ваттье бы на его месте ужасно хотел побыстрее получить приговор и увидеть, как убийца его родителей умрет на плахе, а до этого будет плакать и умолять сохранить ему жизнь. Но Эмгыр даже не смотрел в сторону узурпатора.

Если кто-то из этих разбуженных и наскоро одетых придворных и хотел бы что-то сказать в защиту своего императора, то никто не смел и пискнуть. При дворе узурпатора просто не оставалось людей, которые представляли из себя что-то серьезное и могли поднять голос.

Судили узурпатора отдельно за удержание власти, которая ему не принадлежала. За казни и пытки, на которые ради этой цели, он отправлял невинных людей. Героические борцы с крамолой на глазах у всех превратились в приспешников тирана и убийцы, и многие из зрителей заерзали на стульях, пытаясь вспомнить, не натворили ли они чего. Но последовавший за этим пассаж про «обманутых и введенных в заблуждение» их немного успокоил. Каждый немедленно почувствовал себя обманутым и введенным в заблуждение.

Казненные за прошедшие годы предатели волшебным образом начали казаться обычными людьми. Многие в зале могли найти на своем фамильном древе хотя бы двоюродного дядюшку, обвиненного в мятеже, и хотя ни высокий суд, ни император Эмгыр еще не произносили слов «амнистия» и «компенсация», в головах эти слова уже замелькали.

Ветер переменился.

Узурпатор сидел на скамье подсудимых, окруженный охраной из пяти солдат. В самом начале он пытался нарушать порядок, но судья пообещал удалить его с заседания до вынесения приговора, и он успокоился. Но все равно сидел, как на иголках, сжигал Эмгыра яростным взглядом, кривился на особо яркие выражения в речи судьи.

Зрители не хотели на него смотреть — но взгляды невольно соскальзывали в его сторону. Многие впервые замечали, что он стар, потрепан и потаскан, и что нос у него совсем не фамильный. И тогда их глаза устремлялись на Эмгыра, сравнивая.

Только Кинвран Воорхис не отводил от узурпатора взгляда.

— ... признан виновным в цареубийстве, узурпации власти...

Слова приговора звучали, как удары в набат, и с каждым словом все меньше оставалось сомнений, что за этим последует. Слишком тяжкими были обвинения. Не осталось сомнений и у узурпатора. Он задергался, попытался встать — его схватили за плечи и усадили на место. Под конец Лланегрину пришлось повысить голос, чтобы перекрыть неразбериху на скамье подсудимых. Но едва он сделал паузу, узурпатор выкрикнул:

— Давайте, радуйтесь. Торжествуйте, что победили меня. Скоро это пройдет. Вы поймете, что это вы проиграли. Он превратит вашу жизнь в кошмар! И тогда вы вспомните меня! И пожалеете!

Один из солдат ударил его, и он сбился, потерял дыхание от боли, захрипел. Но Эмгыр сказал:

— Пусть говорит. Он имеет право на последнее слово.

Опрометчивое решение, подумал Ваттье де Ридо. Наговорит сейчас, смажет впечатление... Он взглянул на Эмгыра. Тот обернулся к узурпатору и смотрел на него ледяным взглядом. Он не боялся. Ему было все равно, что скажет этот человек. И Ваттье решил ему довериться.

Узурпатора подняли. Все замерли, боясь пропустить хоть звук, но узурпатор обвел своих подданных, еще вчера кланявшихся ему, презрительным взглядом и сказал только Эмгыру:

— А ты — ты не радуйся. Тебя эти помойные крысы продадут точно так же. Ты узнаешь, чего стоит их верность. Как только прижмешь им где-нибудь хвост, они воткнут тебе нож в спину. Я был великим императором! Я довел нильфгаардские армии до самых северных гор! А ты — ты начнешь свое правление с убийства великого дяди. Не думай, что тебе это забудут.

Тишина стала мертвой, и шаги Эмгыра вар Эмрейса прозвучали в ней гулко. Он встал и спустился вниз, ровно, как по начерченной линии, прошел вдоль рядов зрителей — черный и четкий, как камешек, брошенный на весы. Встал напротив узурпатора.

— Ты не сын императора Торреса, и никогда им не был. Все это знают. И все о тебе забудут, — сказал он просто, но это прозвучало так, словно он менял реальность одним звуком своего голоса. — Даже когда мир изменится, и слабые духом обратят свой взор в прошлое, они не найдут там тебя. Твое имя будет стерто из памяти. Никто и никогда не произнесет его больше. Его вырежут из всех книг, вымарают из всех указов. Тебя больше не будет.

Он обернулся к судье, кивнул.

— Заканчивайте.

Из узурпатора словно спустили воздух. Он осел, плечи его опустились, он превратился в оболочку, из которой уже ушла жизнь.

— ... приговаривается к смерти через отсечение головы на глазах у граждан империи, пострадавших от его злодеяний.

Судья сделал паузу, а потом добавил по памяти:

— И имя его будет стерто из истории.

***

— Переплавить все имеющие хождение имперские флорены? — переспросил Петер Эвертсен, не веря своим ушам.

— Нет, только те, которые с профилем прежнего императора, — уточнил секретарь. — С императором Торресом можно оставить.

Эвертсен помолчал, в уме делая подсчеты. В последние десять лет имперский монетный двор чеканил тридцать миллионов новеньких флоренов в год, а перед этим — и того больше, поскольку империя вела войны. Старые, стертые или обрезанные монеты рано или поздно возвращались в руки имперских служащих, выводились из обращения и шли на перечеканку — примерно по двести тысяч в год.

— Ну хорошо, допустим...

— И как можно быстрее.

***

Когда Ваттье наконец сделал то, что давно чесались руки сделать, и отдернул в кабинете М шторы, оказалось, что в окна, выходившие и правда на внутренний двор, заглядывало низкое зимнее солнце. От резкого движения поднялся столп золотой пыли, которой раньше, в полумраке, совершенно не было видно. Конечно, чтобы убирать в этом кабинете, потребовался бы специальный допуск...

— Вы, Ваттье, конечно, прокалываетесь, но кто не прокалывается, — сказал ему прежний владелец кабинета. — Не боги горшки обжигают, как-нибудь справитесь...

Архивы распущенного императором политического сыска достались разведке. Ваттье не удержался, поднял их отчеты за последний год — и узнал, что столичные сыскари копали в последнее время под краснолюдские типографии, которые подозревали в том, что они тайно печатают подрывную литературу. Да еще следили за графиней Лиддерталь — молодая вдова проявляла подозрительную, по мнению сыска, активность по вербовке среди своих знакомых, прилюдно приглашала в гости супругу главы столичной полиции и имела тайные сношения с Ардалем аэп Даги. Последнее, судя по отчетам, интриговало сыскарей чрезвычайно — очень уж соблазнительна была идея найти что-нибудь на великого канцлера империи — поэтому напротив дома графини создали постоянный пост.

Ваттье оставалось только грустно посмеяться над собой и своими перестраховками.

— А вот эту красненькую папочку выучите наизусть, а потом сожгите, — сказал господин М. — Я это только для вас писал. У меня там спящие агенты до самой Темерии, интересные истории про эльфов... Почитаете.

К этой минуте все личные вещи прежнего владельца кабинета убрали, остался один тонкий чемодан, который М забирал с собой. Стол казался непривычно пустым.

— И вот еще что, Ваттье, — сказал господин М на прощание. — Вам сейчас кажется, что вы наворотили кучу дел, и вы испытываете понятный душевный подъем. Но поверьте, неважно, кто у вас император и насколько он молодой и красивый. Это все проходит. Время — это колесо. Императоры приходят и уходят, государства рушатся и создаются, те, кто был на дне, однажды взлетят на самую вершину, и наоборот, ничто не ново... Важно, Ваттье, чтобы вы постарались быть хоть немного лучше, чем те, кто был до вас.

Он вздохнул.

— Разворчался старик... Ладно, Ваттье, будьте здоровы...

И, подхватив чемоданчик, в последний раз вышел за дверь — уже Мейриком вар Маурбрином, получателем императорской пенсии, владельцем нового дома под Виннебергом и впечатляющей коллекции садовых хризантем.

В кабинет императора Ваттье пришел отчитаться, что принял у М дела, а нильфгаардская разведка лишилась начальника. Эмгыр вар Эмрейс сидел за столом вполоборота, поставив один локоть на спинку стула, и диктовал что-то секретарю. Второй секретарь что-то переписывал с черновика.

Выслушав доклад, Эмгыр махнул секретарю:

— Берите новый лист, пишите... Нет, подождите. Наверное, Ваттье, я должен сначала у вас спросить? Займете пост начальника разведки? Или все-таки поедете чинить фамильную крышу?

Ваттье вспомнился разговор с М в середине осени, когда тот заподозрил его — совершенно правомерно, между прочим, — в том, что Ваттье собирается уволиться. Теперь М ушел на пенсию, а Ваттье оставался.

— Жалование-то хоть повысят?..

***

Короновали императора Эмгыра вар Эмрейса в день зимнего солтыция, а перед этим в храме Великого Солнца снова торжественно зажгли новый огонь — при узурпаторе жрецы мудро избегали лишнего внимания и пышных праздников не проводили. Во все концы империи разослали гонцов, которые должны были объявлять о событии.

Вечером после коронации во дворце давали торжественный бал. Зал гудел возбужденными голосами, наряды придворных поражали своей красотой. Незадолго до коронации за запись к портным шли нешуточные бои.

Эйлан аэп Ардаль и Стелла Конгрев стояли среди самых высокопоставленных гостей и Эйлан любовалась, как пережившее все невзгоды черное платье с жемчугом оттеняло сияющее лицо Стеллы.

— А правда, что бальный зал вымостили надгробными плитами, снятыми с могил врагов императора? — поинтересовалась Стелла.

Эйлан посмотрела под ноги. Под ногами были белые каменные плиты. Вырезанные в камне имена и даты и вправду смотрелись бы на них как родные.

— На вид мрамор как мрамор.

— Но если неправда, — настаивала Стелла, — то какая необходимость сразу после реставрации династии перестилать пол?

— Да хотя бы ради этого бала, — пожала плечами Эйлан. — Кто знает, в каком он был состоянии. Когда в последний раз на твоей памяти давали бал во дворце?

— Но все-таки...

— Ну, все-таки... Сколько мраморных плит в этом зале? Столько врагов точно ни у кого нет.

— Может быть, где-нибудь в середине зала есть почетное место?

— Не искать же...

Невдалеке от дам в толпе стоял Кинвран Воорхис в строгом черном камзоле. К нему подошел герцог Ардаль — его черное платье было так плотно покрыто шитьем, что казалось скорее золотым.

Ардалю пока еще не удалось добиться, чтобы император подписал хотя бы часть его проекта о расширении полномочий императорского совета. От маршала Коэдели, на чью поддержку можно было бы рассчитывать, в последнее время не было толку — он заперся в своей башне, а когда оттуда выходил, то выглядел так, что в гроб краше кладут. Но Ардаль не терял надежды на лучшее — его сыновья всеми правдами и неправдами выбившие себе отпуска, присутствовали на балу и он планировал представить их императору, а его Эйлан красовалась в подаренном императором колье из черных бриллиантов, предполагаемая стоимость которого приводила даже Ардаля в ужас. Выдать дочь замуж за императора Нильфгаарда — каково, а? А пока герцог пользовался всеми возможностями, которые предоставляла ему судьба.

— Принц Воорхис, ваше высочество! Как прошел переезд в столицу? Как переносит это малыш Морвран? Все-таки это потрясение для ребенка, как ни крути...

Кинвран Воорхис перевел взгляд на герцога Ардаля, не поворачивая при этом головы. Сказал коротко:

— После ссылки мы вообще ко многому привыкли. И многое отлично переносим.

Ардаль задумался, подыскивая на это светский ответ.

— Эмгыр вар Эмрейс, император Нильфгаарда, повелитель Метинны, Эббинга и Гемеры, властитель Назаира и Виковаро!

Чеканные шаги императорских гвардейцев прогремели по мраморным плитам. Императорская гвардия была новая, в новой форме — в черных мундирах с серебряными саламандрами, но Ардаль аэп Даги мог узнать среди гвардейцев несколько знакомых юных лиц. Сквозь выстроенный ими коридор в зал вошел император — в белом парадном мундире, с золотым альшбандом на груди. Черные кудри были гладко зачесаны, в темных глазах читалась уверенность. Двор опустился в поклонах и расцвел реверансами. Император обвел взглядом всех склонившихся перед ним людей. На лице его мелькнула улыбка. Махнул рукой и бал продолжился.

На первый танец император пригласил Эйлан аэп Ардаль.

— Вы так непривычно смотритесь не в черном, — сказала Эйлан императору, кружась. — Вы должны мне одно желание, помните?

— Я никогда не забываю того, что обещал, — ответил он, почтительно придерживая ее за талию. Танцевал он не так уж плохо — мог, по крайней мере, поддерживать при этом осмысленный разговор. Они кружились по белым плитам, черно-белые, как пара лебедей, и Ардалю аэп Даги казались волшебно прекрасной парой. Эйлан посмотрела в глаза императору и сказала, ухая в омут с головой:

— Пообещайте, что не женитесь на мне.

Это было самое прямое изъявление своих желаний, которое Эйлан высказывала за последние двадцать лет жизни. Она сама не верила, что рискнула. Эмгыр поднял бровь и усмехнулся.

— Эйлан, эти бриллианты вам безумно идут. Но — пожалуйста, не обижайтесь — они не для вас, а для вашего отца. Мне нужно, чтобы герцог Ардаль верил, что я в конце концов дам ему все, о чем он мечтает. Но я обещал, Эйлан, и сдержу слово. Я на вас никогда не женюсь.

Она опустила глаза.

— Благодарю вас, ваше величество.

Сделала па и снова оказалась с ним лицом к лицу.

— Еще кое-что. Хочу представить вам одну даму. Не в качестве одолжения мне — просто поверьте, вы об этом не пожалеете. Сейчас мы повернемся — вон та, в черном платье...

Только вернувшись после танца, Эйлан поняла, что так и не обратила внимания, были ли вырезаны на мраморных плитах какие-то надписи.

***

Вильгефорц пришел только тогда, когда все закончилось.

— Вижу, вы перенесли свои покои.

— Половина империи теперь знает, как пробраться туда сквозь тайный ход, — ответил Эмгыр вар Эмрейс, не глядя на него. Он стоял на балконе и смотрел на город. Вильгефорц встал рядом — балкон располагался достаточно высоко, чтобы он не боялся, что кто-то увидит его и запомнит.

— Будете селить в этой комнате провинившихся?

Эмгыр наконец обернулся.

— Я, кажется, велел тебе без новостей из Цинтры не появляться.

Вильгефорц вздохнул и потрогал левую скулу. У него напрашивался комментарий, но в прошлый раз он неосторожно сказал под руку, что стоило бы Эмгыру лучше следить за своей женщиной, и потратил на сведение синяка целый флакон дорогущей мази. Это научило его от комментариев воздерживаться.

— Девочка в порядке. Говорят, что королева устроила разнос на островах, поклялась, что уж внучку больше никому, кроме себя, не доверит. Выцарапать ее малой кровью не представляется возможным. Я послал одного человечка прощупать. Обратно его не получил.

— Проще говоря, никакой новой информации у тебя нет.

Вильгефорц позволил себе сдержанно оскорбиться.

— Я всегда делюсь с вами всем, что знаю, ваше императорское величество. Насколько мне известно, вам это пригодилось.

— Тебе за это заплатить?

— Обижаете, ваше императорское величество, я действовал из высоких соображений. Вы уже слышали, кстати? У вас новое прозвище. Они назвали вас Белым Пламенем. Что-то там насчет вашего наряда на вчерашнем балу...

Император помнил текст пророчества, и император вздрогнул. А вздрогнув, рассердился.

— Решил, что меня надо подстегнуть? До этого дойдет черед. Займись своими делами.

Раскинувшийся под ним Нильфгаард начал зажигать вечерние огни.