Work Text:
Милая пожилая консьержка помнит его даже спустя четыре месяца — растроганно осознаёт Чонин, когда перед ним открывается дверь в подъезд.
— Что, сынок, с другом мириться пришёл? — улыбается она.
Сынмин… действительно был его близким другом. Настолько близким, что их двоих уже неловко было называть друзьями.
Они съехались в октябре (для перемены обстановки, как они объяснили своим общим приятелям) и достаточно быстро расшифровали чувства друг друга. Никакой ядерной физики в этом не было, они оба вели себя до смешного очевидно: Сынмин был готов стерпеть любую пакость и потакал всем его капризам, а Чонин в его присутствии становился неестественно тактильным. Ядерная физика началась потом, когда каждый день наполнился маленькими взрывами. Чонин лишался рассудка, буквально. Когда Сынмин целовал его, мир отключался; планеты сходили с орбит, когда он вжимал Сынмина в кровать. Это было потрясающе и это было ужасно, потому что он не чувствовал власти над самим собой, не чувствовал связи с собственной головой. Сынмин, видимо, забрал её вместе с сердцем.
Это пугающее осознание и привело его к нынешнему положению… вернее, не так. Оно привело его к решению съехать обратно к Джисону. И он съехал — прямо перед наступлением Дня всех влюблённых (Минхо воспитал в Чонине довольно специфическое чувство юмора), без объяснения причин. А как он мог это объяснить? „Прости, Сынмини, ты сводишь меня с ума“? Тот только рассмеялся бы и сцапал его за талию, никуда не отпустив, а потом бы выштормил эту затею из его головы вместе со всеми прочими разумными мыслями. Плавали, знаем.
— Да, бабуль, — улыбаясь, отвечает он.
Если без шуток, это было обдуманное решение. Ещё с самого Соллаля он размышлял, как вновь обрести потерянную ясность ума, и ответ напрашивался только один: расстаться с Сынмином. Пока Сынмин был рядом, не хотелось смотреть на что-то иное, даже думать о чём-то ином. Когда Сынмина не было поблизости, о нём напоминала каждая мелочь. Была ли это скидка на его любимый кофе, или человек в похожей толстовке пройдёт мимо по улице, или зазвучат из случайного динамика DAY6 — спасения от Сынмина не было нигде, и, как итог, Чонин думал о нём постоянно.
Впрочем, было одно место, с которым его связывало очень многое, которое навевало другие воспоминания: бывшая квартира, которую он прежде делил с Джисоном. Джисон продолжил жить там, когда Чонин съехал — не потому, что был большим любителем гордого уединения, а потому что Чанбин отказался "сосуществовать с его бардаком, где чёрт ногу сломит". Сам Чанбин как раз и был любителем гордого уединения, говорил, что с друзьями ему слишком весело и исчезает вдохновение для мрачных треков. Приоритеты… впрочем, не Чонину об этом судить.
В лифте он нажимает привычную, слегка потёртую кнопку восьмого этажа. В уголке зеркала, как и прежде, поблёскивает алая наклейка в виде сердечка.
Чонин мог запросто переехать обратно, будто лукавого, игривого Сынмина с его головокружительными ласками никогда и не существовало. Будто существовал только Сынмин-лучший друг, Сынмин-писатель и Сынмин-заноза-в-заднице. И Чонин переехал. Сынмин… помогал ему собирать вещи. „Не скучай“, — сказал он на прощание.
Чонин знает, что он имел в виду прямо противоположное.
Лифт начинает подниматься.
В первые две недели действительно было легче — остаточная эйфория, наверное — но потом наступила весна. Дни удлинялись. Все вокруг радовались этому, радовались оживающей природе; Чонин же чувствовал себя чёрным придорожным снегом, безуспешно цепляющимся за прошлое и портящим всем праздник. Сынмин приучил его любить ночи, а они всё таяли и таяли, как тот самый чёрный снег. Они должны были, подобно дням, становиться теплее, но они холодали. Ни в ледяные ноябрьские ливни, ни в январские морозы Чонин не мёрз так, как этой весной, и температура за окном была не причём. Сынмин же в жестокую стужу согревать умел тело и душу. И заставлял надевать шапку перед выходом на улицу.
Чонин и сам мог надеть шапку, завернуться в плед, приготовить горячий напиток и приятно удивить Джисона предложением обнимашек, только вот в рукава Джисона заледенелыми пальцами не скользнёшь. И под толстовку не заберёшься, боже упаси. Джисон после таких приколов сам бы от него сбежал — если не к Чанбину, который попытался бы его сожрать за наведение хаоса в квартире, то к более терпимым Минхо и Хёнджину. Сынмин жил с ними, пока с Чонином не съехался, как раз должно быть свободное место…
Второй этаж.
В апреле Чонину довелось принимать у Минхо уроки парных танцев для одной из своих ролей. Атмосфера была лёгкой, будто нерабочей, с любимой музыкой на фоне и отсутствием лишнего персонала. Чонин даже думал, что эта практика станет самой приятной в его жизни.
Когда он положил свои пальцы на талию Минхо, он понял, что это курок. После первых же шагов Чонину прострелило голову.
Прострелило — воспоминанием о кухне, где они с Сынмином танцевали, озарённые лишь светом кощунственно распахнутого холодильника. Был ранний вечер, но непроглядная ноябрьская тьма уже захватила их улицу, и они качались туда-сюда почти так же, но медленно и вовсе без профессионализма; и Сынмину пришлось ловить летящего на пол партнёра не по сценарию и не по законам танца, а потому, что тот поскользнулся на незамеченно упавшей салфетке.
А в этот раз, в ослепительно освещённом зале для тренировок со множеством зеркал, Чонин сам поддерживал за талию падающего партнёра, и это было лишь движением, которое ему следовало отработать. Танцевать с Минхо было легко и приятно, но руки помнили совсем другое. Сынмин отказывался покидать его голову.
Третий этаж.
Каким бы общением Чонин ни пытался себя занять, он чувствовал одиночество; Сынмин, казалось, с математической точностью знал, как заставить его изнывать от тоски. В личной переписке он отвечал односложно, с поразительной изобретательностью отклонялся от личных встреч и телефонных звонков. За две недели арктического холода с его стороны Чонин почти к этому привыкал, но потом Сынмин писал ему, около одиннадцати вечера, и рассказывал обо всём, расспрашивал обо всём, был милым, общительным, много шутил — словом, был самим собой, и заставлял Чонина захлёбываться в эмоциях с трясущимися руками до трёх, а то и четырёх часов утра. Он не давал ему спать, это правда; а Чонин всё равно не мог отказать себе в нескольких часах невыносимой влюблённости, которая сбивала с него крышу не слабее, чем в месяцы их отношений.
На следующий день Сынмин возвращался к прохладному равнодушию, оставляя его перечитывать их переписку, ждать и страдать. Чонин хотел от него дружбы — нормальной дружбы, как прежде. Хотел стоять на твёрдой земле, но Сынмин, безжалостный к его вскружившейся голове, продолжал толкать эмоциональные качели. Чонин не мог его винить.
Четвёртый этаж.
Их весёлая компания нечасто собиралась полным составом, на встречах почти всегда кто-нибудь отсутствовал: скажем, Феликсу закажут банкет и нужно срочно лепить миллион пирожных и гигантский торт, или у Хёнджина выставка, или хореографический кружок Минхо поедет на конкурс — разные, в общем, были причины.
От встречи в конце мая Сынмин уклонился по болезни, хотя был, с высокой долей вероятности, вполне здоров. Они не виделись с того самого дня, как Чонин переехал — три с половиной месяца — и объяснение этому могло быть только одно: Сынмин его избегает. Чонин знал, что в этом была лишь его вина.
Собрались у Минхо с Хёнджином, чья квартира была самой большой, и сели, по традиции, играть в фанты. Бумажки с заданиями решили побросать в хёнджинов берет, в тёплую погоду болтавшийся без дела.
Чонин обычно писал что-то каверзное, но безобидное, вроде "вымазаться блёстками с ног до головы" или "сделать пятьдесят отжиманий в один подход"; кроме того, он навострился почти со стопроцентной точностью угадывать, кто написал тот или иной фант — если, конечно, ему попадался не его собственный. В тот день, спустя два-три раунда, он вытащил фант, почти наверняка написанный Минхо. Больше ни у кого не хватило бы наглости и смелости на такое.
— „Поцелуй своего соседа по квартире по-французски“, — зачитал Чонин содержимое своей бумажки. — А что, если бы это попалось Чанбину, м? — поинтересовался он, помахивая фантом в воздухе. — Если так хотите целоваться со своими сожителями, скажите им об этом, а не страдайте фигнёй.
Чан с Феликсом подавились воздухом, пока Хёнджин задыхался от хохота. Минхо опасно сощурился.
— Чанбин бы пошёл целовать зеркало, — уверенно заявил Джисон.
— Я бы на твоём месте подумал, с кем ты сам целоваться будешь, — Чанбин фыркнул.
— А я тут причём, — на лице Джисона проступило изумление, и только потом понимание. Он, видимо, забыл, что Чонин живёт теперь не с Сынмином, а с ним.
— Живи ты до сих пор с Сынмином, было бы веселее, — протянул Хёнджин. — Что у вас происходит вообще?
Чонин хмыкнул. Настало время развешивать лапшу — они с Сынмином не раскрывали своей личной жизни друзьям, и те, к их смеху, думали, что двое до сих пор стремятся побесить один другого. В действительности же они больше устраивали театр, чтобы не выпадать из образов: на одной из октябрьских встреч (где не было шибко умного Минхо, способного их раскусить), они картинно поцапались, Чонин мрачно сказал Сынмину "пойдём выйдем", после чего они с упоением целовались на лестничной клетке, прислушиваясь, не откроется ли дверь, и ухахатывались, как маленькие гремлины. Чонин очень любил это воспоминание — почти так же, как самого Сынмина.
— Он доводил меня, — сказал Чонин. — Это было весело, но я хочу отдохнуть.
Пятый этаж.
Уста Чонина болели, хоть и не по Джисону; тот, судя по прикушенной губе и взбудораженному взгляду, тоже был не против этого фанта. Чонин почти не волновался, пока не подумал, каким взглядом прожигал бы его Сынмин, будь он здесь; и, честно, лучше бы он этого не думал. Не пришлось бы вытирать о футболку резко вспотевшие ладони.
Пальцами одной руки Чонин обхватил шею Джисона, а другой — плечо, Джисон проделал то же с его подбороком и талией. „У каждого свои целовательные привычки“, — позабавленно подумал Чонин, прежде чем их губы соприкоснулись под свист и улюлюканье раздухарившихся друзей.
Несмотря на уверенное начало, Джисон довольно пассивно вёл себя в поцелуе. Пассивнее, чем Сынмин, если быть совсем точным. Сынмин был напористым, иногда прямо-таки раздражающе напористым, и Чонину всегда хотелось попросить его немного расслабиться, но он (интересно, почему же) всегда об этом забывал. Хотелось почувствовать, как Сынмин тает в его объятиях, как подрагивают на талии его пальцы, как он льнёт к руке Чонина на своём затылке.
Волосы на затылке Джисона были высветленные, жёстче и короче, чем у Сынмина. Только это и выбило Чонина в реальность из сладких, захватывающих грёз.
— Ого, — выговорил покрасневший Джисон, когда они разъединились. — А ну признавайся, кого ты представил вместо меня?
Чонин ответил честно — и друзья сказали, что оценили шутку. Самому Чонину было не смешно.
Шестой этаж.
На дождавшись первого июньского внимания-но-раз-в-две-недели от Сынмина, Чонин впал в рефлексию. Можно было, конечно, заснуть, но он уже настроился на чувства, на крики в подушку до трёх-четырёх утра, и был для сна слишком бодрым — не физически, но ментально — поэтому счёл хорошей идеей подумать, а что, собственно говоря, за фигня. Творится в его жизни.
За четыре месяца он так и не остыл к Сынмину, что было, в целом, весьма ожидаемо, но всё равно расстраивало. Его голова так и не пришла в порядок, потому что Сынмин всё ещё был там. Он укоренился в подсознании, каждую ночь являлся ему во снах, и в этих снах Чонин не помнил, что они расстались. Чонин хотел вернуться — то ли к Сынмину, то ли к временам, когда он не был влюблён. Из этих двух пунктов только один был практически выполним, но и в нём не было уверенности. Сынмин нарушил график и не написал ему. Может, он больше не хотел от Чонина ни дружбы, ни любви, ничего.
Чонин старался не спать в ту ночь; он смутно предчувствовал, что в этом сне будет холодный Сынмин, который отвергнет его.
Седьмой этаж.
Он не продумывал речь, и сейчас тоже не продумывает. Вместо этого он едет в лифте, бездумно наблюдая, как меняются цифры этажей, и силится успокоить нервное, болезненное сердцебиение. Он морально готов получить любой ответ, поэтому не знает даже, чего боится — наверное, просто посмотреть Сынмину в глаза.
Восьмой этаж — конечная. Двери разъезжаются, выгоняя Чонина в коридор. Когда он делает шаг, о своём присутствии заявляет дрожь в коленях, и он с невесёлым смешком думает, что для полной картины не хватает только лишиться чувств при виде Сынмина и бессознательно рухнуть в его объятия. Этот вариант развития событий неожиданно кажется весьма и весьма привлекательным.
Чонин не позволяет себе медитировать над кнопкой дверного звонка, а сразу нажимает её. Всё. Теперь не сбежишь. Хотя, теоретически…
Сынмин открывает дверь.
Его одежда наскоро одёрнута, волосы наскоро приглажены — Чонин знает, как тот выглядит, когда делает так — а на лице выражение насмешливого равнодушия. При виде Сынмина сердце сжимается от нежности, с этим ничего не поделаешь. Даже когда он безразличен, даже когда он зол.
Чонин с кристальной ясностью понимает, что готов, рыдая, обнимать колени Сынмина, лишь бы тот разрешил ему переехать обратно. Но это, кхм, в крайнем случае.
— Здравствуй, — тот поднимает брови. Чонин осознаёт, что до сих пор не поздоровался, и мысленно хлопает себя по лбу. Вот оно. Началось. Настолько крыша отъезжает опять, что самые банальные вещи вылетают из головы.
— Привет, Сынмини, — проговаривает он быстро. Что говорить дальше, неясно — он ведь не продумывал. Наверное, стоило бы. — Как ты?
— Чудесно, — тот улыбается, издевательски щурясь. Чонин слышит „Мне чудесно без тебя“ и с трудом подавляет всхлип. — А ты? — Сынмин произносит это, как акт вежливости. Будто на самом деле ему не интересно.
— А мне без тебя плохо.
— Какая жалость, — в голосе Сынмина не слышится и ноты жалости.
Так, значит, он не оттает, пока Чонин не вывернет перед ним всю душу. Это не что-то новое: они оба любили иногда так заупрямиться, что ледниковый период покажется жарким курортом, а потом учинить глобальное потепление похлеще, чем в самых страшных кошмарах эколога. Чонин, правда, давненько не влезал под этот контрастный душ — остальные друзья не имеют привычки заниматься подобной ерундой.
— Это всё? — равнодушно спрашивает Сынмин, прикасаясь пальцами к ручке двери.
— Нет! Нет, послушай, — вот теперь можно паниковать и падать на колени, думает он, — с тобой я чувствовал себя безумцем, не мог помыслить ни о чём другом, и полагал, что смогу избавиться от этого, если уйду. Я не смог, я был неправ, неправ во всём. И в том, что не объяснил тебе ничего. Прошу, прости меня, — Чонин зажмуривается и сплетает свои пальцы в замок, чувствуя себя очень маленьким и слабым. — Мне никого нет дороже, чем ты, ближе и желанней, без тебя всё не так. Возьми меня обратно, Сынмини. Пожалуйста.
Сынмин склоняет голову набок, не пряча довольной усмешки. Вместо того, чтобы закрыть за собой входную дверь, он открывает её пошире.
— Что ж, я возьму тебя обратно, — молвит он, и Чонин пьян искрами хитрости в его глазах, — если ты так этого желаешь.