Work Text:
Никколо уже отдал последние распоряжения касательно предстоящей поездки во Францию и перепроверил бумаги, которые следовало вручить новому посланнику от имени Синьории Флоренции, когда секретарь принес письмо, доставленное каким-то странным господином.
Бумага была дорогой, послание — увесистым, а на внешней стороне значилась простая надпись «Макиавелли» без указания адреса. Но оттиск печати с бычьей головой привел Никколо в состояние, близкое к оцепенению.
Давненько он не видел «быков», да и не должен был. Последний из них, Чезаре Борджиа, потеряв благосклонность Фортуны, бежал, по слухам, в Неаполь больше года назад, и следы его затерялись. Лишь однажды проскользнул неприятный слушок, будто наместник Неаполя намеревается выдать Борджиа испанскому королю. Макиавелли уповал лишь на счастливую звезду герцога, но вскоре заботы о безопасности Флоренции и городской страже затмили мысли о прошлом.
Бычья голова - еще не бык, здраво рассудил Никколо и надломил печать. Пробежавшись глазами по посланию, он убедился, насколько оно длинное и обстоятельное. Сначала почерк показался ему неровным, но к концу обрел твердость и даже некоторое изящество.
«Сиятельный синьор Никколо!
Позвольте, я буду называть Вас так, ибо знакомство наше навело меня на мысль, что не знала Италия более блистательного ума.
С падением моего Дома многие сторонники и союзники поспешили откреститься от дружбы со мной, тогда как именно Вы явили собой образчик преданности и искреннего расположения».
Макиавелли от неожиданности фыркнул вином так, что на бумаге образовались рубиновые пятна, и местами текст начал «плыть». Он спешно промокнул их рукавом и вернулся к чтению.
«Рука моя, больше привыкшая обнимать рукоять меча, с трудом вспоминает забытое ремесло чистописания, посему прошу прощения за почерк и, дабы не томить больше ожиданием, приступаю к повести о моих приключениях.
Думается, Вы премного наслышаны о моем бегстве в Неаполь. Это не секрет, кроме того, рядом со мной путешествует моя верная тень — надеюсь, Вы помните Мигеля де Кореллу? Сейчас он сидит напротив и бросает неодобрительные взгляды, считая затею с письмом неблагоразумной, коль скоро и так все хорошо обернулось.
Но я забегаю вперед.
Не веря в искренность чувств и заверений в дружбе неаполитанского наместника и опасаясь, что Фортуна повернется кормой, мы решили бежать дальше, поэтому сели на корабль и отплыли. Куда мы плыли, уже не имеет значения, ибо попасть туда было не суждено.
Наша каравелла подверглась нападению разбойничьего судна под предводительством пирата Робертса, коего мы с Мигелем не оставили в живых, а трижды проткнули мечами. Наши матросы дрались яростно, как дикие звери, но когда мы думали, что пираты отступят, то глубоко ошибались. Выяснилось, что отчаянной командой Робертса давно заправляет его сердечный друг — юный Уэстли, судьба которого достойна быть увековеченной в стихах.
Этот веселый малый (тут я не могу не вспомнить Ваше гостеприимство и славный город Флоренцию) отправился за моря, искать заработок, а затем жениться на прекрасной девушке. И Богу было угодно, чтобы на их корабль напали пираты, ибо знаем мы, что, кроме французской болезни да подорванного здоровья, из таких путешествий ничего путного не привозят. Робертс взял мальчишку под свое крыло и обучил всему, что знал, а затем отошел от дел и стал получать от жизни удовольствие. Но как ни завидна была судьба Уэстли, он с упорством мула собирался вернуться к невесте.
Когда он сказал, что государство их называется Флорин, я углядел в этом перст Божий, а Мигель трижды сплюнул и выругался так, что повторять эту тираду не решусь.
Итак, вслед за влюбленным Уэстли мы отправились в путешествие, не зная, что нас ждет впереди.
К концу пути выяснилось, что девушка, прождав бесплодно целых пять лет, уже обещала свою руку и сердце местному правителю и, казалось бы, надежды Уэстли растаяли как дым, но Фортуна и тут улыбнулась нам.
Невесту похитила троица бандитов, один вид которых вызвал у меня смех, а странные намерения разожгли любопытство. Если бы Вы, синьор Никколо, были с нами, то без труда разгадали бы их дерзкий план, но без Вас нам пришлось немало приложить усилий, чтобы раскрыть его.
Конечно, в спасении прекрасной девушки, которая, кстати, напомнила мне горячо любимую сестру Лукрецию, принимал участи только Уэстли. Хорош бы он был, если бы ее спасли мы трое. Хотя найти общий язык с испанцем Иниго Монтойя не составило труда – наша страсть к оружию помогла объединить усилия, а испанская кровь едва не породнила. Подсказанный мной способ разделаться с сицилийцем Виззини при помощи уловки с ядом, которую часто использовал мой отец, практически обезглавил заговор и разрушил планы похитителей. Как потом оказалось, не только их.
Я столько раз говорил Мигелю, как мне не хватает Вашего ума и проницательности, что он уже, позабыв о прошлом, кривится при звуке имени Никколо. Я не виню его за этот эгоизм, потому что имя Ваше всплывало тогда слишком часто.
Итак, влюбленные воссоединились, и мы стали держать совет, как разрешить неразрешимую задачу: освободить девушку от связавших ее, словно путы, обязательств перед принцем.
Не буду вдаваться в подробности заговора, зачинщиками которого стали сам принц и его советник. Хочу сказать, что он был мудрен и достоин самого Лодовико Сфорца. Одно я понял сразу — мои способности кондотьера в этом государстве не пропадут даром.
Принц Хампердинк ступил на скользкую стезю заговора, не представляя, к чему могут привести его игры с народом, который может в любой момент переменить благосклонность к своему правителю на непримиримую враждебность.
Я помню, как Вы восхищались моей способностью влиять на людей и склонять их на свою сторону. Я пошел дальше. Вы удивились бы насколько! И как много я почерпнул из наших бесед и чему научился!
Поняв, насколько прочно бывает убеждение злодеев в собственной правоте, я перепоручил разбираться с графом Тайроном испанцу. И не прогадал — Иниго Монтойя имел к этому дьяволу личные счеты.
Сам же я занялся принцем Хампердинком. И надо ли говорить, что преуспел в этом деле так, что сижу сейчас в королевском дворце и пишу это письмо в компании моего верного спутника Мигеля де Корелла.
Принц Хампер, как я его называю, очень скоро нашел мое общество настолько восхитительным, а мои предложения по устройству королевства настолько разумными и мудрыми, что отказался от матримониальных планов по отношению к чужой возлюбленной и предложил мне дуумвират в управлении. Порой, когда на него находит излишне романтичное настроение, принц пытается предложить свою руку и сердце, но Вы знаете, синьор Никколо, мое сердце занято, хотя я и не стремлюсь лишить несчастного надежды. Посему храню молчание.
Надо признать, что Мигелю в этой истории не надо было ничего, кроме как сопровождать меня и охранять. Столь невероятная преданность достойна восхищения и всяческого воспевания. Я поручил придворному поэту увековечить ее в стихах, но тот отчего-то заболел, слег и шлет извинения, что, мол, находится при смерти и выполнить просьбу не в состоянии.
Государство мое - я без упреков совести могу назвать его моим - я переименовал в Италию, а столицу – во Флоренцию, в память о прекрасных днях молодости.
Теперь, когда я поведал Вам все подробности, хочу обратиться с маленькой просьбой: связаться с моей сестрой Лукрецией и передать, что судьба моя настолько устроилась, что когда-нибудь я приеду за ней и заберу в свою сказочную Италию, как она мечтала. Прошу, не пытайтесь понять, это личное.
Оставайтесь в добром здравии, сиятельнейший синьор Никколо!
Искренне Ваш, Чезаре Борджиа, соправитель Италии».
Макиавелли в величайшем волнении мерил шагами патио, где надеялся отдохнуть перед долгой дорогой, потом бросился в кабинет и, достав дрожащими руками чернильный прибор, застыл над бумагой.
«Свинья грязи найдет», написал он первой строкой, но потом, решительно зачеркнув, вывел: «Кому суждено бысть Государем, того не избегнет чаша сия».
Дальше слова понеслись со скоростью горного потока, и рука порой не успевала за мыслью. Проработал он до самого утра, пока проводить его в дальний путь не заглянул Франческо Гвиччардини. Он застал друга измученным, но довольным.
— Никколо! Как же так! Ты не спал?! Что заставило тебя пренебречь отдыхом перед дорогой?! — Франческо излишне эмоционально жестикулировал, как показалось Макиавелли.
— Моя новая глава «Государя»
— О! Это прелюбопытно, друг мой! — и руки потянулись к исписанной пачке бумаги, которую Никколо прижимал к груди. Он уже было отдал рукопись Франческо, но неожиданно передумал и спрятал под мышкой.
— Нет. Это все сказки. Прости.