Archive of Our Own ^beta

Что если существуют другие миры прямо здесь, на Земле? В которых возможно всё.
Та же планета, но другая реальность. Я нашёл к ним путь.
«Параллельные миры»

 

В холодном свете люминесцентных ламп попавшие на допрос подозреваемые должны были чувствовать себя тем более неуютно, чем больше времени они проводили в этой комнате. Освещение сопровождал тщательно продуманный мрачный интерьер: мышиного цвета стены подпирали низкий потолок, пара железных стульев и никелированный стол, испещренный характерными царапинами от наручников и помутневший по краям, где об него терлись бесчисленные локти, были привинчены к голому каменному полу. Даже тот, кто не знал за собой никакой вины, в подобной обстановке невольно начинал волноваться, затем нервно оглядываться, а просидев достаточно долго, принимался яростно колотить в запертую снаружи бронированную дверь.

Нынешний посетитель допросной, впрочем, пока вел себя на удивление тихо. Он сидел очень прямо и почти неподвижно, сжатые в кулаки руки лежали на столе строго параллельно, как передние лапы крупной собаки, обманчиво спокойной в ожидании приказа хозяина. Спутанные русые волосы прикрывали глаза, однако временами, когда человек чуть поднимал голову, становилось видно, что он смотрит в одностороннее зеркало, отделявшее допросную от служебного помещения, откуда полицейские наблюдали за ходом разговора. Взгляд этот, странно безучастный и одновременно полный какой-то давней, неизлечимой тоски, казалось, проникал сквозь стекло, пронзал людей, находившихся за ним, и только потом терялся где-то в толще отделанных фанерой стен. Разумеется, это было лишь иллюзией, и все же, сидя по ту сторону зеркала, комиссар криминальной полиции Олларии Рокэ Алва невольно сощурился, пытаясь разгадать, что говорил взгляд человека в допросной и в особенности — о чем он молчал.

— Давно он там?

— Часа три. — Майор Лионель Савиньяк неприязненно поморщился и добавил: — Сидит, как клирик на поминках.

Склонив к плечу голову, комиссар скользнул взглядом по ношеной, но еще вполне опрятной одежде подозреваемого. Ворот клетчатой рубашки был расстегнут, и на загорелой шее виднелась тонкая цепочка. Судя по натяжению, предмет, который на ней висел, обладал приличным весом, однако был полностью скрыт под одеждой. Это могло быть что угодно — от медальона с портретом до связки ключей, — но найденная майором метафора явно намекала на эсперу.

— Ты говорил, он пришел сам?

— С утра стоял на пороге. Дежурный офицер принял у него заявление и оформил, а потом засомневался, нам звонить или в сумасшедший дом.

— И в итоге любопытство взяло верх. Похвальное рвение. — Комиссар вытащил сигарету и, щелкнув серебряной зажигалкой, прикурил. — Хотя и бесполезное.

Савиньяк пожал плечами.

— Посмотрим. Думаю, капитан Валме его разговорит.

— Валме? И где его носит?

— Сейчас придет. — И, помедлив, объяснил: — Не сразу смогли ему дозвониться.

Комиссар негромко фыркнул.

— Неудивительно.

Когда-то слава капитана Валме как человека, готового проспать до полудня невзирая на любые обстоятельства, уверенно опережала его достижения как детектива. Со временем способности капитана сравнялись, однако и коллеги по полицейскому управлению, и даже его руководство твердо усвоили, что звонить Валме следует не ранее одиннадцати утра.

Наконец дверь допросной, лязгнув, отворилась, и на пороге возник капитан. Облаченный в бледно-лимонный джемпер, светло-серые брюки и с заложенным за ухо карандашом, он был неуловимо похож на ходячий коктейль.

— Прошу простить за ожидание, — произнес он, сопроводив приветствие дежурной улыбкой, и представился: — Капитан Валме. Мне передали ваше заявление.

Подозреваемый слегка повернул голову к Валме, задержал взгляд на тонкой папке, которую тот нес в руках, но промолчал.

Ничуть не смущенный тишиной, Валме уселся за стол и раскрыл ладони в приглашающем жесте.

— Итак?

— Я должен что-то сказать?

Валме едва заметно пожал плечами.

— Думаю, это в ваших же интересах. Мда... Звучит как-то зловеще, не правда ли? — Он хмыкнул и продолжил: — Тем не менее, должен признаться, дело выглядит довольно странным, я бы даже сказал, с некой ноткой абсурда. Ваши комментарии, возможно, прольют на него свет. Надеюсь, вместе мы разберемся в том, что с вами случилось.

— Не со мной.

— Вот это мы и должны выяснить, — подхватил Валме. — Что ж, приступим... — Приоткрыв свою папку, он быстро пробежался глазами по единственному исписанному листу. — Давайте сделаем так. Я озвучу ваши показания и задам несколько вопросов, чтобы уточнить недостающие детали. Согласны?

— Разве у меня есть выбор?

— Боюсь, что нет.

Кулаки подозреваемого медленно разжались, напряженные плечи поникли словно под тяжестью самого мироздания. Он низко опустил голову и уставился в стол — в жалкой попытке отгородиться от того, что собирался услышать.

— Делайте что хотите, — пробормотал он.

— Благодарю. — Валме поерзал на стуле и неожиданно бросил: — Тому, кто придумал сидеть на этом орудии пыток, я бы вкатил пожизненное... Вообразите, сколько часов я тут провожу и на что к концу дня становится похож мой зад!

Микрофоны в допросной приглушали голоса, но сидящим за стеклом были слышны все оттенки праведного гнева капитана.

— Валме в своей стихии, — наблюдая за ним, заметил Савиньяк. — Играет «доброго полицейского», которому не захочешь, а выложишь все.

— Если есть, что выкладывать, — равнодушно отозвался комиссар.

— Этому — есть. Слушай.

Динамики снова ожили бодрым голосом Валме.

— Итак, господин... — он мельком заглянул в свою папку: — Господин Ричард Окделл, проживающий на улице Вишневой, дом восемь, по существу дела вы заявили следующее. Нынешним утром, в десятый день Весенних Скал, вы проснулись у себя дома и увидели на руках кровь. Вы не обнаружили никаких повреждений на собственном теле, вы также не обнаружили никаких других пострадавших людей ни в квартире, ни где-то поблизости. Вы не участвовали ни в каких конфликтах, способных привести к поножовщине, не знаете, откуда взялась кровь, чья она, жив ли человек, которому она принадлежит, и где он находится. Все верно?

— Да.

— И вы пришли в полицию, чтобы заявить о происшествии.

— Да.

— О котором ничего не знаете.

— Да.

Это тройное «да», произнесенное глухим, но вполне твердым голосом, казалось, на мгновение притормозило напор Валме. Он выдержал паузу, кончиками пальцев выбил по столу короткую трель и неожиданно спросил:

— И вы не допускаете мысли, что происшествия как такового вовсе не было?

Окделл упрямо свел брови к переносице.

— Нет.

— Я вижу, нотка абсурда стремительно переходит в мощный аккорд... — задумчиво произнес Валме. Он снова ненадолго умолк, затем, смягчив тон, продолжил: — Ладно. Где вы работаете?

— В бюро по дизайну интерьеров.

— Вы дизайнер?

— Стажер.

— А чем занимается стажер?

Окделл дернул плечом. Он явно не понимал, какое отношение его профессия могла иметь к предмету разговора.

— Да в общем тем же самым, — наконец сказал он. — Только платят меньше.

— Ясное дело, — Валме понимающе кивнул, — везде одно и то же... Так значит, вы красите стены, кладете плитку и тому подобное?

— Все это делают подрядчики. Я реставрирую старую мебель.

— О, как интересно. И хорошо получается?

— Обычно да... Послушайте, при чем тут моя работа?

— Мне всего лишь любопытно, — поспешил успокоить его Валме, чтобы не упустить доверительный настрой. — Ведь не каждый день встретишь человека такой творческой профессии... Вы, наверное, и сами что-то мастерите?

— Мне хватает работы в бюро, — покачал головой Окделл. — И все-таки, что вам за дело?..

— Да просто я подумал, — невинным голосом произнес Валме, — что такая работа наверняка требует хорошего воображения. Я прав?

Наконец догадавшись, к чему вели эти расспросы, Окделл изменился в лице. От возмущения ноздри его угрожающе расширились, на бледных щеках проступил румянец. В одно мгновение от отрешенного вида не осталось и следа.

— Вы... — прошипел он. — Вы считаете, что я вру? Что я все выдумал? Знаете что, вы не полицейский, вы... вы...

Валме выпрямился на своем стуле, старательно изображая негодование, равноценное оскорблению.

— Я офицер криминальной полиции Талига, причем офицер при исполнении, так что советую вам хорошо подумать, прежде чем продолжать.

Его официальный тон возымел свое действие. Окделл умолк и, все еще рассерженно хмурясь, уронил голову. Не говоря ни слова, Валме некоторое время наблюдал за ним, и только убедившись, что разговор можно продолжить, сказал:

— Вы понимаете, насколько нелепо все это звучит?

— Догадываюсь.

— Если вы хотите, чтобы мы разобрались в этом деле, вы должны нам помочь. Понимаете?

Окделл молча кивнул.

— Прекрасно. Итак, давайте начнем с самого начала...

Валме вытащил из папки листок и углубился в чтение. Он сидел спиной к служебному помещению, но те, кто смотрел на него сзади, без труда могли представить выражение сосредоточенной задумчивости, которое он блистательно умел придавать своему лицу в нужные моменты.

— Похоже, это надолго, — зевнув, сказал комиссар.

— Терпение, — отозвался Савиньяк. — Капитан знает свое дело.

Валме не заставил себя ждать. Вытащив из заднего кармана брюк потрепанный блокнот, он раскрыл его на чистой странице и заговорил:

— Вы абсолютно уверены, что не могли пораниться и не заметить этого?

Вместо ответа Окделл засучил рукава и вытянул вперед руки и повертел ладонями — целыми и невредимыми.

— У вас дома есть холодное оружие?

— Нет.

— Может, старинное или антикварное?

— Нет.

Пауза была еле заметной, но Валме тут же уловил ее.

— Подумайте как следует.

Окделл помотал головой.

— Нет, ничего такого нет.

— Что-то из острых инструментов? Вы же наверняка используете их в работе.

— Да, но они хранятся в бюро.

— А домой вы их никогда не приносите?

— Нет.

— Хорошо… — Валме сделал несколько быстрых пометок в блокноте. — Гости у вас часто бывают?

— Никогда.

— Не любите вечеринки?

Окделл слегка замялся.

— Не особенно.

— Довольно необычно для человека ваших лет… А кстати, сколько вам?

— Двадцать.

— Двадцать... — задумчиво повторил Валме. — Хорошо, ну а кто-то из посторонних мог бывать в вашей квартире?

— Каких посторонних?

— Ну, например, курьеры, плотники, водопроводчики...

— Ко мне никто не заходил.

— А ключ есть у кого-нибудь, кроме вас?

— Нет... Не думаю. Я никому его не давал.

Валме кивнул и снова что-то записал в блокноте.

— Враги у вас имеются? — И когда Окделл непонимающе уставился на него, уточнил: — Кто-то, кто может желать вам неприятностей?

— Вы называете чужую кровь на руках неприятностью?

— Дело не в названии, это всего лишь фигура речи... Так и быть, спрошу иначе. Мог кто-то... гм... подставить вас?

На несколько мгновений Окделл погрузился в раздумья.

— Если бы кто-то этого хотел, то не сбежал бы... — неуверенно произнес он. — Это же глупо, понимаете? Если хотели, чтобы я был виноват, то оставили бы что-то еще... Не только кровь. Другие улики.

— Улики, — усмехнувшись, повторил Валме. — В том-то и дело, господин Окделл, что кроме платка, который с вашего любезного разрешения мы отправили на экспертизу, у нас нет ничего. И, говоря откровенно, это наводит на мысль, что либо вы изворотливы, как сам Леворукий, и нарочно явились сюда, чтобы представить дело в выгодном для вас свете, а потом быть отпущенным на все четыре стороны за отсутствием состава преступления, либо здесь замешаны сверхъестественные силы. — И добавил, заговорщицки понизив голос: — Лично я склоняюсь ко второму. По-моему, совершенно очевидно, что вас навестили выходцы.

От этих слов Окделл вздрогнул так, что под ним лязгнул железный стул. Лицо его посерело, губы, чуть дрогнув, сжались в тонкую линию. Он выглядел как человек, объятый неподдельным ужасом, какой иногда наводит на впечатлительных матерей упоминание о ведьмином сглазе.

— Интересная версия, — наблюдая за этой метаморфозой, обронил комиссар. Он поднялся с места и шагнул к выходу: — Все, хватит с меня этого балагана.

Савиньяк усмехнулся.

— Не веришь в выходцев?

— В сказку, которой четыреста лет?

— Старые сказки всегда лучше новых, — назидательно произнес Савиньяк, перефразируя известное изречение, — они проверены временем. Что же касается этого дела... Я не просто так попросил тебя остаться. — Он кивнул в сторону стекла и продолжил: — Скажи, ты не встречал его раньше?

Комиссар приподнял бровь.

— А должен был?

Вместо ответа Савиньяк взял со стола одну из папок, раскрыл, а затем, едва взглянув на содержимое, придвинул ближе к комиссару.

— Это отчет наших экспертов, которые оказались на удивление расторопны. Мы уже знаем, чья кровь на платке.

— Ты сегодня загадочен, как премудрый Домециус. И чья же?

Савиньяк отвел глаза, помедлил, словно не решаясь дать ответ, негромко кашлянул и наконец сказал:

— Твоя, Рокэ.

#

«Вас навестили выходцы», — заключает Валме, и ему наконец удается то, чему Ричард довольно успешно сопротивлялся на протяжении всего допроса. Он выбит из равновесия и понимает, что показал это, обнаружил слабость там, где сам того не ожидал. Дело, разумеется, не в выходцах — хотя Ричард знает о них куда больше бравого капитана, — а в том, что своим случайным намеком, высказанным с раздражающей снисходительностью, тот невольно коснулся темы, которую Ричард обсуждать не готов. Пока не готов, да и вряд ли когда-нибудь будет. Слишком глубоко, слишком больно. И слишком страшно.

Он заставляет себя поднять голову и посмотреть в глаза Валме. Холодные и равнодушные, они кажутся чужими на светящемся обманчивым дружелюбием лице, а едва заметная усмешка в уголке рта дает понять: ему плевать на все объяснения, он им заранее не верит, как не верит в выходцев и сверхъестественные силы. Здесь, в этой Олларии конца круга Ветра, люди вообще мало во что верят. Даже Леворукого и Абвениев поминают лишь в сердцах, не задумываясь об истинном значении этих слов, хотя по привычке приписывают им все беды мироздания, от непогоды до очереди в универсальном магазине. В последнем случае, как успел заметить Ричард, их ругают намного чаще.

На его счастье, Валме куда-то вызывают, и Ричард снова остается в одиночестве. Он уже понимает, что не уйдет отсюда — по крайней мере в ближайшие трое суток, формальный полицейский срок для задержания подозреваемых. Маловероятно, что его отпустят и после, особенно если полиция и впрямь возьмется распутывать дело. Хватит ли для этого способностей Валме, он не знает, но в свои он верит еще меньше. В сущности, именно поэтому он и явился сюда сегодня утром — в слабой надежде на помощь тех, кому по долгу службы положено искать и находить.

Ричарду не в чем себя упрекнуть: он сделал все возможное, чтобы облегчить им работу. Отвечая на вопросы капитана, он не произнес ни слова неправды — он так и не научился убедительно лгать и больше не пытается это делать. Он сказал все, что мог, и, даже если его историю сочли вымыслом, никто не посмеет забыть о крови на платке. Если того, кто ее оставил, найдут живым, он либо спасет Ричарда, либо подпишет ему смертный приговор. Это уже не имеет для него значения: главное, что неведомый механизм, превративший его жизнь в бесконечную череду мистерий, дал сбой, и теперь есть призрачный шанс, что все это может закончиться — так или иначе.

Ричард сжимает кулаки, и на тыльной стороне ладоней проступают голубоватые жилки, неровные и чуть выпуклые, как старые шрамы. Он уже не помнит, сколько времени провел в этой комнате. Он ничего не ел и не пил со вчерашнего дня, а ночью почти не спал, но не чувствует усталости; только свет неприятно режет глаза. Он слышит, как бешено стучит в груди его сердце, и невольно прислушивается к этим ударам, боясь пропустить хоть один. Пока они звучат, он еще жив.

Он вновь поднимает взгляд на непрозрачное стекло, заменяющее стену напротив, но почему-то не видит свое отражение. Вместо него, словно ожившие картины, перед глазами встают его другие жизни — те, что он успел прожить за этот год. Он помнит их до мельчайших деталей и все равно смотрит, упрямо и неотрывно, боясь даже моргнуть. Он смотрит взглядом приговоренного, встречающего рассвет перед казнью и бессильного остановить солнечные лучи, ласкающие прутья решетки. Он смотрит так, как смотрел бы в последний раз.

Он вновь проживает свои жизни, хотя отдал бы все, чтобы они навсегда остались в прошлом. Быть может, думает Ричард, все это не случайно. Быть может, в этот раз ему удастся найти ответ на вопрос, который он боится себе задать.

Потому что иначе он просто сойдет с ума.

#

На верхней площадке гербовой башни Надорского замка гуляет холодный осенний ветер, выметая из углов клочки сена и тяжелую черную пыль. С поля, подступающего к крепостным стенам с восточной стороны, тянет порохом и гарью. Временами к ней примешивается еще один запах, который ни с чем не спутать, - тошнотворный и резкий запах пролитой крови. Ее уже едва видно, бурые пятна стыдливо прячутся в пожухлой траве, словно требуя забыть о себе, но мерзлая земля будет хранить память до самой весны. Те, кому повезло покинуть поле живым, запомнят тоже — и этот день, и этот запах.

Битва закончилась накануне, и воздух, еще вчера на хорну вокруг переполненный криками, топотом копыт и лязгом оружия, сейчас звенит неестественной, почти неживой тишиной. Молчат даже птицы — стервятники уже завершили свою охоту и, распластав по небу черно-белые крылья, унеслись пировать. Несмотря на оперение, удивительно схожее с солдатскими мундирами, опасность им не грозит: поле опустело и от живых, и от мертвых.

Шорох опавшего листка, который заносит на башню порывом ветра, почти оглушает, и Ричард Окделл, граф Горик невольно вздрагивает. Порванный с одного края, листок липнет к сапогу, словно брошенный щенок. Ричард нагибается, чтобы стряхнуть его, но вместо этого неожиданно для себя подносит к глазам. На тыльной стороне листка отпечатался след копыта и засохло несколько темных капель. Ричард смотрит на них, пока не начинают слезиться глаза, и вдруг понимает, что не хочет больше видеть кровь. Еще вчера, опьяненный и оглушенный своим первым боем, охваченный тем безрассудным безумием, которое гонит вперед каждого воина, Ричард мчался на врага бок о бок с отцом, в руке его сверкал короткий легкий меч, его конь, разбрасывая комья пены, врезался в гущу нападавших. Вчера можно было не думать ни о чем, кроме битвы, сегодня же азарт схватки сменился опустошающей усталостью, и теперь кольчуга тяжело давит на плечи, спину ломит, а замерзшие пальцы едва гнутся. Ричард ненавидит себя за эту слабость, но не находит сил справиться с ней. Кажется, сил нет больше ни на что.

Он подходит к стене и медленно садится, поджав одно колено и привалившись спиной к холодным камням. Рука ложится на кольчугу, и ее колечки внезапно причиняют боль. Ричард поднимает ладонь и только сейчас замечает, что она стерта в кровь рукоятью меча. Мгновение он досадует, но почти сразу невольно улыбается: кроме этих мозолей, на нем нет ни царапины. Не так уж плохо для человека, который, хоть и сражался впервые, дрался наравне со всеми, не прячась за чужие спины.

Он прикрывает глаза и вновь возвращается мыслями во вчерашний день. Бой на подступах к замку, решающее сражение мятежа, который, как сказал отец, летописцы позже назовут восстанием Людей Чести, они выиграли. Они все — и Окделлы, и Эпинэ, и даже мрачные Придды, чьи гвардейцы в лиловых кирасах защищали северный фланг. Шесть лет, шесть невыносимо долгих лет они ждали этого момента, и вот он настал: обезглавленное олларовское войско отступило навсегда.

Ричард должен быть счастлив, но к радости примешивается горечь. Цена победы оказалась высока: Морис Эпинэ, Повелитель Молний, и один из его сыновей уже никогда не пришпорят своих коней. Дом Скал тоже лишился кровных вассалов — почтенный Генри Рокслей, которому Ричард три года служил оруженосцем, был выбит из седла, и его голова не перенесла падения на притаившийся в траве острый камень. Мушкетная пуля сделала Мартина Тристрама, виконта Таура, графом. Погибли и другие, имен и титулов которых Ричард не знал, и все же потери были намного меньше, чем опасался отец. Шесть лет назад именно он сумел убедить остальных в преждевременности восстания и настоял, чтобы оно было отложено настолько, сколько понадобится для должной подготовки. Ему возражали и Эпинэ, и герцог Вальтер — даже спустя все эти годы Ричард помнит, каким могильным холодом веяло от его речей, — но Эгмонт Окделл не сдался, и теперь время доказало его правоту. Они победили, и этой победы у них не отнять никому.

Последние почести погибшим были достойны ее. В их память в часовне замка Окделл устроили поминальную службу, которой не было равных по величию и торжественности. Глубокий голос отца Маттео все еще звучит у Ричарда в ушах, хотя слов он почти не помнит. Облаченный в парадное одеяние, с тяжелой золотой эсперой на груди, священник что-то говорит о Создателе, призвавшем детей своих, о самой честной и благородной из смертей, которую те могли принять, об их беспримерной доблести и о вечных молитвах, что будут сопровождать погибших в посмертии. Ричард верит ему, как верил всегда, с самого детства, но не чувствует того утешения, которое должна принести его вера. Впервые столкнувшись со смертью так близко, увидев ее во всем ее неприглядном уродстве, в остановившихся глазах людей, которые еще накануне говорили, улыбались, отдавали приказы, обнимали родных, Ричард не в силах думать о чести и благородстве. Смерть не обмануть, а жизнь не вернуть назад — какой бы она ни была.

Он хмурится, раздраженно трет глаза и снова морщит лоб, уже чувствуя почему. От победителей его раздумья как-то незаметно переходят к побежденным, среди которых есть и их заклятый враг, маршал Рокэ Алва. Кэналлийский Ворон, прежде не проигравший ни одного сражения, потомок предателя, упивающийся своей сомнительной славой, Повелитель Ветра, открыто презирающий традиции Людей Чести, теперь закован в цепи и ждет суда. Не попадись он в плен, исход битвы мог оказаться совсем иным, и при одной мысли об этом Ричарда пробирает дрожь. Должно быть, сам Создатель направил руки, почти одновременно спустившие курки двух мушкетов. Первый выстрел остановил вороного мориска, это воплощенное исчадие Заката, второй сбросил наземь его всадника. Маятник судьбы качнулся, в одно мгновение изменив расстановку сил. Атака конницы захлебнулась, едва начавшись, один из полков Эпинэ ударил ей в тыл, а другой, умело воспользовавшись замешательством противника, довершил дело, загнав в болота Ренквахи бывший авангард. Лишившись своего полководца, армия узурпатора словно утратила последние остатки разума и принялась допускать одну ошибку за другой. Не прошло и часа, как все было кончено. Из двух тысяч черно-белых мундиров, посланных в Надор на подавление бунта, сражение унесло больше половины, а остальные решили не дожидаться чуда и сдались на милость врага — кто добровольно, а кто по принуждению. Маршал Алва, несомненно, относился к последним. С поля боя его унесли, и носилки сопровождал такой мощный конвой, что прорваться сквозь него не смогла бы даже крыса. Мера предосторожности не была излишней: даже находясь в беспамятстве, Ворон внушал не меньший ужас, чем полк здоровых солдат.

Ричарду вдруг приходит в голову безумная идея посмотреть на него. Мгновение он колеблется — отец не велел приближаться к пленным, — но проклятое любопытство берет верх. Ричард поднимается на ноги. С башни виден двор замка, где деловито снуют слуги, солдаты чистят оружие и приводят в порядок одежду, кто-то из младших офицеров запоздало упражняется со шпагой. До ужина еще по меньшей мере час, и сына герцога Окделла никто не хватится.

Подземелье, где держат узников, всего в нескольких минутах ходьбы. Ноги сами несут Ричарда вниз по винтовой лестнице, пролет за пролетом, мимо кабинета отца, мимо коридоров, ведущих к покоям матушки и сестер, мимо караульной комнаты. Ступени становятся круче, не тронутые солнцем стены сочатся ледяной влагой, словно оплакивая тех, кого они прячут. Пахнет сыростью и смертью.

Железная дверь отворяется без скрипа — стражники подземелья хорошо знают свое дело. Один из них выныривает из темной ниши, преграждая Ричарду путь:

— Стой!

— Дорогу!

— Ох, ваша светлость!.. Виноват, не признал... — Охранник испуганно отскакивает в сторону и, спохватившись, сует Ричарду фонарь: — Прикажете проводить?

— Не нужно.

Ричард идет вперед один. Он ступает по каменным плитам подвала, стараясь не замедлять шаг. Конец коридора теряется в чернильном мраке, и эта дорога, и без того наводящая ужас, выглядит бесконечной.

Шагов через двадцать по левой стене наконец начинаются камеры. Ричард поднимает выше фонарь, чтобы не пропустить нужную — пленников так много, что за каждой решеткой виднеется дюжины по две голов. На звук шагов некоторые оборачиваются, другие провожают его с безразличием покорившихся судьбе. Их пальцы, в свете фонаря похожие на обглоданные кости, скользят по прутьям решеток. Ричард не смотрит на них, но не видеть их невозможно. Он уже почти жалеет, что пришел.

Камера Ворона находится в самом конце коридора. Держа перед собой фонарь, Ричард подходит к решетке вплотную.

В первый момент ему кажется, что камера пуста. У стены стоит кровать с тощим матрацем, рядом с ней на низком дощатом столике — кувшин с водой, кружка и глиняная миска. Еда в ней не тронута. Ричард долго всматривается в темноту, и наконец дрожащий свет фонаря выхватывает из мрака очертания человеческой фигуры. Пленник сидит в углу, вытянув вперед ноги, голова его опущена так низко, что спутанные черные волосы полностью закрывают лицо. Спит он или бодрствует, понять невозможно: слышно лишь хриплое, напряженное дыхание.

Ричард делает шаг в сторону угла. Пятно света цепляет сидящего человека, скользит по сапогам, штанам с прорехами, оставленными чьим-то клинком, поднимается к небрежно распахнутой рубашке. Под ней черный цвет сменяется грязно-белым: грудь пленника стянута грубой, словно наложенной наспех, повязкой.

Тот ли это герцог Алва, думает Ричард, что еще недавно блистал при дворе, одним своим появлением заставляя толпу взволнованно гудеть? Что вызывал бешеную ярость одной половины знати и слепое восхищение другой? Что занимал кресло подле короля и королевы, принимая невиданную честь как должное? Тот ли изысканный властитель Кэналлоа, что украшал свои наряды сапфирами, за каждый из которых можно было купить небольшое государство, и чей дом на улице Мимоз превосходил убранством королевский дворец? И тот ли Повелитель Ветра, что, по слухам, когда-то заключил сделку с самим Леворуким? Теперь поверить в это трудно. Ричард замирает, не в силах отвести глаз от согбенной фигуры. Вот он, бесславный конец никчемной жизни.

— Кто здесь? — Голос из темноты звучит так резко, что Ричард едва не роняет фонарь. Пока он размышляет, как ответить, голос раздается снова: — Закатные твари... Да уберите же вы этот кошкин свет!

Глухой и негромкий, но по-прежнему властный, этот голос заставляет подчиниться. Прежде чем Ричард осознает, что делает, фонарь уже оказывается на бье от его ног.

Теперь они оба видят друг друга, и несколько мгновений побежденный молча разглядывает сына победителя. Ричард непроизвольно распрямляет спину и задирает подбородок, ладонь сама ложится на рукоять кинжала.

— Надо же, граф Горик собственной персоной, — нарушает паузу Алва. — Какая честь! Явились поглазеть на ворона в клетке? Смотрите, молодой человек, смотрите... Это редкое зрелище... — Он вдруг умолкает: тело его сотрясает надсадный кашель. Судорожно прижав руку к груди, он нагибается вбок, почти сливаясь с каменной стеной. Лишь видно, как вздрагивают плечи, а каблук сапога скребет по полу. Ему плохо, совсем плохо.

Смотреть на чужие страдания неловко. Ричард сжимает кулаки, словно пытаясь стиснуть в них собственную гордость и выпустить рвущееся на волю человеколюбие.

— Вам нужен лекарь, — бормочет он.

Невыносимый кашель наконец стихает. Алва делает несколько коротких частых вздохов и медленно поднимает голову.

— Он был, но долго не задержался... — Голос стал еще тише, каждое слово дается с явным трудом. — И правильно... Здоровый я, чего доброго, сбегу отсюда, а так... Гораздо надежнее... Да и вы... не зря прогулялись... Вы же пришли полюбоваться... на дело рук своих?

— Своих? — глупо повторяет Ричард. Алва ранен, он, должно быть, бредит. — О чем вы говорите?

— Ну, не своих... Чьих-то еще, но это не слишком меняет дело... — Переждав новый приступ боли, он продолжает: — Ваш отец и впрямь неплохой человек, он бы до такого не додумался. Он даже приказал снять с меня цепи... Вот только друзей себе он выбрал скверных...

— Зато среди них нет предателей! — оскорбленно парирует Ричард.

Алва еле слышно усмехается.

— Верно, нет... Они предают чужими руками.

Это уже переходит всякие границы. Ричард хочет уйти, он должен — спорить с человеком, который не понимает, что говорит, недостойно и бессмысленно. И все же какая-то сила упрямо держит его на месте, ноги будто приросли к полу.

— Что это значит? — вырывается у него последний вопрос.

Алва не отвечает. Он подтягивает к себе колени и очень медленно, перебирая руками по стене, поднимается. Его качает из стороны в сторону, дыхание выбивается из раненой груди рывками, как у загнанной лошади, но невероятным усилием он все-таки удерживается на ногах. На несколько секунд он замирает, переводя дух, затем делает шаг к решетке. Пальцы обхватывают прутья с силой когтей хищной птицы.

Они стоят так близко, что Ричарда обдает волной горячечного жара. Некстати он замечает, что Алва чуть ниже его, а может, просто нетвердо стоит. Блестящие глаза в темноте кажутся почти черными, мертвенно бледное лицо с заострившимися, резкими чертами выглядит как лицо покойника. Оно все еще красиво, но уже какой-то другой красотой, обнаженной и пугающей.

— Значит, — сквозь зубы шипит Алва, — что если б не это, то кошки с две бы они меня взяли... — Глаза его гневно сверкают, на миг смахивая болезненную муть. Он вдруг резко выбрасывает руку из своей клетки и мертвой хваткой стискивает Ричарду плечо: — Думаешь, я не видел, кто стрелял?

Ошарашенный этим неожиданным переходом на «ты» и совершенно сбитый с толку вопросом, Ричард молчит. Он и сам не знает, кто стрелял, и не может понять, почему это важно.

— Не всякое сражение можно выиграть, — говорит он, беспомощно повторяя чье-то изречение.

— А у тех, кто выжил, сапоги всегда в крови... — непонятно отзывается Алва. В его голосе почти не слышно злости, лишь одна бесконечная усталость. Он наконец разжимает пальцы и выпускает руку Ричарда. — При случае советую узнать, во сколько оценили голову такого негодяя и мерзавца, как я... Когда придет время, за вашу не дадут и половины.

Больше Алва не произносит ничего. Отступив от решетки, он возвращается к стене и тяжело опускается на пол. Голова вновь падает на грудь, руки бессильно вытягиваются вдоль тела. Силы, которые на время вернулись к нему, стремительно тают, и уже неясно, в сознании ли он или погрузился в блаженный омут забытья.

Ричард подбирает свой фонарь и, бросив последний взгляд на узника, уходит.

Разговор действует на него сильнее, чем он ожидал. Ричард идет медленно, на ногах словно висят оковы, пальцы, держащие кольцо фонаря, чуть заметно дрожат. Алва не сказал ему почти ничего — ничего, что могло бы объяснить его отчаянную злость, совсем не похожую на очевидную досаду проигравшего. Ричарду хочется думать, что это был всего лишь бред, но внутренний голос твердит ему обратное. Он понимает не все, он просто чувствует, что Алва не бредил и не лгал. И что главный смысл сказанных им слов скрыт не в них, а между ними.

Вернувшись к себе, он долго бродит из угла в угол, размышляя о том, что ему сказали, и тщетно пытается решить, как поступить. Остаток дня и ужин проходят будто в тумане; Ричард едва слышит застольные речи и почти не притрагивается к еде. Даже любимое белое вино кажется кислым. Нетвердой рукой сжимая свой золоченый кубок, он думает о том, кто сидит сейчас на холодных камнях и удостоится разве что ледяной воды из глиняной кружки. О том, кто цепляется за ускользающую жизнь с той же бешеной силой, с какой утром хватался за прутья решетки. О том, кто слабеет с каждым часом и вряд ли доживет до справедливого суда, хотя и достоин его.

Мысли о пленнике преследуют Ричарда неотвязно. Он не спит всю ночь и наконец, чуть дождавшись рассвета, направляется в гербовую башню. В кабинете еще темно, на столе, заваленном картами и письмами, горят свечи. Отец уже там. Он поднимает голову от бумаг и вопросительно смотрит на сына, за которым прежде не замечал привычки вставать так рано. Ричард набирает полные легкие воздуха и начинает говорить.

Отец слушает его молча, но с каждым произнесенным словом становится все мрачнее. На открытое и спокойное лицо ложится такая же густая тень, какая в этот утренний час скрывает углы кабинета, меж бровей углубляется складка. Когда Ричард умолкает, отец еще несколько мгновений смотрит на него, затем отводит взгляд.

— Он так и сказал: «Предают чужими руками»?

— Так и сказал.

Отец берет гусиное перо, которым недавно писал, и долго крутит его между пальцев. Перо скрипит и гнется, оставляя на руках чернильные пятна.

— Ты понял, что это значит?

Ричард колеблется. За эту бессонную ночь он действительно догадался, о чем говорил Алва, но по-прежнему не уверен, что хочет знать, правда ли это.

— Кто-то подкупил его людей, и они направили оружие против него, — наконец решается он.

Отец медленно кивает.

— У нас был один шанс. Всего один, и мы не имели права его упустить.

— Любой ценой? — Ричарда передергивает от отвращения. — Даже такой?

— Алва — наш враг, самый хитрый, умный и страшный враг всех Людей Чести, пойми это. Будь он на нашем месте, он сделал бы то же самое.

Наверное, это правда, но Ричард не выдерживает:

— Но он не на нашем месте! Он подыхает там, в подвале, один... Как какой-то висельник!..

Губы отца трогает невеселая усмешка.

— Ты видел его десять минут и уже жалеешь... Я служил вместе с ним несколько лет и хорошо знаю, на что он способен. Если бы он победил, мы были бы сейчас мертвы. Мы все — ты, я, наши люди… Поверь мне, он бы никого не пожалел. И не сомневался.

— Это несправедливо...

— Иди к себе, Ричард.

Разговор окончен; судя по хмурому виду отца, он и так сказал больше, чем собирался. Ричард делает шаг в двери, но на пороге оборачивается.

— Последний вопрос... Кто это сделал?

Отец поднимается с места и застывает, обеими руками опираясь о дубовую столешницу. Лицо его неподвижно, глаза холодны, как озеро под коркой льда.

— Приказ отдал эр Вальтер. Я не возражал.

Едва передвигая ноги, Ричард спускается во двор. Накрапывает мелкий дождь, по-осеннему колючий, и капли стекают по лицу и шее. Земля под ногами быстро чернеет, влажная пыль налипает на сапоги. Ричард бредет вперед, не замечая ни дождя, ни грязи.

Его мир, в котором друзей отличала честь и благородство, а врагов — лишь коварство и подлость, бесповоротно изменился. В нем прав и отец, и Алва, беда только в том, что судьбе было угодно поставить их по разные стороны этой правды.

Война не выбирает средств, она знает только цель. Будь Ричард бессилен что-то предпринять, он смирился бы с этим так же, как всегда подчинялся приказам отца, как сражался рядом с ним, не зная ни усталости, ни страха. Сейчас же, пиная носком сапога мокрые камни, он колеблется — возможно, впервые в жизни.

Он знает, где хранятся ключи от клеток в подвале. Он знает, что может легко завладеть ими и уйти, никем не замеченный. Он знает, что, получив свободу, Алва выживет.

И так же хорошо он знает, что Алва ничего не забудет и не простит. Быть может, он даже не опустится до мести, но если он выберется сейчас, то он вернется, и вернется не один, а с вооруженной до зубов армией. И утопит Надор в крови.

Ричард низко опускает голову, подставляя дождю затылок, и смотрит на камни у своих ног. Когда-то еще Святой Алан приказал замостить ими двор, а сейчас он, Ричард, единственный наследник Дома Скал, стоит на них так же, как, наверное, стоял когда-то его знаменитый предок.

— Дикон! — окликают его сзади. — Мы собираемся к молитве, ты идешь?

Ричард резко оборачивается. Его сестра Айрис, улыбаясь, смотрит на него. Утренняя свежесть тронула ее лицо нежным румянцем, локон, сбежавший из строгой прически, ласкает щеку. Глядя на сестру, такую безыскусно прекрасную и исполненную безоблачного, не омраченного никакими сомнениями счастья, Ричард не может представить жизнь, в которой ее нет.

И в это мгновение он понимает, что решение принято.

— Иду, — твердо говорит он и делает шаг навстречу сестре.

#

Обыск в квартире Окделла продолжался уже без малого три часа, однако пока не дал ровным счетом ничего. Вооруженные лупами, пинцетами и фонарями, полицейские криминалисты исследовали каждый квадратный бье крытого паркетом пола, простучали стены, прощупали всю одежду и постельное белье, пролистали книги и не забыли заглянуть в мусорное ведро. Они рыли исступленно и самозабвенно, словно подпущенные к лисьей норе дайты, а пакетики для улик так и оставались пустыми.

Отпечатков, впрочем, было в избытке, но, наблюдая за тем, как эксперты орудуют своими кисточками и клейкой лентой, комиссар все больше убеждался в бесцельности их работы. Он был совершенно уверен, что никогда раньше не бывал в этой квартире.

Комиссар подошел к окну, приподнял раму и, усевшись на подоконник, закурил. Жилище Окделла выглядело скромно. Крошечная спальня утопала в серо-серых тонах, почти всю гостиную, в которой едва смогли бы развернуться двое, занимал продавленный диван, а в служащий кухней закуток приходилось протискиваться боком. Впрочем, на зарплату стажера вряд ли можно было позволить себе что-то большее.

Тем не менее, в отличие от множества каморок, ночлежек и притонов, в которые комиссара заносила служба, эта квартира отнюдь не выглядела неухоженной. Напротив, вся обстановка в ней имела отпечаток той нарочитой, безликой аккуратности, какую можно встретить в доме, ожидающем визита маклера. Пыль была тщательно вытерта, полы вокруг единственного полосатого коврика блестели. Книги в открытой этажерке тесно прижимались друг к другу корешками, будто держащие строй солдаты. Даже пара графических пейзажей, висевших над диваном и обрамленных в одинаковые дешевые рамки, отбрасывали идеально симметричные тени. Ни фотографий, ни безделушек, способных хоть в малейшей степени выдать интересы хозяина, не было и в помине. Складывалось впечатление, что тот всеми силами стремился отгородиться от постороннего интереса — настолько, что вызывал его еще больше.

Комиссару не раз случалось видать таких людей, беспричинно замкнутых, нелюдимых до грубости, живущих лишь своим внутренним миром. Иногда они были виновны в том, в чем их подозревали, но чаще — нет, а странности их поведения в конце концов находили вполне приземленное объяснение. Разобраться с такими клиентами обычно не составляло особого труда, вот только нынешний подозреваемый был совершенно на них не похож. Несмотря на все свои попытки сохранить бесстрастный вид, во время допроса он был далеко не так спокоен, как хотел казаться. Стоило Валме задать ему пару неприятных вопросов, и тут же вспыхнувшие яростью глаза и сжатые кулаки выдали Окделла с головой. Оставалось только понять, что именно они выдали, но правдоподобных версий на этот счет пока не было.

— Господин комиссар, здесь мы закончили, — сообщил один из экспертов. — Переходим к ванной.

Облаченные в форменные белые комбинезоны и похожие на сбежавших из зимнего леса снеговиков, они все выглядели на одно лицо, но этого парня комиссар узнал: теньент Давенпорт, один из лучших криминалистов отдела.

— Продолжайте, Чарльз.

Будет забавно, подумал он, если им все же удастся что-то найти. Этим утром комиссар уже выдержал непростой разговор, во время которого, проявив неожиданную для себя самого дипломатическую виртуозность, он убедил Савиньяка отдать ему это дело. Однако и тот, и другой прекрасно знали, что как только пресловутый личный оттенок — излишне личный, как многозначительно уточнил майор, — получит подтверждение, дело сразу же вернется обратно, а комиссар будет отстранен до окончания следствия.

Впрочем, пока опасаться было нечего. Давенпорт и его бригада могли провести в этой квартире хоть месяц, но вряд ли нашли бы следы пребывания комиссара. То, что он никогда не переступал этого порога, он знал так же верно, как и то, что Окделл сказал им далеко не все.

Мысли комиссара прервал телефонный звонок. Мельком взглянув на экран, он поднес аппарат к уху.

— Что у тебя, Марсель?

— Стоящих зацепок пока нет, — зазвучал в трубке бодрый голос Валме, — зато я раздобыл его рабочий адрес. — Он быстро продиктовал название улицы и номер дома, а затем спросил: — Мне ехать, или хочешь присоединиться?

— Встретимся там через полчаса.

Комиссар спрыгнул с подоконника и окликнул Давенпорта. Тот выглянул из ванной и вытянулся по струнке, ожидая приказа.

— Господин комиссар?

— Я уезжаю. Если что-нибудь найдете, звоните немедленно.

— Нам следует искать что-то конкретное?

Комиссар кивнул.

— То, чего здесь не должно быть.

— Слушаюсь. Но пока... — Давенпорт виновато развел руками, — из необычного — только бутылка растворителя. Полная примерно наполовину.

— Не сказал бы, что это так уж странно, если хозяин этой бутылки постоянно возится с красками, — заметил комиссар. — Хотя кто знает... Отправьте ее в лабораторию.

— Так точно, господин комиссар. — Теньент отдал честь и вновь скрылся за дверью.

Комиссар накинул плащ и вышел из квартиры.

Бюро по дизайну интерьеров «Шабли и Гош» располагалось на окраине делового квартала Олларии. Двухэтажное здание, сложенное из состаренного серого камня, сдержанностью отделки демонстрировало приверженность традициям и одновременно с тем тонко намекало на желаемую респектабельность клиентуры. Возле входа была отгорожена отдельная площадка для машин гостей, и комиссар не без удовольствия воспользовался ею, втиснув свой полицейский седан меж двух внедорожников.

Марсель Валме уже ждал его. Расположившись под полупрозрачным козырьком крыльца и подпирая спиной витую колонну, он листал свой неизменный блокнот.

— Бюро принадлежит двум партнерам, — доложил он, поприветствовав комиссара, — неким Жерару Шабли и Пьеру Гошу. Второй где-то в отъезде, а первый нас ждет.

— А остальные сотрудники?

— Говорят, все на объектах. — Валме пожал плечами. — Что бы это ни значило.

Он позвонил. Щелкнув, сработал электронный замок, и дверь открылась. Навстречу им вышел невысокий человек средних лет. На его горбатом носу каким-то чудом держались очки в роговой оправе, петушиных цветов жилет обтягивал полноватый животик. Очевидно, предполагалось, что внешний вид хозяина бюро — если это был он — должен с порога настраивать клиентов на принятый здесь творческий подход.

— Рад вас приветствовать, господа. Жерар Шабли, к вашим услугам. — Голос у него был высокий и довольно резкий, но на губах сияла профессионально вежливая улыбка, немного сглаживая эффект. — Прошу за мной.

Он провел их в комнату для переговоров, отделанную с безупречным вкусом и выдержанную в светлых тонах. Стены украшали цветные фотографии таких же совершенных интерьеров, под каждой красовалась табличка с подробным описанием проекта. Шабли указал на расставленные вокруг овального стола белые стулья с причудливыми гнутыми спинками и предложил гостям садиться.

— Итак, чем могу быть полезен?

Не спрашивая разрешения, Валме взял инициативу в свои руки.

— Капитан Валме, комиссар Алва. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем сотруднике Ричарде Окделле.

— Вы сказали это по телефону, — мягко напомнил Шабли. Несмотря на всю свою услужливость, он явно держался настороже. — Что именно вас интересует?

Валме тут же уловил его настроение и выложил на стол блокнот. Простой прием обычно действовал безотказно, недвусмысленно предупреждая свидетелей об ответственности за препятствие правосудию.

— Все, что вы можете о нем сказать. Давно он у вас работает?

Шабли на мгновение задумался.

— Несколько месяцев... Около полугода. Если вам нужны точные даты, я могу поискать документы.

— Буду признателен. — Валме что-то набросал в своем блокноте и продолжил: — Что ж, надо полагать, за полгода вы неплохо его узнали. И как он вам?

— Очень достойный молодой человек.

— Достойный чего? — шутливо поинтересовался Валме.

— Достойный самой положительной оценки.

— То есть как специалистом вы им довольны?

— Те, кем мы недовольны, здесь не задерживаются, — чуть нахмурившись, ответил Шабли. — Ричард зарекомендовал себя как отличный мастер, найти такого для любой конторы нашего профиля — большая удача. К концу года он вполне может рассчитывать на прибавку к жалованью, а через пару лет получит и помощника. Разумеется, если решит остаться с нами.

— У вас есть причины в этом сомневаться? — спросил комиссар.

Шабли быстро посмотрел на него поверх очков и вздохнул.

— Молодые люди бывают излишне амбициозны. На мастеров по дереву всегда большой спрос. Особенно на хороших, а Ричард — мастер очень хороший. — Шабли ненадолго умолк, а затем вдруг добавил: — Вы и сами можете оценить его работу.

— Каким образом?

— Вы на ней сидите. Эти стулья, стол, да и почти вся мебель в комнате восстановлены его руками. Некоторым предметам здесь больше ста лет.

Комиссар и Валме не сговариваясь повернули головы. Искусно отполированные, заново покрашенные и покрытые лаком, стулья выглядели как новые. Шабли не лгал: у того, кто умел так работать, и впрямь были золотые руки.

— Как видите, у нас есть все основания быть довольными, — заключил Шабли. — Антикварные нотки добавляют неповторимую индивидуальность любому классическому интерьеру, и клиенты весьма ценят это.

Валме согласно закивал головой. Насколько было известно комиссару, в списке интересов капитана интерьеры занимали скромную строчку где-то в конце четвертого десятка.

— С коллегами по работе он ладит? Не замечали вы каких-то ссор, конфликтов?

— Нет, определенно нет.

— А с клиентами?

— Ричард работает только в мастерской. С клиентами встречаются другие наши сотрудники.

Учитывая, как выглядела его квартира, невольно подумал комиссар, Окделл явно не отличался большой склонностью к общению.

— Это его выбор или ваш? — поинтересовался он.

— По обоюдному согласию, — со снисходительной улыбкой ответил Шабли. — Я не предлагал, а он не настаивал. — Он поднялся из-за стола и одернул свой петушиный жилет, давая понять, что беседа окончена. — Господа, я не знаю, в чем вы подозреваете Ричарда, но искренне надеюсь, что это недоразумение скоро разрешится. У него в работе два комода эпохи середины круга, и поверьте, на счету каждый день.

— Мы делаем все возможное, — холодно заверил его Валме.

Они распрощались и вышли на улицу. У стоянки машин оба остановились для ритуального обмена впечатлениями. Комиссар закурил, предоставляя Валме высказаться первым.

— Послушать этого Шабли, — сказал тот, — так наш Окделл святее Агарисского Эсперадора.

— Тебя в управлении вряд ли отрекомендовали бы иначе.

— Думаешь? — Валме задумчиво задрал голову, словно оценивая свои шансы на положительную характеристику. Затем вытащил ключи от машины и, покрутив их на пальце, спросил: — По-твоему, нам напели в уши?

Комиссар пожал плечами.

— Даже если так, Шабли можно понять. Два комода эпохи середины круга — это не шутки. Я бы на его месте тоже нервничал.

— Рассказывай, — хмыкнул Валме. И, посерьезнев, продолжил: — Ладно, комоды комодами, а прокатились мы, судя по всему, зря.

Спорить с его словами было глупо. На обыск и визит в контору Окделла ушло без малого шесть часов, а расследование не продвинулось ни на бье.

— Зато одно мы теперь знаем наверняка, — сказал комиссар. — Что бы ни скрывал наш повелитель комодов, искать это придется где-то еще.

#

Камера для задержанных тесная и мрачная, как и положено быть клетке. Окон в ней нет, часов тоже, и понять, сколько времени прошло, можно лишь по редким визитам охранника с едой. Пока Ричард насчитал их два, и оба подноса отправились обратно нетронутыми. Он так и не сумел себя заставить поесть, только выпил воды. Ожидание хуже самой смерти, вспоминает он чьи-то слова и впервые до конца осознает их смысл. Мучительно не столько странное оцепенение, в которое погрузились его тело и разум, сколько глухая неизвестность, какой все еще окутана его участь. Ричард бессилен ее изменить

Он лежит на узкой койке и смотрит в потолок. На сером камне снова всплывают картины другой жизни — как прежде они появлялись на стекле в полицейской комнате. На мгновение Ричарду кажется, что он увидел бы их и с закрытыми глазами, но он не хочет рисковать. Устроив голову на согнутой руке, он смотрит вверх — так же пристально и так же безропотно.

На этот раз он видит провинциальный театр. На сцене уже темно, потертые бархатные портьеры плотно сдвинуты. Свечи в зрительном зале погашены, в ложах не слышно ни голосов, ни мягкого шелеста вечерних платьев. Кажется, что опустело все здание, однако тот, кто рискнет заглянуть за кулисы, увидит совсем иную картину. Не без труда уместившись в одной из гримерных комнат, вся труппа празднует премьеру.

Давали пьесу Дидериха «Утес чести». Стараниями главного режиссера, директора и хозяина театра, барона Капуль-Гизайля, старая мистерия получила новую трактовку. Единый в трех лицах, барон подошел к постановке с аккуратно рассчитанной смелостью и поистине мощным размахом: костюмы и декорации заказали в Олларии, а музыку для представления написал сам Эберхард Гроссфихтенбаум. Добровольно слушать его сочинения отваживались немногие, однако в этот раз маэстро превзошел сам себя и создал несколько ярких, запоминающихся мелодий, ничем не уступающих творениям Лоренцо Луккини, признанного классика музыкальных мистерий.

Сюжет пьесы остался неизменным — посягнуть на вечное «Театр Капуль-Гизайль» все же не решился — и по-прежнему представлял героическую историю Генриха Седьмого. Кроме этого, от оригинальной идеи не осталось ничего. Каторжники и изгнанники, шлюхи и воры, поступившие на службу королю, представали зрителю не в порочном, а в героическом образе. По замыслу режиссера, темное прошлое персонажей пьесы должно было вызывать куда больше сочувствия, чем задумывал автор и, говоря по совести, чем признавалось в обществе. «Искупление и самопожертвование, — горячо восклицал барон на каждой репетиции, — вот истинный смысл этой драмы. Искупление и самопожертвование!»

Поговаривали, что вольнодумные идеи зародились в лысеющей голове барона не просто так. По странному стечению обстоятельств, они появились у него примерно тогда же, когда в труппу пришел новый актер, Рокэ Алва. Одаренный необычайно колоритной внешностью, он тем не менее сразу отверг роли демонических красавцев, предложенные ему поначалу бароном. Раздобыв у старьевщика засаленный томик сочинений Дидериха, он притащил его в театр и лично вручил барону. «Смахните с этого пыль, господин барон, и вы сделаете прекрасную кассу», — заявил он, сопровождая свое подношение.

Слова его оказались пророческими. Последние сезоны театр переживал не лучшие времена, и барон был готов на любую авантюру, способную спасти его от долговой ямы. Доверившись чутью нового актера, он не прогадал. Сборы «Утеса чести» превзошли все ожидания и только за первую неделю превысили десять тысяч таллов — неслыханную для театра сумму.

В немалой степени успеху способствовал выбор актеров на главные роли. Генрих Седьмой в исполнении Фердинанда Оллара представал слабым, нерешительным правителем, полностью зависимым от своей властной и хитрой супруги; его двор выглядел ему под стать. На их фоне разбойники являли собой грозную, отчаянную, почти несокрушимую силу. Роль их предводителя выбрал себе Алва, и лучшего бандита «Театр Капуль-Гизайль» не видел никогда. С кривым ножом за поясом, в свободной рубахе Алва носился по сцене, сверкая глазами и потрясая гривой распущенных черных волос, словно сорвавшийся с привязи мориск. В довершение всего, во время представления он еще и пел, и его сильный, глубокий баритон с завидной легкостью достигал самых отдаленных рядов галерки. Алва выглядел до того органично, что один из критиков в своей рецензии даже высказал туманное предположение о его подлинном призвании.

И вот теперь всем, кто был причастен к постановке, есть что праздновать. Барон упивается успехом в прямом и переносном смысле: в последние дни он совершенно счастлив и слегка пьян. Актеры довольны не меньше его, ведь им не только выплачено полное жалованье, но и обещана прибавка, а после каждого спектакля барон собственноручно приносит в каждую гримерную по бутылке «Хрустальной слезы», лучшего игристого, какое можно достать в Эпинэ. Бутылки не задерживаются на месте долго. Собрав их вместе и дополнив личными запасами, актеры кутят так, как умеют кутить только актеры.

Ричард сидит там вместе со всеми, ведь в этой жизни, в середине круга Ветра, он тоже актер, хотя и не слишком успешный. Роли ему обычно дают маленькие и не особенно выразительные, но он верит, что заслуживает большего. Сегодня, впрочем, он горд собой: сам Алва похвалил его игру.

Он поднимает бокал из бутафорского хрусталя и, делая глоток, невольно улыбается. В новой пьесе ему достался персонаж по имени Керран, молодой и горячий нравом друг разбойничьего атамана Ферлока. Роль все еще скромная — за всю пьесу Ричарду удается произнести лишь с десяток фраз, — зато очень важная. Именно после страстной речи Керрана, обращенной к устроившей совет шайке разбойников, Ферлок решает перейти на сторону короля. Искренний и по-своему честный персонаж близок Ричарду так, как не был близок ни один другой, и играть его легко и приятно. «Пусть жили мы во лжи, — повторяет он свой текст из пьесы, — но если погибать, так с честью!»

Он не замечает, что произносит это вслух. Алва тут же оборачивается к нему и мгновенно подхватывает:

— «Да будет так!» — Он усмехается — незлобно, совсем не так, как обычно. Похоже, он и в самом деле доволен. — Вы прекрасно вжились в образ, мой юный друг.

— Благодарю, — склоняет голову Ричард. Сегодня даже обращение «юный друг» не кажется ему оскорбительным. Обольстительный на сцене, вне ее Алва подчас ведет себя хуже, чем его персонаж. — Граф Шантэри нам аплодировал, вы видели?

— Еще бы он не аплодировал, старый пройдоха!

Алва смеется, запрокинув голову, и его длинные волосы небрежной волной падают на плечи. Он сидит, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу с таким видом, словно тоже не желает отпускать своего героя. Разбойничий наряд сменился черным камлотовым сюртуком и панталонами, кривой нож уступил место цепочке с часами, однако в глазах упрямо пляшут синие искры.

Ричард старается не смотреть в эти глаза — или хотя бы не смотреть слишком часто.

— Ричард, вина! — вдруг восклицает Алва и требовательно поднимает пустой бокал.

Остальные актеры немедленно присоединяются к нему и обступают Ричарда со всех сторон. Неумело суетясь, он вскрывает очередную бутылку и разливает игристое.

— Ферлок сказал бы тост, — предлагает Эстебан. Его роль королевского пажа — к тайной радости Ричарда — больше, но удалась хуже и на поклонах заслужила всего несколько жидких хлопков. Когда-нибудь Эстебан еще припомнит нанесенную ему обиду, а пока лишь смотрит полными льстивого обожания глазами на Алву. Как и многие в труппе, он совершенно очарован талантом и красотой их партнера по сцене.

Алва качает головой.

— Ферлок выдохся, господа, — равнодушно заявляет он. — Пусть скажет Керран.

Ричард чувствует, как краска заливает лицо. Ему всегда неуютно быть в центре внимания, а сейчас, когда он поставлен в безвыходное положение, к смущению примешивается злость. Он сжимает горлышко пустой бутылки.

— За этот день, который все-таки наступил, — неожиданно твердо начинает он. — За день, когда в зале не осталось свободных мест, потому что к нам пришли даже те, кто уже видел пьесу. За день, когда мы все, неважно, как долго простоявшие на сцене и за ней, сделали что-то... — Он чуть медлит, подбирая верное слово, и наконец поднимает бокал: — Что-то настоящее. За день, который мы заслужили.

Мгновение его окружает тишина, затем вокруг раздаются шутливые возгласы — и смех Алвы.

Не успев притронуться к вину, Ричард замирает.

— Вы что?

Алва, сощурившись, глядит на него.

— Вы превзошли себя! — все еще ухмыляясь, бросает он. — Да вы же готовый герой какой-нибудь драмы Гальтарского периода. Кто бы мог подумать!

— Создатель... — притворно удивляется Оллар. — Рокэ, вы серьезно?

— Серьезней некуда. Взгляните только, — Алва указывает бокалом на Ричарда, — на эту страсть, на эти горящие глаза... Ему и играть ничего не надо.

Он снова смеется, и остальные с отвратительной готовностью подхватывают его смех. Кто-то предлагает Ричарду роли, кто-то хлопает по плечу, заранее поздравляя с успехом. Эстебан приносит откуда-то еще одну бутылку и ко всеобщей радости откупоривает ее. Теперь уже он, гордо задрав голову, разливает вино по шустро подставленным бокалам.

Ричард держит свой, так и не выпитый, в руке. С минуту он размышляет, не выплеснуть ли вино и не запустить ли бокалом в эти ненавистные лица, чтобы надолго сбить с них улыбки. Возможно, это будет стоить ему места в труппе, но оставаться там, где над ним так издеваются, едва ли имеет смысл. Быть может, в отчаянии думает он, это всего лишь шутка, пусть дурная и неуместная, но не имевшая целью его оскорбить. Наверное, ему только почудилось, что без всякой причины он стал мишенью для сомнительного остроумия.

Он знает всего один способ проверить это. Отступив от остальных актеров и встав так, чтобы Алва наверняка его видел, Ричард вновь поднимает бокал.

— Я выпью за то, что хотел, — говорит он и делает большой глоток, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Игристое еще никогда не казалось ему таким пресным. Прежде чем допить вино, Ричард заканчивает: — И за то, чтобы каждый здесь получил то, чего заслуживает.

Он успевает поймать взгляд Алвы, и в его глазах нет и следа той ядовитой издевки, которая несколько минут назад звучала в голосе. Таким же взглядом, оценивающим и пронзительным, Ферлок на сцене смотрел на короля, решаясь принести ему клятву верности. И таким же взглядом несколькими месяцами раньше Алва смотрел на Ричарда, когда выбирали актера на роль Керрана. Это еще не был взгляд друга, но определенно не был взгляд и врага.

— Гальтарские герои тоже не прятались от испытаний, а встречали их лицом к лицу, — негромко произносит он. — Иногда лучше забыть обиды, чем дать им испортить себе жизнь... Иди-ка сюда. — И, как только Ричард делает шаг в его сторону, добавляет: — Обсудим гальтарскую пьесу.

Ричард вздрагивает, как от удара. Бутылка и бокал падают на пол и разлетаются осколками кому-то под ноги. Его окликают, пытаются остановить, но Ричард бросается к дверям и выбегает из гримерной.

Он едва помнит, как добирается до дома — крошечной квартирки в мансарде, где единственную комнату можно пересечь в три шага, а наклонный потолок над зеркалом нависает так низко, что одеваться приходится, согнув ноги в коленях. Ричард не замечает ни тесноты, ни скромного убранства, сейчас ему нет до них никакого дела. Не зажигая свечей, он бросается на узкую кровать и долго лежит, уткнувшись лицом в скрещенные руки. В голове носятся беспорядочные обрывки мыслей, губы беззвучно шепчут бессмысленные, беспомощные слова.

Он приходит в себя, когда часы на колокольне Святого Франциска бьют полночь. Ричард считает гулкие размеренные удары. Двенадцать, лениво думает он, это так много, если нужно вставать с рассветом, и так мало, если спешить некуда. Репетиции в «Театре Капуль-Гизайль» начинаются с полудня, но Ричард уже знает, что завтрашняя пройдет без него. В труппу он больше не вернется.

Выпитое игристое еще немного кружит ему голову, и Ричард осторожно поднимается с кровати. Медленно, наощупь доходит до комода, заменяющего стол, и берет в руки голубоватый конверт из плотной бумаги. Письмо, лежащее в нем, он прочел еще утром и отложил, не зная, что ответить. Теперь размышлять об этом ему не придется: сегодняшний вечер все решил за него.

Ричард зажигает свечу и подносит к глазам листок, исписанный лихим размашистым почерком.

«Дорогой Дикон,

Был в Мантье проездом и чудом выкроил время взглянуть на ваш «Утес». Ну вы и натворили дел! Клянусь Четверыми, автор сейчас крутится в гробу, как веретено. Но хороши, мерзавцы! Король этот, вот уж тряпка... Не иначе, под актера роль подгоняли. А если б я играл, это был бы король! Помнишь, как в «Солнце Кабитэлы?» Всем королям король, не то что этот, кошкам на смех.

А ты молодчина! Здорово вырос и играл отлично. Роль, конечно, пустяковая, но играл ты лучше всех! Ты меня знаешь, я лгать не буду. Если я говорю, что ты актер от Создателя, стало быть, так оно и есть.

И вот еще что, Дикон. Сколько можно прозябать в провинции, а? Самому не надоело? Лучше перебирайся-ка ты к нам в Олларию. У меня теперь свой театр, я тебе писал? Назвал его «Королевский». Что нам мелочиться, верно? Зритель валит валом, сборы — только мечтать, труппа — лучшая в Золотых Землях, но, говоря по правде, немного старовата. Нам такой актер, как ты, позарез нужен. Приезжай, Дикон. Все главные роли — твои, даю слово. Королевское!

Прости, больше нет времени писать, экипаж уже ждет. Насчет переезда решай поскорее, а то желающих и тут хватает.

Пиши и не забывай старого друга!

Всегда твой,

Альдо Ракан»

Ричард невольно улыбается: Альдо, добрый друг, знакомый еще с детства, все тот же. Судьба раскидала их по разным провинциям Талига, будто небрежно брошенные на ломберный столик карты, и теперь неожиданно дает им шанс сойтись вновь. Как жаль, с досадой думает Ричард, что Альдо был здесь так недолго, что им даже не довелось встретиться. Впрочем, он всегда был таким — живым и стремительным, словно весенний воробей, — таким он и остался. Он, верно, не стал бы никого унижать и смеяться, видя чужую обиду.

Опустив письмо, Ричард открывает окно и смотрит в темноту. Газовые фонари уже погашены, узкая улица погружена во мрак — такой же беспросветный, как его настроение. Вывеска бакалейной лавки слегка покачивается на ветру, и приделанный к ней колокольчик издает тонкий жалобный звон. Город, в котором Ричард прожил три последних года, так и не принял его: и эти мощеные белым камнем улицы, и стоящие на них дома с красными черепичными крышами, и люди — то не в меру любопытные, то подчеркнуто равнодушные, — кажутся ему такими же чужими, как и в первый день.

Вдалеке слышатся торопливые шаги, и на противоположной стороне улицы появляется едва различимая тень. Должно быть, чей-то тайный возлюбленный спешит на свидание, а может, наоборот — удирает, испугавшись ревнивого мужа. В этом городе обречена даже страсть, с тоской думает Ричард.

Он затворяет ставни и чуть сдвигает письмо в сторону. Достает перо, лист дешевой бумаги, аккуратно кладет их рядом. Утром, когда он сядет писать ответ Альдо, все необходимое будет под рукой.

#

От чтения утренних отчетов комиссара оторвал телефонный звонок.

— Повелитель комодов просится на допрос, — сообщил Валме и зевнул в трубку.

— Ему не откажешь в настойчивости.

— Согласен. Причем, — Валме неопределенно хмыкнул, — моя персона его больше не устраивает. Теперь он хочет говорить с начальником.

— Вот как. И он сказал, с каким именно?

— По-моему, он сам не знает. Потребовал «начальника» и все. Савиньяк уже там.

— Это дело передали мне.

— Он сказал, что ты занят.

Комиссар посмотрел на стопку отчетов высотой с Мон-Нуар. В обычных обстоятельствах он и в самом деле был бы занят. Рутинная нудноватая работа, что прежде отнимала у него от силы пару часов, сегодня продвигалась вперед с улиточной скоростью. Особенной срочности в ней, разумеется, не было, как не было и смысла — комиссару требовалось лишь в общих чертах знать, что происходило в управлении. Впрочем, даже это получалось скверно: из дел, которые он успел прочесть, он не смог бы вспомнить ни единого слова.

Он поднялся из-за стола и с наслаждением расправил плечи.

— Встретимся за стеклом.

К служебной комнате за допросной они подошли одновременно. Валме галантно придержал дверь, пропуская вперед комиссара, и быстро зашел за ним следом. Как и всегда, его уязвленное самолюбие успешно капитулировало перед любопытством.

Савиньяк и Окделл уже сидели за столом. Оба молчали, папка с делом, заметно потяжелевшая за прошедший день, пока оставалась закрытой. Допрос, похоже, еще не начался — либо, что было более вероятно, зашел в тупик.

— Не хочешь составить им компанию? — спросил Валме.

— Пока нет.

Динамик хрустнул и наконец ожил.

— Ваш интерес к ходу следствия мне понятен, — прервал паузу Савиньяк. Он говорил тем спокойным, ровным голосом, за каким часто скрывается внутренняя ярость. — Чего я не понимаю, так это почему вы упорно отказываетесь сказать нам правду.

Окделл чуть заметно качнул головой. Он был бледнее, чем накануне, и, судя по еще более растрепанному виду, провел не самую спокойную ночь.

— Я рассказал все.

— Кроме того, о чем вы умолчали. Так вот, — Савиньяк угрожающе сцепил в замок пальцы, — я хотел бы знать, где вы находились и что делали до того, как пришли сюда. Весь день, по минутам.

Окделл покорно свел брови, пытаясь вспомнить.

— С девяти утра и до шести вечера я был в бюро, работал.

— Проверим.

— Проверяйте что хотите, — огрызнулся Окделл. — В бюро подтвердят мои слова.

— Допустим. Вы отлучались куда-нибудь во время работы?

— Нет.

— Хорошо. А после?

— После работы я пошел домой... По дороге купил поесть.

— Где именно?

— В магазине рядом с домом. Там пекут пироги с курицей.

— И сколько пирогов вы купили?

— Два... Это что, имеет значение?

— Вопросы здесь задаю я. — Савиньяк раздраженно дернул плечом. — Итак, вы купили два пирога. Дальше.

Окделл, явно начиная терять самообладание, посмотрел на него в упор.

— Дальше я отнес их в свою квартиру и съел. Вы это хотели узнать?

— Я хотел узнать, в котором часу это было.

— Около семи, может, в четверть восьмого.

— Что вы делали потом?

Окделл с трудом подавил вздох.

— Ничего. Выпил чаю, почитал книгу и лег спать.

— И больше никуда не выходили?

— Никуда.

Савиньяк откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки.

— Для человека вашего возраста вы ведете удивительно затворнический образ жизни, — заметил он. — Наводит, знаете ли, на размышления.

— На какие?

Савиньяк не ответил. Склонив к плечу голову, он принялся изучать подозреваемого с видом знатока, неожиданно встретившего редкий предмет искусства. Комиссар не мог видеть его лица, но готов был дать голову на отсечение, что глаза майора слегка прищурены, а на губах играет недоверчивая усмешка. Обычно, проводя допрос, он не старался, как Валме, расположить к себе подозреваемого и не пытался выбить правду угрозами, как это нередко проделывал Колиньяр. У майора Савиньяка был свой метод, и заключался он в том, чтобы одним своим обликом создать у окружающих впечатление, будто к ним взывает само Правосудие. Перед наиболее недоверчивыми Савиньяк совершал еще и церемониальный обход периметра допросной, но к этому средству он прибегал крайне редко: пронзительный взгляд и неподвижная фигура успешно справлялись с задачей.

Окделл не стал исключением. Он поерзал на неудобном стуле, сжался, словно от холода, и исподлобья посмотрел на Савиньяка.

— Я ответил на все ваши вопросы, — тихо произнес он. — Может, теперь вы наконец ответите на мой?

Не меняя позы, Савиньяк брезгливо повел плечами. Он, несомненно, знал, что за ним наблюдают из-за стекла, и своим жестом будто хотел сказать: «Смотрите, на что мне приходится тратить время».

— Какую книгу вы читали?

— Я больше ничего не скажу, пока вы не ответите, — процедил Окделл и демонстративно уставился в потолок.

Савиньяк смахнул с мундира невидимую пылинку.

— Скажете. Это всего лишь вопрос времени. Я никуда не спешу, вы, думаю, тоже. Так какую книгу вы читали?

Ответа не последовало. Окделл продолжал пялиться в потолок, Савиньяк терпеливо ждал.

— Интересно, чья возьмет, — заметил Валме, наблюдая за этим безмолвным поединком. — Ставлю на майора.

— Они стоят друг друга.

— Значит, нас ждет боевая ничья, — разочарованно протянул Валме. — А ты сам-то что думаешь?

— По поводу книги?

— По поводу Окделла. Мне почему-то кажется, что он не врет.

— Мне тоже.

— Тогда какого Леворукого он молчит?

— Полагаю, хочет получить свой ответ, — пожал плечами комиссар. — А кстати, что именно он так рвется узнать?

Валме отозвался не сразу. Не глядя на комиссара, он долго тер пальцем переносицу, затем принялся внимательно изучать свои ногти. Непривычно смущенный, он напоминал выдернутого из зала зрителя, которому вдруг велели доигрывать чужую роль.

— Я не вполне понял, — наконец проговорил он, — но, кажется, он спрашивал, нашли ли хозяина той крови, что была на его руках.

— Только и всего? — усмехнулся комиссар. — Что ж, в таком случае я, пожалуй, удовлетворю его любопытство.

Не удостоив взглядом удивленного Валме, он поднялся и вышел в коридор. Возле допросной он помедлил — лишь мгновение, словно боец перед решающим ударом, — затем быстро выдохнул и рванул на себя дверь.

Едва увидев его, Окделл побелел как бумага. Прежде, чем его успели остановить, он вскочил с места и шагнул навстречу комиссару. В паре бье от цели он вдруг встал, будто пораженный громом, и замер, молча хватая ртом воздух.

— Окделл, сядьте! — Савиньяк, опомнившись, потянулся к кобуре. — Охрана!..

Комиссар предупреждающе поднял руку.

— Мы разберемся, майор, — холодно сказал он. И, не сводя глаз с Окделла, который все еще таращился на него, как на ожившего призрака, добавил: — Вы свободны.

С явной неохотой Савиньяк встал из-за стола. Левая рука его по-прежнему лежала на оружии, готовая в любой момент пустить его в ход.

— Комиссар...

— Вы свободны.

Савиньяк наконец подчинился. Дождавшись, когда за ним закрылась дверь, комиссар подошел к стеклу. Валме, без сомнения, был еще там и наверняка наслаждался разворачивающимся перед ним действием. Видеть его комиссар не мог, но полагаться на случай было не в его правилах. Он шагнул к стене и с силой дернул уходящий внутрь шнур от микрофона, вырвав оголенные провода. Проделав все это, он обернулся.

Окделл так и смотрел на него. Напряженное лицо казалось застывшим, словно древняя маска, рот так и остался приоткрытым. Исчез только ужас, промелькнувший в глазах при виде комиссара: теперь взгляд Окделла не выражал ничего, кроме невероятного, почти физически ощутимого облегчения.

— Монсеньор... — еле слышно, одними губами прошептал он.

— Он самый, герцог Окделл.

#

Полузабытое обращение звучит так привычно, что Ричард не успевает осознать, как мог называть Алву иначе. Стоя напротив человека, который — единственный из всех — неизменно присутствовал в других его жизнях, Ричард думает только о том, что эта встреча неслучайна, и, чем бы она ни завершилась, по крайней мере сейчас и здесь Алва жив.

С невольным любопытством Ричард вглядывается в знакомые черты. Лицо этого Алвы кажется серьезнее и чуть старше, на лбу прорезалась еле заметная морщинка. Волосы едва касаются плеч, но все равно длиннее, чем требует мода. Простой черный пиджак топорщится на боку, очевидно, скрывая пистолет. Это снова другой человек. Ричард видел уже столько его обликов, что самый первый — и главный — почти стерся из памяти. И все же откуда-то он точно знает, что на этих тонких пальцах прежде сверкали перстни, запястья утопали в белоснежных кружевах, а на поясе висела шпага.

Жизнь, в которой Алву называли «монсеньором», Ричард помнит, но уже довольно смутно. Он даже не вполне уверен, что именно это и была их настоящая жизнь: после череды бесчисленных лиц, мест и событий, сменившихся перед его глазами, каждая жизнь кажется мгновением — одним из многих. Детали ускользают, словно песок сквозь пальцы; единственное, что цепко хранит его память, — их предыдущие встречи. Эти моменты он помнит так же отчетливо, как и те, что увидел в стекле этой комнаты и на потолке своей камеры.

Горная дорога и небольшой отряд, попавший под обвал. Местность, в одно мгновение изменившаяся до неузнаваемости, бесполезное оружие, стоны раненых, быстро наползающие сумерки и полупустая фляга с водой. Алва, отправляющий Ричарда в разведку через тесный лаз среди камней — если кто и найдет дорогу, то только он, ведь он вырос в этих краях. Ричард отчаянно не хочет уходить, его терзает дурное предчувствие — такое сильное, что от страха дрожат руки. Он боится не за себя, сам он выберется. Он не решается оставить людей, которые видят эти горы впервые и плохо представляют опасность. В конце концов он все же уходит — под дулом винтовки, направленного на него Алвой. Обдирая ладони, он взбирается по острым камням и начинает долгий путь вниз, в долину, где стоит их часть. Он спешит как может, сапоги скользят на крутизне, руки судорожно хватаются за чахлые сосенки, растущие из скал. Ночь подкрадывается незаметно, просто в какой-то момент Ричард совсем перестает видеть, куда ступает. Он спотыкается и падает, раз, другой, и снова встает — он знает, что должен дойти. Лагерь уже виден, возле палаток горят костры, и белые струйки дыма поднимаются в ночное небо. Их разделяет меньше полухорны, когда ноги Ричарда, скользнув по влажному мху, попадают в пустоту. Он падает вниз, и узкая расселина, которой здесь не должно быть, заглатывает его, будто ядовитое растение, поймавшее мотылька. Последнее, о чем он успевает подумать, — это Алва и его отряд, теперь навеки погребенные под камнями.

Занха, со всех сторон освещенная факелами. В центре сложены ветки и сено, которые скоро станут костром. С краю площади, на заметном возвышении расставлены кресла для самых важных зрителей: короля и кардинала. Возбужденная толпа гудит, как улей; забита уже не только сама Занха, но и все прилегающие к ней улицы, и повозка с деревянной клетью с трудом прокладывает себе дорогу. Ричард следует за ней, прикрыв лицо дырявым капюшоном. Лохмотья скрывают и его самого, и нож, который он прячет на груди — его последнюю надежду. На повозку он старается не смотреть. Он знает, что если слишком задержит взгляд на плачущих в клетке сестрах, рука его может дрогнуть, и палачи, осудившие «ведьм» на смерть за колдовство, останутся безнаказанными. Ричарду удается пробраться почти к самому помосту и занять удобное место в десятке бье от украшенных расшитыми покрывалами кресел. Ждет он недолго: король и кардинал степенно поднимаются и усаживаются в свои кресла. Их сопровождает всего нескольких избранных придворных, а остальным, не достойным высокой чести, придется следить за казнью, стоя на земле. Глашатай зачитывает приговор, выкрикивая нелепые обвинения, как рыночный торговец, нахваливающий свой товар. Ричард не слушает: у него остаются считанные мгновения, чтобы выбрать свою цель. Нож один, и шанс тоже всего один. Сильвестр I, заслуженно прозванный кровавым, или кардинал Алва, его правая рука и главная сила? Король может умереть, но на смену ему придет наследник трона, а вот Огненный Совет, творящий беззаконие и убивающий невинных, вечен, пока жив его хозяин. Сомнений больше нет, и пальцы Ричарда сжимаются на рукояти ножа. Он понимает, что переживет свою жертву лишь на несколько минут, однако смерть не страшит его. Напротив, он странно спокоен, в голове холодно и ясно, как в погожий осенний день. Король повелительно взмахивает рукой, и раньше, чем она опускается, Ричард успевает метнуть свой нож. Лезвие со свистом пролетает над чьими-то головами и, вспоров черное одеяние, вонзается в шею. Крови не видно, но кардинал беззвучно вскрикивает и медленно валится на бок, прямо под ноги изумленным придворным.

Неприступная пещера, в которой исполинский дракон поджидает своих жертв; бомбардировщик в ночном небе, под огнем зенитных орудий заходящий на заданную цель; мокрый гоночный трек, где красная машина, пытаясь обогнать синюю, вылетает с трассы; тонущий корабль, от которого отходит последняя спасательная шлюпка; растопленный камин и льющееся в бокал отправленное вино... Времена и обстоятельства порой различаются самым немыслимым образом, но Алва и Ричард неизменно присутствуют в них, словно навеки скованные невидимой цепью. Их встречи не всегда оканчиваются чьей-то смертью, но всякий раз оставляют у Ричарда горькое чувство неосознанной, непоправимой ошибки.

С каждой из них, наверное, даже можно жить, вот только собранные вместе, они растут, будто снежный ком, и превращаются в непосильный груз, справиться в которым вряд ли в человеческих силах. Почему он свалился на него именно в этом, благополучном и тихом мире, не омраченном войнами или восстаниями, Ричард не знает. Ни в одной из прошлых жизней он не помнил предыдущие и, так же, как и все окружающие его люди, молодые и старые, близкие и едва знакомые, видел лишь одну, нынешнюю, и вряд ли предполагал, что есть и иные. Счастливый в своем неведении, он жил одним днем, часом, минутой. События сменяли друг друга в единственно возможной последовательности и никогда не повторялись, а люди без раздумий подчинялись заданным для них правилам. Кого-то вел вперед Создатель, кого-то направляли козни Леворукого, но враги, друзья и возлюбленные оставались собой прежними. Никто не тасовал их, как живую колоду карт, не забрасывал на сотни лет в прошлое или будущее, не превращал королей в актеров, а придворных в полицейских. Лишь попав сюда, Ричард вдруг с ужасом понял, что он — единственный, кто удостоился этой сомнительной чести. По чьей-то прихоти, шар его судьбы решил не катиться по прямой, а пустился вскачь, словно в детской игре.

Неведомая сила, что затеяла ее, должно быть, обладала хоть и извращенной, но на удивление трезвой фантазией. Каждая новая жизнь, которая достается Ричарду, сохраняет лишь его самого, а все остальное, все, что наполняет его существование деталями, сопровождающими человека на каждом шагу бытия, появляется без малейшего его участия. Вероятно, именно поэтому вести себя естественно Ричарду не составляет никакого труда: он говорит, не путаясь в прежде незнакомых словах; с одинаковой легкостью носит доспехи и кожаную куртку; наравне владеет мечом и малярной кистью; сжимает в руках поводья лошади или вдавливает в пол педаль газа автомобиля — словом, ничем не выделяется среди тех, кто его окружает. Попадая в новую жизнь, он не начинает ее с чистого листа, он словно продолжает чью-то чужую, обжитую, как старый дом, устоявшуюся и насыщенную звуками, вкусами, запахами.

Перемещения между мирами происходят мгновенно и незаметно. Чаще всего Ричард засыпает в одном и просыпается уже в другом, не сохранив никаких воспоминаний. Так было и в этот раз — до того утра, когда на его руках оказалась кровь. Он понял, чья она, в ту же секунду, как увидел, однако ее просто не могло там быть. Никогда прежде события из одной его жизни не пересекались с событиями другой, а теперь это почему-то произошло — и вместе с кровью разом восстановило и стертую память.

Поначалу Ричард пытается убедить себя, что это всего лишь кошмары. Ему часто снятся сны, обычно яркие и беззаботные, но прожитые жизни ничуть на них не похожи. Для снов в них слишком много жизни и слишком много смерти. К тому же, в детстве кто-то научил его, как отличить сон от яви: нужно только вспомнить, как ты туда попал. Явь неотделима от своей предыстории, сон же всегда вырван из контекста. Окажись все это затянувшимся кошмаром, Ричард был бы счастлив, но судьба не столь милосердна. Другие миры Ричарда не только изобилуют деталями, они еще и намного длиннее, чем любой из снов, а как следует покопавшись в памяти, он может восстановить ход событий на многие годы назад. Все, что он видел, случилось с ним наяву, и в этом нет никаких сомнений.

Полиция тоже существует на самом деле, и комиссар Рокэ Алва все еще пристально смотрит на Ричарда, слегка щуря глаза. Оба молчат, словно уже достаточно наговорили друг другу в прошлом. Быть может, думает Ричард, в этом и заключается его очередное испытание? Выдержать взгляд комиссара полиции, чья кровь была у него на руках, и не сознаться в преступлении, которого не совершал?

Ричард встряхивает головой и вновь поднимает глаза на Алву. Этот человек преследует его, как наваждение. Меняя обличия, как перчатки, он представал то верным другом, то заклятым врагом. Судьей он, правда, еще не был, но Ричард не вправе выбирать. Вот только почему он назвал Алву «монсеньором»?

И лишь задумавшись об этом, Ричард наконец вспоминает, какое обращение услышал в ответ.

#

По дороге к служебной автостоянке их никто не остановил. Комиссар, сопровождающий задержанного по коридорам полицейского управления, не вызывал ни подозрений, ни интереса. Вопросы могли возникнуть разве что у Савиньяка и Валме, но обоих нигде не было видно: должно быть, подчинившись приказу или попросту устав ждать, они разошлись по своим местам.

Окделл, странно притихший, послушно брел на шаг впереди комиссара. С момента выхода из допросной он не проронил ни слова и казался еще больше погруженным в себя. Понял ли он, что ему сказали, и осознал ли все остальное, комиссар не знал. Голова молодого человека и прежде не всегда успешно справлялась с толкованием фактов, а теперь, учитывая все обстоятельства, ожидать этого вряд ли стоило. В любом случае, мысленно добавил комиссар, с откровениями придется повременить до тех пор, пока на хорну вокруг не будет ни камер наблюдения, ни микрофонов.

Они подошли к машине. Комиссар указал Окделлу на пассажирское место и вытащил сигарету.

— Надеюсь, здесь у вас нет астмы?

Он не уточнил, что означало это «здесь», но Окделл понял. Сразу сбросив свой апатичный вид, он удивленно посмотрел на комиссара поверх крыши седана.

— Вроде нет.

— Тогда садитесь.

Комиссар завел мотор и вырулил со стоянки на проспект Четверых. Время близилось к обеду. Поток машин медленно полз в сторону центра, чтобы вскоре рассеяться по мелким улочкам старого города и выпустить своих хозяев на встречу с дежурным меню многочисленных ресторанов. Как и всегда, черному седану без полицейской раскраски не составило труда затеряться среди других машин. Кинув быстрый взгляд в зеркало заднего вида, комиссар припарковался и заглушил мотор.

Не двигаясь с места, Окделл повернул голову.

— Мы идем в ресторан?

Комиссар кивнул.

— Нужно поговорить, — сказал он. — Здесь нам точно не помешают, заодно и пообедаем. Или у вас есть другие предложения?

— Нет... Наверное, нет.

По случаю раннего часа выбранный комиссаром ресторан с громким названием «Под солнцем Бордона» был заполнен едва ли на треть. Шеф-повар в белоснежном колпаке суетился на открытой кухне, большую часть которой занимал гриль, уже щедро украшенный мясом и овощами. При виде комиссара повар широко улыбнулся и приветственно взмахнул рукой — к постоянным посетителям здесь относились с особенным радушием.

Они заняли столик в углу, отделенный от остального зала плетеной перегородкой. Как только они сели, рядом тут же возник официант, готовый принять заказ. Поставив перед комиссаром пепельницу, он вытащил блокнот.

— Что угодно господам?

— Мне как обычно, Ставрос, — сказал комиссар. — И двойной шадди.

— А для вашего друга?

Услышав, как его назвали, Окделл едва заметно вздрогнул, но промолчал.

— То же самое.

Черкнув в блокноте пару закорючек, официант отвесил поклон и удалился. Старомодные порядки были такой же неотъемлемой частью этого заведения, как и в высшей степени соблазнительные запахи, доносящиеся с его кухни в любое время дня и ночи.

Окделл, впрочем, не проявлял к ним никакого интереса. Ссутулившись на своем стуле, он изучал красную клетчатую скатерть с таким вниманием, как будто перед ним была шахматная доска в решающий момент партии.

— Что вы надеетесь там найти? — не выдержав, поинтересовался комиссар.

Окделл быстро поднял голову.

— Что?

— Вам не нравится эта скатерть?

— Скатерть? — неуверенно повторил он. — Нет... Просто я не голоден.

— Мне прекрасно известно, чем кормят в наших застенках.

Окделл равнодушно пожал плечами. Оставив в покое скатерть, он обвел глазами зал. Его взгляд ненадолго задержался на дубовых балках под потолком, затем скользнул по розоватым медным сковородкам, развешанным по стенам, и только потом вернулся назад. Судя по выражению его лица, созерцание незнакомой обстановки доставляло Окделлу куда меньше неудобств, чем вид сидящего напротив комиссара.

— Зачем мы пришли сюда? — тихо спросил он.

— Перекусить и побеседовать, — напомнил комиссар. — Думаю, нам есть что обсудить. Вы не согласны?

— Я уже все сказал.

— То, что годится для Валме и Савиньяка, не годится для меня, — жестко произнес комиссар. — Мы оба знаем, что вы сказали не все.

— Монсеньор!

Комиссар быстро оглянулся. Другие посетители сидели слишком далеко, чтобы расслышать странное обращение, но неуместные аристократические порывы все же следовало усмирить.

— Монсеньор остался в прошлом круге, Ричард, — негромко сказал комиссар, — как, полагаю, и герцог Окделл. Если под своей роскошной рубашкой вы и прячете знак Повелителя Скал, об этом не стоит знать всему миру... Кстати, забавно, что выбирая это, гм, одеяние, вы сохранили похвальную верность фамильным цветам.

Окделл опустил глаза на свой рукав, словно впервые видя расчертившую его бордово-черную клетку.

— Я об этом не думал... — пробормотал он. — Просто взял немаркий цвет.

— Вот именно. Вы остались собой, хоть и не думаете об этом.

К их столику вновь приблизился официант — на этот раз с подносом — и застыл на почтительном расстоянии, чтобы случайно не прервать важную беседу. Комиссар махнул ему рукой, и тот принялся расставлять тарелки, глубокую миску с овощным салатом и блюдо с нанизанными на деревянные шпажки кусочками мяса. Последними на столе оказались стаканы с водой и щекастые, как младенцы, чашечки с шадди. Ставрос действовал так быстро и проворно, что комиссар невольно пожалел о своем скромном заказе: смотреть, как работали бордонцы, всегда было сущим удовольствием.

— Здесь отменно готовят, — заметил он, переложив на свою тарелку хорошую порцию салата. — Шадди так просто превосходен. Вы, насколько я помню, не любитель, но так, как здесь, не варили шадди даже у его высокопреосвященства. Пока мы строили дворцы, бордонцы загорали на своих шаддийных плантациях — и правильно делали. Воевать у них получалось куда хуже...

Поколебавшись, Окделл придвинул к себе чашечку, но пить не стал.

— Я помню... — вдруг сказал он, так и не выпустив из рук блюдце. — Вы ведь разбили их в Фельпе, да?

— Да. — Комиссар подцепил листок салата и отправил его в рот. — Впрочем, в других мирах Ожерелья все могло закончиться иначе... Как выяснилось.

Окделл вытаращил глаза.

— Так это... все эти другие жизни... Это и в самом деле были другие миры?

— Их еще называют бусинами, — кивнул комиссар, — но сути дела это не меняет. Кэртиана — не единственная бусина Ожерелья. Прежде я думал, что она последняя и, хоть и не без недостатков, самая совершенная. Теперь я понял, что ошибался. Говоря математически, бусины образуют не последовательность, а параллель.

С минуту Окделл молчал, глядя в свою чашку. Судя по сосредоточенно нахмуренным бровям, он честно пытался осмыслить услышанное.

— И в каждой своя история?

— В какой-то мере. Хотя упорство вашего отца оказалось сильнее даже границы между мирами... — Комиссар ненадолго умолк, а затем спросил: — Насколько я понял, Ричард, вы видели то же, что и я?

— Не знаю... Вы хотите сравнить?

— Из чистого любопытства. Возможно, тот я, которого вы встречали в других мирах, и я, который перед вами, — два абсолютно разных человека.

Окделл с сомнением покачал головой.

— Миров не может быть так много.

— Кто знает... Давайте, Ричард. Вы помните, в какую из бусин угодили первой?

Все еще нетронутая чашечка с шадди снова повернулась вокруг своей оси.

— Восстание Людей Чести, — наконец проговорил Окделл. — Сражение в Надоре. Вас предали, и вы попали в плен, а потом...

— Вы пришли поболтать со зверем в клетке, — закончил за него комиссар. — Я, признаться, не слишком отчетливо помню нашу беседу, так что поверю вам на слово.

— Это было несправедливо!.. Я пытался поговорить с отцом, но он...

— Не оценил ваш благородный порыв, — усмехнулся комиссар. — Если вас это утешит, я не остался у них в долгу.

— Значит, вы все-таки выбрались...

— Не скажу, что это было просто, — уклончиво ответил комиссар. Вспоминать, как он, еле живой от слабости, то и дело теряя сознание, ползком пробирался по подземному ходу, ведущему из Надорского замка к свободе, было не слишком приятно. Перекошенное от ужаса лицо Диего Салины, которому рухнул на руки полумертвый соберано, до сих пор стояло у него перед глазами. — А вы что же, не досмотрели до конца?

Окделл неловко прикрыл лоб рукой.

— Я не помню... — признался он. — Не все помню. До какого-то момента я вижу все четко, как наяву, а потом все будто в тумане...

Комиссар смерил его долгим взглядом.

— Это весьма интересно, — сказал он. — Потому что в моей памяти все примерно так же, но момент, говоря по-вашему, тумана наступает несколько позже.

Окделл рассеянно кивнул. Бледное лицо его было искажено такой мукой, что комиссар невольно поморщился.

— Они... погибли? Отец и Люди Чести?..

— Не все. Но эта сволочь Вальтер Придд получил по заслугам.

— Так вы узнали...

— Конечно. — К его облегчению, вопросов о восстании больше не последовало, и комиссар продолжил: — Какая бусина была следующей?

Он подозревал, что заранее знает ответ, и Окделл подтвердил его догадку.

— «Утес чести» в театре Капуль-Гизайль.

— И вы возмутились сравнением с гальтарским героем. Кстати, напрасно. Я говорил вполне искренне.

— Вы смеялись! — с упреком сказал Окделл. — Если бы вы надо мной не издевались, я бы не уехал.

— Но вы уехали. Возможно, вам будет интересно, что после вашего ухода «Утес» не продержался и месяца. Нового Керрана зритель, увы, не оценил.

— А кто получил мою роль?

— Эстебан. — Комиссар взял с тарелки шпажку с мясом и стащил зубами крайний кусок. Даже остывшее, блюдо было восхитительно — в отличие от солонины с черствым хлебом, которые многие месяцы составляли рацион актеров из распущенной труппы. — Надо сказать, на редкость бездарная личность... Я даже рад, что барон его выгнал.

Щеки Окделла порозовели красноречивее всяких слов. Если он и горевал о бесславной участи Эстебана Колиньяра, по выражению его лица сказать этого было нельзя.

— А другие бусины вы помните?

Окделл тряхнул головой и, набрав в легкие воздуха, начал рассказывать. Он перечислил их все — все, что видел и сам комиссар. Где-то их воспоминания совпали, где-то, как и в первых двух случаях, разнились во времени. Комиссару не особенно хотелось рассказывать финалы всех историй, некоторые из которых он предпочел бы навсегда вычеркнуть из своей памяти, но он слишком хорошо знал, что правда плохо совместима с милосердием.

Окделл слушал его так внимательно, как раньше не слушал никогда. Как ни странно, собственная судьба волновала его гораздо меньше, чем чужая, и он с жадностью ловил каждое слово. В чем-то он, несомненно, остался прежним — со всей своей прямолинейной честностью и такой же упрямой готовностью отстаивать то, что он считал справедливым, — а что-то, к невольному удивлению комиссара, ушло навсегда. Перемена была не такой уж неожиданной — подобные испытания наложат отпечаток на кого угодно, и Ричарду Окделлу еще повезло, что, пройдя их, он не тронулся рассудком, — однако наблюдать ее было весьма приятно.

Наконец исчерпав свои вопросы, Ричард вздохнул. Внутреннее напряжение, державшее его мертвой хваткой все это время, постепенно отступило, не по возрасту резкие морщины на лбу разгладились. Он выглядел как человек, возвращавшийся к жизни после тяжелой болезни, и, возможно, так оно и было.

— Значит, вы тоже все помните, — сказал он.

— Это трудно забыть. Даже если б я хотел.

— А я хотел, — с трудом произнес Ричард. — Хотел, но так и не смог.

— Почему?

— Из-за вас. — Он сглотнул и объяснил: — Понимаете, там везде были вы, во всех этих жизнях… И каждый раз наступал момент, когда...

— Вы должны были сделать выбор.

— Да.

— Не самый простой.

Ричард кивнул.

— Тогда мне казалось, что все правильно, и я не мог поступить иначе.

— Например?

Ричард снова уставился в забытую было чашку.

— Ну, например, я ведь мог освободить вас из того подвала. Хоть вы и были нашим врагом, даже враг не заслуживает такого... Но если бы я вам помог, то предал бы отца.

— Я вас не виню.

— И все равно, — Ричард нервно потер руки, — это было как-то... неправильно. И в театре тоже... Я же понимал, что вы шутите, хоть и так... жестоко.

— Со мной бывает, — комиссар выдавил усмешку. — Вы же знаете.

— Вот именно, я знал, но не простил... Наверное, мне нужно было остаться. Королевский театр Альдо все равно потом прогорел.

— Что вполне закономерно, — не удержался комиссар.

— Это повторялось снова и снова, — не слушая его, продолжал Ричард, — вы и я… Как будто кто-то испытывал меня. Почему?

Комиссар ответил не сразу. Он закурил, выпустил облачко дыма, затем стряхнул пепел и затянулся снова.

— Я тоже задавался этим вопросом, Ричард, — наконец сказал он. — Признаться, точного ответа я так и не нашел, да и вряд ли он существует. Хотя, если вспомнить, с чего все началось, кое-что становится на свои места. — И, заметив, что Ричард во все глаза смотрит на него, объяснил: — Вам не кажется странным, что первой бусиной вы назвали не Кэртиану?

— Первой?

— Той, где вы были герцогом Окделлом. — Комиссар затушил сигарету и поднял взгляд на Ричарда. — Это был наш с вами первый мир. Тот, в котором вы были моим оруженосцем. Тот, в котором вы тоже когда-то стояли перед выбором и в итоге сделали его. Верный или нет, судить не мне, вот только в том мире, единственном из всех, вы действительно погибли. Вы помните?

Ричард вздрогнул — почти испуганно, как застигнутый врасплох.

— Нет, — пробормотал он. — Как это случилось?

— Подробностей я не знаю. По словам Робера Эпинэ, вы тогда состояли в отряде графа Агиррэ и ввязались в бой неподалеку от леса Святой Мартины. Вы могли бы выбраться, но предпочли помочь товарищу. Сона вернулась в лагерь одна... Наутро вас нашли какие-то крестьяне.

Лежащие на клетчатой скатерти руки Ричарда сжались в кулаки.

— Так... нелепо.

— Возможно, если б я не отослал вас из Олларии, все повернулось бы иначе, — бесцветным голосом произнес комиссар. — Но, говоря откровенно, после вашего демарша с ядом ничего другого мне в голову не пришло.

— Простите...

Комиссар молча кивнул. «Тебя-то я давно простил, — про себя ответил он, страстно надеясь, что, пройдя через все жернова Ожерелья, Ричард не научился читать чужие мысли, — а вот себя так и не смог». Пока он пировал в Урготелле, самозваный король уверенно шагал по головам в Эпинэ, и одной из этих голов там не должно было быть.

— А вы там выжили? — неожиданно спросил Ричард.

— Может, да, а может, и нет. По правде сказать, я этого уже не помню. Однако я убежден, что наши приключения начались именно там, и нигде больше.

— Но если, — Ричард поднял голову и в упор посмотрел на комиссара, — для того, чтобы все это закончилось, мы должны были погибнуть, то почему вместо этого мы оказались здесь?

— Возможно, ответ в последней бусине... Вспомните.

Он не стал продолжать, давая Ричарду время догадаться самому. Он был уверен, что в этот момент они подумают об одном и том же.

Броненосный фрегат «Цитадель», гордость талигойского флота, оставивший за кормой не одну тысячу хорн, шел в свой последний путь на дно Устричного моря. Холодные волны вовсю уже плескались в трюме и настырно, словно уличные попрошайки, стучались в порванную броню на бортах. Одной из паровых труб уже не было, дымящиеся обломки второй усеивали верхнюю палубу. От команды осталась едва ли половина; крики живых и вопли раненых сливались в единый леденящий душу вой. По левому, пока скрытому от неприятельского огня борту спешно грузились шлюпки, и обезумевшие матросы с громкой руганью прокладывали себе дорогу к призрачному спасению. Команду к эвакуации дал сам Рокэ — вражеский снаряд в одно мгновение сделал старшего канонира капитаном. Ричард, когда-то подчиненный, а теперь и друг, метался рядом с ним — ошалевший, в порванном мундире, залитом чьей-то кровью. Оба были еще целы, лишь случайный осколок оцарапал Рокэ предплечье.

Последняя шлюпка зависла над бортом. У трапа уже собрались все оставшиеся в живых, и два десятка измученных, закопченных лиц обратились к капитану, ожидая очевидного приказа. Он молча взмахнул рукой, разрешив им отправляться, задержался еще на мгновение, чтобы отдать честь, и пошел к капитанскому мостику.

В ту же секунду Ричард бросился за ним.

«А вы?»

«Капитан покидает корабль последним... Или не покидает его вовсе. Иди в шлюпку, Ричард».

«Я без вас не уйду!»

«Это приказ!»

«Плевал я на приказы!»

Рокэ со злостью сгреб его за ворот мундира.

«Упрямый мальчишка, — прошипел он, — флагман дриксов в четверти хорны... Ты знаешь, что они сделают, если возьмут нас живыми? Иди, я сказал!»

«Нет!»

Пистолет, прихваченный в каюте капитана, привычно лег в ладонь. Увидев направленное на него дуло, Ричард невольно отшатнулся, а потом резко вцепился Рокэ в руку, случайно прижав порез от осколка. От боли пальцы дрогнули, пистолет с грохотом упал на палубу, и Ричард, опомнившись, отшвырнул его ногой.

Позади них громыхнули лебедки — шлюпку спустили на воду. Члены команды, поспешно переваливаясь через борт, друг за другом лезли вниз.

«Говорю в последний раз... Уходи!»

«Если вы меня выгоните, я вернусь вплавь!»

Тонущий фрегат еще сильнее осел на левый борт. Вода уже поднялась к пушкам батарейной палубы и вот-вот должна была хлынуть в шпигаты верхней.

«Уходи, прошу тебя».

Ричард не успел ничего ответить. Выпущенный с дрикса очередной снаряд прямым попаданием угодил в котел паровой машины, и тот взорвался, озарив сумеречное небо ярким пламенем. Ни огня, ни клубов дыма, мгновенно окутавших корабль, они уже не увидели.

— Да, — медленно проговорил Ричард, словно отвечая на никем не заданный вопрос. — Да, там я поступил так, как хотел. — И вдруг попросил: — Можно посмотреть на вашу руку?

— Зачем?

— Прошу вас. Правую, повыше запястья.

Комиссар молча засучил рукав пиджака вместе с тонким джемпером, что был под ним, и протянул вперед руку ладонью вниз. От запястья до локтя кожу рассекала глубокая царапина, еще довольно свежая.

— Это та самая, — еле слышно прошептал Ричард, явно с трудом удержавшись, чтобы не дотронуться до руки комиссара. — С «Цитадели».

— Та самая. Только не спрашивай, как она сюда попала. Этого я не знаю.

Склонив набок голову, Ричард все еще смотрел на царапину. На лице его застыло странное выражение, которого комиссар прежде не видел, — слегка озадаченное и вместе с тем решительное.

— А я, кажется, знаю, — неожиданно твердо сказал Ричард. — Точнее, не знаю как, но знаю почему.

Комиссар, невольно заинтригованный, подался вперед.

— И почему же?

— Потому что, по-моему, — чеканя каждое слово, произнес Ричард, — во всех этих мирах испытывали не только меня.

#

Они вернулись в управление незадолго до конца дня, и комиссар, напустив на себя официальный вид, передал Ричарда дежурному офицеру. Тот сделал отметку в журнале и отпер железную дверь в коридор, ведущий к камерам. Места для задержанных всегда находились под строгим учетом, и даже для комиссара не делали исключений. Он, впрочем, не возражал: срок истекал уже следующим утром, и гостеприимные решетки будут готовы принять какого-нибудь нового постояльца.

На прощание Ричард не сказал ничего, только посмотрел на комиссара все тем же незнакомым взглядом. Он казался спокойнее, чем был, когда они уходили, а может, просто восстановил силы. Закончив разговор в ресторане, комиссар все же заставил его поесть, и теперь, по крайней мере, можно было не опасаться, что подозреваемый — пока еще подозреваемый — упадет в голодный обморок.

Возвращаться к себе в кабинет комиссар не стал, разыскивать Валме и Савиньяка тоже. Редкий вечер, когда ему удалось выйти из управления еще засветло, стоило провести в одиночестве — особенно сегодня.

Он вернулся к машине и сел за руль, не заводя мотор. В руке появилась неизменная сигарета — скверная привычка, но при его службе пить, как круг назад, получалось нечасто, а вкус и запах табака неплохо прочищали голову, когда было о чем подумать. Этим вечером подумать ему предстояло о многом.

Он так и не решил, что делать с Ричардом дальше. Царапина, к которой тот не имел никакого отношения и лишь ненадолго притронулся, пытаясь защититься, ничего не значила для комиссара, но Савиньяк не упустил бы возможности предъявить обвинение в причинении вреда сотруднику полиции. Дело грозило стать громким и попасть в газеты, а Ричарду светил приличный срок. Разумеется, можно было найти ему хорошего адвоката и договориться с прокурором о смягчении приговора за явку с повинной, однако и в этом случае наказание следовало бы лишь за иллюзией преступления. Дать же правдоподобное объяснение фактам в этом деле не смог бы никто, включая самого комиссара.

Был и другой вариант, куда более сомнительный и чреватый весьма серьезными последствиями, которых комиссар предпочел бы избежать. Улики против Ричарда по-прежнему были только косвенными, а его предполагаемая жертва исправно посещала управление в рабочие и сверхурочные часы, не показывая при этом никаких признаков скорой кончины. Закрыть несуществующее по сути дело было непросто, но возможно: авторитета и безупречного послужного списка комиссара должно было хватить даже для такого спорного решения.

Говоря по совести, сделать это было неизмеримо проще, чем выбраться из Надорского подвала, спасти сорванный спектакль или разобраться с неумелым отравителем, не отсылая его на смерть. Пожалуй, даже слишком просто — только если навсегда забыть о пулях, ножах, ядах... Память, как назло безупречная, неумолимо хранила гораздо больше того, что вмещала одна жизнь, и отмахнуться от этих воспоминаний было сложно.

Комиссар задержал взгляд на столбике сигаретного пепла и несколько секунд рассеянно наблюдал, как быстро сереет тонкая бумага. Срок ее жизни был отмерен так же точно, как ход самого времени, и трудно было представить, чтобы она возродилась в какой-то другой, параллельной реальности. Сигарета догорала раз и навсегда — в отличие от участи ее курильщика. Скитаясь по бусинам Ожерелья, он выдержал больше, чем под силу многим, но сколько еще таких странствий ждет его впереди?

Его мысли вновь вернулись к недавней беседе. Тогда, услышав предположение Ричарда об испытании для них обоих, комиссар не придал ему особого значения, но теперь, размышляя об этом, неожиданно начинал видеть в этой версии смысл. Судя по всему, оставшись на «Цитадели», Ричард свое испытание выдержал, однако мироздание не вернуло его в круг Скал, а отправило в современную Олларию, попутно наградив профессией краснодеревщика и золотыми руками — с чужой кровью на них. Значило ли это, что одного испытания Ожерелью недостаточно, и если да, то какое должно было последовать дальше?

Комиссар потер правое предплечье — царапина все еще немного ныла. Почему именно она навела Ричарда на мысль, что следующий ход принадлежит не ему, оставалось загадкой. В мире, где не было ни войн, ни восстаний и самым нелегким выбором для комиссара была перспектива мелкого должностного преступления, отыскать испытание сопоставимого масштаба казалось невозможным.

Случайно проскользнувшее в мыслях ненавистное слово заставило его недовольно скривиться. Первый маршал или актер захудалого театра, да и Леворукий знает кто еще, он никогда не знал сомнений, так почему же сомневается сейчас?

И, задав себе этот вопрос, он вдруг понял, что уже знает на него ответ.

Утра дожидаться он не стал. Все тот же дежурный встретил его сонным взглядом и, молча положив в протянутую руку ключи от камеры, показал, куда идти.

Ричард не спал. Сидя на арестантской койке, он глядел себе под ноги с таким интересом, словно на пыльном полу была начертана вся мудрость бытия. Звука чужих шагов он даже не заметил.

Комиссар отпер дверь и широко распахнул ее.

— Ты свободен.

Ричард резко обернулся.

— Я думал, вы ушли.

— Вернулся, как видишь... Давай скорее. Это не самое приятное место, чтобы проводить здесь ночь, да и крысы — не лучшая компания.

Поколебавшись, Ричард наконец поднялся. Немного помедлил, сделал неуверенный шаг к выходу, но на пороге остановился.

— Подождите, но как же ваша кровь?

— Большая ее часть по-прежнему на месте, — с усмешкой ответил комиссар. — Надеюсь, о той царапине ты никому не скажешь.

— Но ведь остался платок?..

— Платок вместе с твоим делом завтра отправятся в архив, где им самое место. — Комиссар отступил от двери, освобождая проход. — Так ты идешь?

Ричард недоверчиво посмотрел на него.

— У вас будут неприятности, — сказал он.

— Возможно.

— Из-за меня.

— Возможно.

— И вам все равно?

— Вообще-то нет, — после небольшой паузы признался комиссар, — мне не все равно, но я готов рискнуть. Отправляться куда-то еще больше не входит в мои планы.

Глаза Ричарда на мгновение сощурились и тут же широко распахнулись.

— Вы думаете, на этом все закончится? В этом мире?

— Ну, — усмехнулся комиссар, — хоть лавка Шабли и полицейское управление далеки от предела мечтаний, жить здесь вполне можно. Меня, пожалуй, устроит. А тебя?

Ричард молча кивнул и наконец, к немалому облегчению комиссара, перешагнул порог камеры.

— Вы уверены?

— Нет, — честно ответил комиссар, — но я очень на это надеюсь.

#

Рабочий день тянулся нестерпимо долго. Все утро комиссар просидел в кабинете начальника управления, давая сбивчивые объяснения и до хрипоты доказывая отсутствие состава преступления за недостаточностью улик в деле Ричарда Окделла, а потом, отделавшись строгим выговором, разбирал гору накопившихся отчетов. К вечеру у него так двоилось в глазах, что он едва не вышел в дверной косяк, а голова гудела хуже полицейской сирены.

Едва дождавшись, когда стрелки наручных часов вытянутся в струнку, он почти бегом спустился на улицу. День выдался теплый, но не жаркий, и вместо того, чтобы сразу пойти к машине, комиссар с наслаждением привалился спиной к каменному цоколю здания, вдыхая свежий воздух.

— Добрый вечер, — вдруг услышал он знакомый голос.

Ричард стоял в нескольких шагах от него, в тени старого каштана. Клетчатая рубашка сменилась темно-синей, вымытые волосы были старательно приглажены и слегка топорщились только на затылке. Расставание с тюрьмой явно пошло ему на пользу.

— Ты что здесь делаешь?

Ричард приблизился.

— Просто хотел узнать... Вас не уволили?

— И даже не казнили, — рассмеялся в ответ комиссар. — А как поживают твои комоды?

— Какие комоды?

— Эпохи середины круга. Шабли нам говорил, что ты работаешь над ними.

Ричард вздохнул.

— Заказчик от них отказался.

— Из-за твоего отсутствия?

— У него завтра какой-то важный прием, — объяснил Ричард, — наверное, хотел похвастаться перед гостями. — И с досадой добавил: — Он дал мне неделю, а там с одними замками возни дней на пять. Я бы все равно не успел. А почему вы спрашиваете?

— Да мне тут пришло в голову, — немного помолчав, произнес комиссар, — что, раз уж мы перескочили целый круг, было бы забавно обзавестись какой-нибудь рухлядью... Так, на память.

Ричард ненадолго задумался.

— Они не настолько старые, — наконец сказал он.

— Это не настолько важно, — снова рассмеялся комиссар. — Как думаешь, Шабли уступит их мне по сходной цене?

— То есть подешевле? — удивленно переспросил Ричард, очевидно, позабыв о нынешнем положении вещей. — Вам?

— Сапфировые копи остались у соберано Кэналлоа, — поморщившись, напомнил комиссар, — а на жалованье полицейского особенно не разгуляешься.

Ричард смущенно опустил голову.

— Простите... Да, думаю, я мог бы договориться о скидке... Когда закончу работу.

— А много там осталось?

— Только покрасить. Вы... — Ричард слегка замялся, а затем неуверенно спросил: — Вы, может быть, хотите какой-то определенный цвет?

Замерший с приоткрытым ртом в ожидании ответа, он был так убийственно серьезен и так знакомо хмурился, что комиссар невольно улыбнулся.

— На твой вкус.

— Обычно подбирают к обстановке, но я не знаю, что у вас уже есть...

— Это упущение легко исправить, — беззаботным тоном произнес комиссар. — Правда, «Черной крови» я тебе не обещаю.

На этот раз Ричард молчал очень долго — гораздо дольше, чем, как помнил Рокэ Алва, он раньше умел молчать.

— Это не настолько важно, — наконец сказал он, намеренно повторяя чужую фразу. И вдруг неловко улыбнулся: — Что-нибудь придумаем.