Work Text:
Руки у Эбигейл загорелые, с коротко обрезанными ногтями, с крохотными тёмными царапинками — руки женщины, которая много работает. Работы тут, в Бичерс-Хоуп, выше крыши. Чтобы управиться с овцами, лошадьми, курами, грядками и тарелками, мало одной женщины. Мало одной женщины, одного мужчины и одного подростка. Дядюшка не в счёт — он даже до встречи со Скиннерами не спешил задницу поднимать, а сейчас и подавно. Чарльзу тяжело смотреть на то, как Эбигейл устаёт, тяжело осознавать, что сейчас, раненый, он ничем не может помочь. И тяжело думать о том, как здесь всё будет, когда он уйдёт. А уйдёт он уже скоро. Даже не станет дожидаться, когда рана полностью заживёт. Плевать на боль — он и так живёт с ней последние семь лет каждый день, каждую минуту. Боль — друг и союзник, она помогает не заснуть слишком крепко, проснуться до того, как из тьмы выскользнет чужая тень и чужая рука приставит нож к горлу. Боль помогает помнить, что ты жив.
Боль поможет ему не забыть.
Руки у Эбигейл маленькие, ладони раздавлены работой. Работой грязной, унылой, неблагодарной. Чарльз знает такую работу, знает каждой косточкой. Сколько дерьма ему пришлось выгрести, сколько заплёванных полов надраить, сколько отстирать пятен крови с одежды — чужой и своей. Когда тебе тринадцать и ты сбежал из дома, не дожидаясь, пока твой отец сам тебя вышвырнет, нет времени на гордость — хватайся за любую работу, если хочешь жить. Это то, что мир ждёт от женщин и цветных. Работать, работать, работать. И молчать. Как они оба молчат сейчас, и только звуки пианино звучат в вечерней тишине.
Руки у Эбигейл огрубевшие, жёсткие, с мозолями на пальцах. Но сами пальцы тонкие и длинные, и танцуют по клавишам легко. Этим она занималась в том борделе, куда попала после смерти матери. Играла долгими дымными вечерами, пока девушки в пышных юбках отплясывали на столах, подносили спички к сигаретам в зубах мужчин, стучали каблучками по лестнице и стонали за стеной. Бандерша оберегала синеглазую малышку, сама причёсывала её и кормила досыта, только сладкого не давала, чтобы не испортились зубы и не раздалась талия, чтобы не померкла красота той, чью девственность она оценила в целых десять долларов. Эбигейл дожидаться десяти долларов не стала, сбежала с проезжим дилижансом, и в первом же городке украла в лавке столько конфет, что потом у неё болел живот. Об этом она рассказывала Чарльзу, зашивая ему рану своими тонкими лёгкими пальцами, гладя его по лбу и расчёсывая слипшиеся от крови волосы. А он скрипел зубами от боли, льнул к её прохладной руке и вспоминал, как его самого однажды приютил один пекарь, накормил его куском хлеба, политого патокой, а когда голодный мальчишка осоловел от еды, пекарь схватил его за волосы и швырнул на пол, наваливаясь сверху. Чарльз ненавидел сладкое. Но понимал Эбигейл. Все они однажды убегали откуда-то, убегали в никуда.
Она не смотрит не него сейчас. Смотрит только на клавиши, по которым танцуют её пальцы. Её пальцы гибкие, а спина — прямая. Её пальцы лёгкие, а взгляд — тяжёлый. Да, тяжёлый, хоть она и не смотрит на Чарльза, но он чувствует этот взгляд. В нём — вся тяжесть и чистота синего льда на вершине горы, вся нежность и горечь давно облетевших весенних цветов. В нём вся тоска, которая сейчас давит его сердце. С тоской он смотрит на потолок и стены, всё ещё пахнущие свежим деревом, на фотографию Джона и Эбигейл на стене. На фотографии они держатся за руки. В жизни они то спорят, то мирятся, и то и другое с криками и слезами. В такие минуты Чарльз старается уйти, покидает дом так же незаметно, как когда-то выскальзывал за дверь, когда отец напивался. Почти всегда за ним увязывается Джек. Прямо сейчас Джек снаружи, играет с псом, где-то вдали Джон хрипло и лениво препирается с Дядюшкой. «Этого ты хотел, Артур?» — спрашивает Чарльз мысленно, думая о занозах и мозолях, оставшихся в его руках после того, как он построил дом для этой маленькой недружной семьи. «Этого ты хотел?» — думает он, слушая, как Эбигейл жалуется на усталость, глядя, как Джон с видимым отвращением отодвигает тарелку, чувствуя на себе восхищённый взгляд Джека. Во время их вечерних посиделок у костра он показывает мальчику кости разных животных и учит его играть на гармонике, подбадривает, когда мальчику не удаётся мелодия. Он не понимает, почему Джеку интересно с ним, не понимает, почему все попытки Джона подружиться с сыном вызывают у подростка только равнодушие; ему тяжело на это смотреть, но он всё равно не отталкивает мальчика.
Ведь у него семьи никогда не будет, что бы он ни наплёл Джону по дороге в Строберри. Так же как у Сэди не будет никакого красивого революционера. Сэди всё ещё в постели, и он подолгу сидит рядом с ней, потому что она так слаба, что не может удержать ложку в дрожащих пальцах; они почти всегда молчат, и глядя на Сэди, Чарльз словно смотрит в зеркало — взгляд у неё такой же, как у него. Мёртвый. Всезнающий. Они оба знают: они здесь не задержатся. В доме друзей и в жизни.
Знает ли Сэди, что сейчас он смотрит на шею Эбигейл, на выбившиеся из причёски чёрные пряди? Сегодня вместо обычного пучка у неё коса, уложенная низко на затылке. Эбигейл наклоняется чуть ниже над клавишами, и из подколотой косы выпадает шпилька.
Тихо стучит о доски пола.
Пальцы Эбигейл останавливаются.
Она не нагибается, чтобы подобрать шпильку. Не продолжает играть. Просто сидит, опустив голову. Чарльз делает шаг, опускается на колени, подбирает шпильку с пола. В голове тихо, пусто, бело. Как в горах, где они с Артуром впервые охотились вместе. «Этого ты хотел, Артур?» — думает он, кладя ладонь на тяжёлый узел волос, тёплый и шелковистый, другой рукой бережно вдавливая в этот узел тонкую шпильку. Он задерживает руку на волосах на мгновение — всего на мгновение — но этого мгновения хватает, чтобы представить, как его пальцы зарываются в волосы, вытаскивая одну шпильку за другой, скользят по изгибу нежной, обожжённой солнцем шеи, приподнимают точёный подбородок и гладят губы. Всё это долгое мгновение Эбигейл сидит неподвижно и молча. Пальцы замирают над клавишами, как стрекозы над водой. Трепещут, как стрекозиные крылья.
Её глаза — глубокая вода, прозрачный воздух, синий промельк летящей стрекозы.
Её глаза полны слёз.
Стук капли по белой клавише.
Не поднимаясь с колен, он проводит ладонью по её руке, проводит самыми кончиками пальцев. У неё на предплечье выгоревшие от солнца нежные волоски — так не похоже на его собственную гладкую кожу. Только волосков он и касается, и они поднимаются от его прикосновения, и опустить пальцы на загорелую кожу — всё равно что прыгнуть в Гранд-Каньон. Кружится голова, немеют колени, во рту сладко и горько. Новая капля стучит по клавише, и Эбигейл вздыхает, робко поводит рукой, и её запястье само ложится в ладонь Чарльза, как ложится ему в ладонь его верный лук. Он не сжимает, о нет: её косточки тоньше ласточкиных крыльев. Он только гладит, не жадно, не страстно, а легко и плавно, стараясь повторить то, как она касалась клавиш. Кончики его пальцев ложатся на её костяшки, на миг замирают на коже между пальцев — нежная, о, какая же она там нежная — и скользят назад, к запястью. Эбигейл поворачивает запястье, и пальцы Чарльза касаются её ладони. Средним пальцем он прослеживает линию жизни, безымянным обводит бугорок возле основания большого пальца, мизинцем скользит по краю ладони.
Эбигейл снова начинает играть — левой рукой, беря неторопливые глухие аккорды, рассеянно пробегая по клавишам, начиная и обрывая неуверенную и горькую мелодию. Её правая рука гладит Чарльза в ответ. Кончики тонких белых пальцев замирают на розовом шраме, сильные тёмные пальцы бережно поглаживают хрупкие светлые костяшки. Смуглая рука обнимает светлую, греет и оберегает; светлые розовые ногти скользят по выступающим на предплечье венам и прослеживают шрамы. Чарльз чувствует, что его щёки пылают, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Наверное, Эбигейл тоже покраснела и ей тоже не хватает дыхания — он не знает. Они не смотрят друг на друга. Глаза и губы не встречаются. Только руки занимаются любовью, ласкают, признаются и прощаются.
Мелодия замирает. Эбигейл устало роняет ладонь на клавиши, и в тишине бряцает нестройный, сломанный аккорд. С клавиш рука бессильно падает на колени, сжимает юбку. Чарльз наконец поднимает глаза и смотрит на Эбигейл, прежде чем поднести её правую ладонь к губам. Поцелуй, который он оставляет на её коже, длится всего один удар сердца. А потом он отпускает её и поднимается на ноги. По щекам Эбигейл текут слёзы. Она прижимает дрожащую ладонь к губам, касаясь её именно в том месте, где кожа всё ещё тёплая от его дыхания.
Как это нелепо. Любить лучшего друга. Любить жену другого лучшего друга.
Он уезжает, не оглядываясь. И оставляет гармонику Джеку.