Archive of Our Own ^beta

Путь от святилища был усыпан рыхлой галькой. Лошади, ставшие гладкими и упитанными за несколько недель хорошей кормежки и ухода в конюшнях, встряхивали головами и протестующе фыркали. В воздухе стоял гул от насекомых, и ранняя утренняя дымка, которая обычно парила над озером, начала рассеиваться, являя проблески сине-зеленой воды, окаймленной заросшими камышом болотистыми берегами. Налетевший ветерок слегка отдавал солью, приятно освежая среди дневной жары.

- Что ж, Сэймэй! Вот мы и снова в пути!

Хиромаса вложил в свои слова столько жизнерадостного оттенка, сколько мог, учитывая недостаток сна и странные события последних недель. Если бы он только знал, что просьба настоятеля святилища Катори приведет к таким неприятностям, он бы сжег его письмо.

Конечно, сжигать письма, адресованные другим людям, вовсе не было хорошим тоном. На самом деле ему даже читать это письмо не стоило, так как оно было адресовано Сэймэю. Но Сэймэй редко обременял себя разбором бумаг, и в тот день, когда Хиромаса явился на его зов, все письма лежали неопрятной грудой. Да и Сэймэй был занят, колдуя в саду, а Хиромаса заскучал – ведь даже жареными сардинками невозможно угощаться без конца, – ну и, естественно, ему взбрело в голову взять на себя роль секретаря и навести порядок в куче писем, которые Сэймэй даже не открывал.

Да если бы он знал, что его добрый порыв приведет к месяцам путешествий по диким местностям, он бы вообще ничего не стал делать. Или съел бы еще одну сардину. Но вместо этого он прочел мучительный крик о помощи от почтенного старого священнослужителя и, испытывая сострадание, немедленно бросился в заросли сорняков и цветущих не в сезон цветов в поисках Сэймэя.

Его спешка и красноречие все же убедили Сэймэя предпринять это тяжкое путешествие в провинцию Шимоса, находящуюся далеко на востоке. В Катори их ждало невероятно злобное и хитрое создание. К счастью, Сэймэй блестяще справился с этой задачей, и Хиромаса тешил себя мыслью, что его роль в победе над демоном была столь же впечатляющей. В конце концов, святилище Катори было известно своей связью с искусством меча, а Хиромаса кое-какими навыками обладал.

Его сердце было переполнено воспоминаниями. Он с искренней улыбкой повернулся к Сэймэю:

– Когда мы уезжали, настоятель продолжал воспевать тебе хвалу! Если его письмо с рекомендациями встретит одобрение у Правого и Левого министров, Его Величество обязательно повысит тебя до старшего Пятого ранга!

Сэймэй вздохнул.

– Надеюсь, что нет. Это было бы весьма хлопотно.

Хиромаса уже собрался поспорить о достоинствах достижения более высокого ранга, но потом понял, что лишь зря потеряет время. Повышение при дворе интересовало Сэймэя не больше, чем его, Хиромасу, - наблюдение за звездами. Хотя иногда ему очень нравилось смотреть на звезды, когда Сэймэй свертывался калачиком рядом с ним под теплом их сброшенных одежд…

– Вот уж что на самом деле неудобно, – сказал Хиромаса, чтобы усмирить свои неуправляемые мысли, – так это отправляться обратно в столицу именно теперь. Погода слишком жаркая, чтобы провести столько времени в седле. Уверен, лучше подождать, пока не станет немного прохладнее.

Он покосился на Сэймэя, пытаясь угадать по его совершенно спокойному лицу, сработала ли уловка.

– Восьмой месяц только начался, – продолжил он. – Разве не было бы приятнее провести время в подходящей обстановке, в хорошей компании, всего-то на несколько недель? Разве не славно было бы полюбоваться, как луна отражается в водах озера Касумигаура во время праздника Осеннего равноденствия? А после мы сможем отправиться в долгое путешествие домой, отдохнувшие телом и духом.

Сэймэй приподнял брови, и его губы тронул намек на улыбку.

– Ты взываешь к моей практичной стороне или к романтичной?

– Конечно к практичной. У тебя нет романтичной стороны.

Это заявление было встречено негромким фырканьем.

– Верно, Хиромаса. Она тщательно сокрыта, чтобы какой-нибудь бессовестный недоброжелатель не мог использовать ее против меня.

Хиромаса распахнул глаза.

– Ты считаешь меня бессовестным недоброжелателем?!

– Нет! – Плечи Сэймэя затряслись от беззвучного смеха. Когда он поднял взгляд, его глаза сияли, но веселье уступило место серьезности. – Я думаю, ты очень хороший человек.

– Ладно, – смягчившись, Хиромаса тут же взял быка за рога. – У очень хорошего человека всегда очень хорошие идеи, не так ли? Поэтому я хочу представить тебе мой план, который, как я думаю, пойдет на пользу нам обоим.

– Ты желаешь отправиться в Фучу и навестить своего родственника Сакамото-но Канэске.

От изумления Хиромаса резко натянул поводья. Его конь обиделся и затанцевал на месте. Пока он успокаивал животное, Сэймэй уехал вперед, и подол его каригину ослепительно белел на тёмном крупе его коня.

Хиромаса поспешил за ним, пустив своего скакуна лёгким галопом.

– Как ты узнал?

Сэймэй склонил голову набок и снисходительно улыбнулся.

– Как я узнал, что губернатор Хитачи – твой родственник? Очень дальний родственник, не так ли? Со стороны матери, если не ошибаюсь. На самом деле, я не уверен, если ли вообще такое слово, чтобы обозначить связь между тобой и господином Канэске, но кровь есть кровь...

– Сэймэй!

Брови Сэймэя снова изогнулись.

– Ах, да. Как я узнал? Дорогой мой Хиромаса, ты разговариваешь во сне.

– Ты мог бы и сказать что-нибудь.

– Я говорил тогда. Но ты спал. Сомневаюсь, что ты меня слышал.

Любопытство пересилило смущение, и Хиромаса спросил:

– И что же ты мне сказал?

– Возможно, ты услышишь меня в следующий раз, – взглянул на него Сэймэй. – Так или иначе, но я с тобой согласен. Было бы чудесно провести немного времени в… как ты сказал? Подходящей обстановке?

– Надеюсь, что в подходящей, – Хиромаса нахмурился, направляя коня с тропы на дорогу. Когда они выехали на тракт вдоль восточного берега озера, запах соленой воды усилился. – По крайней мере, поместье губернатора должно быть уютным. Хоть и так далеко в глуши.

Сэймэй издал неопределенный звук.

– В любом случае я рад, что ты согласился принять мое предложение, – продолжил Хиромаса, просияв. – Вчера я взял на себя смелость написать своему родственнику и сообщил о нашем скором прибытии.

Улыбка снова тронула губы Сэймэя.

– Ты настолько уверен во мне, да?

– В тебе – нет. Но в своей способности убедить тебя – да, – улыбнулся Хиромаса в ответ.

Сэймэй рассмеялся.

– Что ж, превосходно! До Фучу не больше дня пути, и то если никуда не торопиться; мы прибудем к твоему родственнику еще до наступления вечера.

– Спасибо, Сэймэй! – радостно улыбнулся Хиромаса. – Я не виделся с Канэске… о, пожалуй, уже много лет. Конечно, он старше меня, и размышления, связанные с его должностью, отнимают у него много времени. Мы изредка переписывались, но виделись мы в последний раз, должно быть… да, это было еще до моего назначения на придворную службу, двенадцать или пятнадцать лет назад. Как быстро пролетело время!

– Да и для господина Канэске тоже, – сухо отозвался Сэймэй. – Пятнадцать лет на посту губернатора Хитачи. Должно быть, он чувствует себя всеми позабытым…

– О, нет, ему нравится жить вдали от столицы. Канэске родился и вырос в Суме, поэтому, без сомнения, привык справляться с суровыми условиями сельской жизни. Кроме того, – добавил Хиромаса, внезапно отчетливо вспомнив дни своей юности, – супруга Канэске, дама Айко, родом из Хитачи. Когда она впервые приехала в столицу, все при дворе смеялись над ее неловкими манерами. Ты же знаешь, какие бывают люди, вечно насмехаются над теми, кто чем-то отличается или в чем-то необычен. Но даму Айко это не страшило, – вспоминал он. – Она носила свое провинциальное воспитание, как одежды из тончайшего шелка, и с ясной улыбкой встречала самое жестокое злословие. Моя матушка взяла ее под свое крыло, и вскоре дама Айко начала задавать моду при дворе. Я помню, как она носила украшения для волос под необычным углом, и все дамы принялись подражать ей. А она лишь смеялась над этим, когда приходила к нам, восклицая, что за глупая и поверхностная жизнь в столице. Она говорила, что настоящая жизнь происходит в провинции, рассказывала мне о своем доме, что земля, холмы и озеро – это озеро, – он указал на солоноватую воду, плескавшуюся у илистого берега, – были куда более настоящими и важными, чем все, что можно было найти в столице.

– Звучит внушительно, – сказал Сэймэй. – Я уже восхищаюсь ею.

Хиромаса кивнул, все еще витая мыслями в прошлом.

– Айко не назовешь красавицей, но черты ее лица привлекают внимание. Она не та женщина, на которую можно не обратить внимание.

– Ты испытываешь к ней теплые чувства.

– О, да. – Хиромаса улыбнулся еще шире, вспоминая прежние дни. – Она относилась ко мне, как старшая сестра к младшему брату. А я был единственным ребенком в семье и любил ее за эту заботу. И мне нравился их сын. Его зовут Такамунэ. Мы часами пинали матерчатый мячик по саду, а еще я сажал его себе на спину и носился под ивами, и он взвизгивал от хохота…

Со счастливым вздохом Хиромаса вернулся из воспоминаний.

– У Айко и Канэске есть еще один сын – Наритоки. Он родился уже в Хитачи, поэтому я ни разу с ним не встречался. Но сегодня я познакомлюсь с ним.

– М-м. И пока ты будешь заново знакомиться со своей дальней родней, я поднимусь на гору Цукуба. – Сэймэй кивнул в сторону двуглавой горы на дальнем берегу озера. При таком освещении сквозь тающую дымку она казалась пурпурно-серой, возвышаясь над холмами, поросшими дубами и соснами. – В святилище есть кое-какие книги, которые могут оказаться весьма интересными.

Хиромаса прикрыл глаза ладонью и посмотрел вдаль над сверкающей гладью воды.

– Мы могли бы вместе совершить ознакомительную прогулку.

– Возможно. – Уголки губ Сэймэя приподнялись. – Говорят, что те, кто поднимается на двойную вершину Цукубы, ищут хорошего брака. Говорят…

Он внезапно умолк. Хиромаса оглянулся и нахмурился, заметив, что Сэймэй выпрямился в седле, поднял голову и прищурил глаза.

– Что там? – Хиромаса, слегка ударив пятками коня, заставил его подойти ближе и проследил за взглядом Сэймэя.

От дороги ответвлялась тропа, ведущая от берега озера к поселению, расположенному выше по склону. От самой окраины поселения тянулись вниз рисовые поля. По заполненным грязевой жижей террасам пробиралась цапля. Городишко, выглядевший маленьким, но вполне процветающим, местами заслоняли дубы.

– Намэгата, – сказал Сэймэй скорее себе, нежели Хиромасе. Он выпрямился еще сильнее и принюхался.

Забеспокоившись, Хиромаса усиленно всматривался, стараясь разглядеть, что же там могло быть дурного, но так и не смог обнаружить ничего необычного.

– Сэймэй, что случилось?

– Что-то, – рассеянно ответил Сэймэй и нахмурился. – И ничего.

– Бессмыслица какая-то…

На лице Сэймэя появилось встревоженное выражение. Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к тихому звуку, а затем будто стряхнул с себя это ощущение.

– А теперь оно пропало.

– Что? – спросил Хиромаса, но Сэймэй так и не смог дать ему ответ.

***

Их прибытие в поместье губернатора вызвало переполох. Когда они подъезжали, стало очевидно, что в доме царил траур. Хиромаса издал крик отчаяния и ударил пятками коня, понуждая его прибавить ходу. Спрыгнув с седла, он принялся стучать рукоятью меча в запертые ворота поместья, а затем подбежал к колоколу и начал звонить.

Его родственник не мог умереть! Канэске был старше его, да, но не настолько же! Хиромаса не заметил никаких признаков болезни среди жителей Фучу. Действительно, город выглядел процветающим, с рынком и лавками, в которых велась оживленная торговля. Что же тогда здесь произошло?

Сэймэй спешился и несколько последних шагов до ворот провел свою лошадь под уздцы. Удивлённо хмыкнув, он сорвал с ворот приколотую узкую полоску бумаги и дал Хиромасе взглянуть на нее. Там небрежной рукой был начертан ряд загадочных символов.

– Магия?

– Защитные обереги. – Сэймэй наклонил голову и поднес бумагу к губам, что-то пробормотав над ней. – Так-то лучше. – Он прикрепил ее туда, где нашел, затем приподнял брови. – А! Кто-то идет.

Хиромаса с бешено колотящимся сердцем вложил меч обратно в ножны и отошел в сторону. Горло сжала тревога. Вторгаться в дом, где соблюдают траур, было воистину дурным тоном. Лучше всего было бы выразить соболезнования и отправиться дальше в путь. Но это была семья его родича. Наверняка табу смерти из-за их кровной связи затронуло и его, что делало дальнейшее путешествие невозможным. Может быть, Сэймэй...

Беспорядочный бег его мыслей прервался, когда ворота открылись. Выглянул слуга с усталыми глазами и поникшими плечами. Волосы его были в беспорядке, виски поседели, а усы повисли.

– Жители этого дома приносят свои извинения, уважаемые господа, но…

– Я Минамото-но Хиромаса, родственник Сакамото-но Канэске. – Хиромаса влетел во двор, оставив слугу таращиться ему вслед. – Где губернатор? Кто здесь умер? Немедленно проведите нас к господину Канэске или госпоже Айко!

Слуга принялся кланяться – забавное зрелище при таких обстоятельствах.

– Господин, я сожалею, что сообщаю вам об этом: младший сын нашего господина перешел в благословенный мир.

– Наритоки? – Хиромасу охватила глубокая печаль. У него могли быть десятки родственников, но он волновался о каждом. Даже о тех, кого он никогда не встречал. По его мнению, семья была благословением, и каждый член его обширного генеалогического древа был в его глазах возможным другом, наставником или подопечным.

– Когда он скончался? – спросил Сэймэй. – И как?

На лице слуги отразилось колебание. Он переводил взгляд с Сэймэя на Хиромасу и обратно, явно пытаясь догадаться, что связывает их между собой. У него были все причины для замешательства: Сэймэй держал поводья обеих лошадей и был одет в обычном небрежном стиле – бледно-голубой узорчатый шелк под безупречно белым каригину. Несколько прядей волос выпали из пучка и кольцами лежали на шее, что очень смущало.

Хиромаса же во время путешествий старался придерживаться определенных стандартов. Знакомые придворные сочли бы его наряд простым, но ткань была лучшего качества, а цвета и узоры были нанесены с высочайшим вкусом. Разница между ним и Сэймэем была слишком заметна; неудивительно, что слуга принял их за господина и слугу.

Чтобы избавить человека от заблуждений, Хиромаса махнул рукой.

– Это мой товарищ, Абэ-но Сэймэй.

Слуга поклонился снова, поэтому было непонятно, как он к этому отнесся.

– Отвечая на ваш вопрос, господин Сэймэй, к нашему величайшему горю, тридцать один день назад Наритоки скончался от моровой язвы.

– Моровая язва? – Хиромаса изумленно огляделся вокруг. Поместье губернатора было внушительных размеров и, казалось, его отстроили по образу императорского дворца с засыпанным белым гравием внутренним двором, окруженным длинными галереями. Служанки подметали энгавы или полировали деревянные полы; мужчина в домотканой одежде ухаживал за вишневыми деревьями, посаженными в небольшом саду с полевыми цветами, растущими среди камней. Остальные слуги ходили туда-сюда по своим делам. Все здесь казалось печальным, как и следовало ожидать при трауре и горе, но того неистового, истощающего ужаса, сопровождающего вспышку мора, заметно не было.

На столицу моровое поветрие нападало несколько раз. Во время последней вспышки шесть лет назад Хиромаса потерял двух дядей и тетю, а также нескольких друзей. Невзирая на положение в обществе, болезнь также унесла императорскую принцессу, и Левый министр лежал больным несколько недель, а после медленно и тяжко поправлялся.

Здесь никаких признаков мора не было. Ни закрытых территорий, куда доступ был воспрещен, ни пожаров, ни костров, на которых сжигали зараженные вещи, ни пения сутр священников. Хиромаса повернулся к Сэймэю.

– Мор?

Сэймэй медленно и задумчиво покачал головой.

– Я далек от того, чтобы поправлять таких благородных господ, – закудахтал слуга, снова кланяясь, – но причиной смерти молодого господина Наритоки, несомненно, стала моровая язва. Все признаки налицо, ошибиться невозможно: лихорадка, потливость, неутолимая жажда, затем темные пятна на коже, похожие на синяки, а следом нарывы, которые вскрылись и изошли черной кровью…

Хиромаса отпрянул от ужаса.

– Какой кошмар! Сэймэй, ты знаешь, что это за болезнь?

– Нет. – На лице Сэймэя было такое выражение, будто он смотрит внутрь себя. – Но звучит очень интересно.

– Интересно?! – Хиромаса бросил на него возмущенный взгляд, как и слуга. – Как ты можешь так говорить, когда мой бедный юный племянник мертв!

– Не только ваш племянник, – раздался женский голос, чистый, как храмовый колокол.

Они обернулись и увидели фигуру, закутанную в траурную одежду, с прозрачной накидкой, подколотой к волосам, закрывавшей большую часть лица. Сквозь тонкую ткань блестели темные глаза. Длинные сияющие черные волосы ниспадали на подол платья, тянувшийся следом. Закрытый веер свисал с запястья. Даму сопровождал запах благовоний – теплый, сладковатый аромат аквилярии.

Хиромаса узнал этот запах. Он шагнул вперед, нетерпеливым взглядом изучая черты лица под дымкой полупрозрачной ткани.

– Госпожа Айко!

Она устало улыбнулась ему.

– Хиромаса, – она приветливо протянула руки. – Как вы удалились от дома!

– Вы получили мое письмо?

– Да. – Айко ненадолго сжала его пальцы, а затем отпустила. – Сожалею, что мы не отправили ответ сразу, чтобы предупредить вас о постигшей нас беде. – Ее взгляд остановился на Хиромасе. – Видите ли, господин, мы скорбим не только по Наритоки, но и по моему мужу. Он тяжело болен. Лекари сказали, что ничего не могут сделать. Священники бесполезны. Над ним витает запах смерти.

Ее глаза заблестели, рот скривился, а когда она отвернулась, ее плечи напряглись.

– Вы приехали как раз вовремя, чтобы увидеть, как он умирает. Как жестока жизнь!

С губ Хиромасы уже почти сорвались неловкие утешения, но прежде, чем он смог произнести хоть слово, Сэймэй отпустил поводья и направился к ним. Он остановился перед Айко, осмотрел ее с головы до ног, затем наклонился вперед и вытащил что-то из складок ее одежд.

Хиромаса и Айко в один голос издали потрясенный вздох. Слуга засеменил на помощь своей хозяйке, закатывая рукава и пытаясь выглядеть угрожающе.

– Хиромаса! Кто этот… этот… – Айко прижала руку к голове, словно теряя сознание. Ее одежды затрепетали, как крылья бабочки.

– А, это Абэ-но Сэймэй из Оммё-рё. – Он послал Сэймэю гневный взгляд. – Мой друг.

– Абэ-но Сэймэй? Оммёджи? – Айко как будто содрогнулась и невольно отступила назад. Взметнулись язычки бумаги, стукнулись друг о друга амулеты. Только сейчас Хиромаса заметил, что к ее платью были пришиты десятки магических оберегов и амулетов. Он узнал почерк на амулетах – такой же, как на фуде, прикрепленной к воротам.

– У меня есть кое-какие умения. – Сэймэй изучил бумажный амулет, снятый с ее платья. – Очень интересно. Где вы это взяли?

Айко раскрыла веер и несколько раз резко взмахнула им, будто поднятый ветер должен был унести Сэймея с его дерзкими вопросами. Тонкая корейская бумага веера была украшена не пейзажами или стихами, а множеством заклинаний, начертанных жирным и угловатым почерком – словно ребенок пытался изобразить защитные знаки.

– Мой духовный наставник предоставил их по моей просьбе, как защиту от несчастий, преследующих наш дом, – надменно сказала Айко. – Его зовут Гэндзо. Он живет на склоне горы Цукуба. Он поистине святой человек.

– М-м. – Глаза Сэймэя блеснули. Он протянул ей амулет – зигзагообразный кусок бумаги с тусклыми мазками. – И все же в северном и южном направлении вашего поместья защита открыта. Позвольте мне как следует их запечатать, что, я уверен, ваш святой человек и намеревался сделать…

Дама Айко выпрямилась, в воздухе заискрило раздражение.

– Очень хорошо. Но…

Она умолкла и посмотрела через двор. Из западного крыла появился молодой человек, и его бойкая походка совсем не соответствовала гнетущей ауре печали, нависшей над поместьем. Одетый в прекрасные красно-коричневые и темно-зеленые шелка, он был красив, хотя и немного бледен. Увидев посетителей, он замедлил шаг, но затем узнавание отразилось на его лице, и он поспешил к ним.

– Минамото-но Хиромаса! Глазам не верю! Что привело вас в Фучу? Какие новости вы привезли из столицы? Ах, как приятно снова видеть вас после стольких лет!

– Такамунэ! – Хиромаса сжал его руки, согретый воодушевлением своего молодого родственника, хотя, учитывая обстоятельства, это выглядело довольно бесчувственно. – Господин Сэймэй и я останавливались в храме Катори и решили нанести вам визит. Но, увы, весьма несвоевременно. Ваша уважаемая матушка только что рассказала нам о печальных событиях, произошедших в вашей семье. Примите наши соболезнования в связи с потерей вашего брата. – Он сочувственно похлопал Такамунэ по руке. – А теперь ваш батюшка, мой дорогой братец, болен. Хотя... возможно, Сэймэй сможет его осмотреть.

Госпожа Айко издала уничижительный звук.

– У него и в медицине есть кое-какие умения?

Рот Сэймэя дернулся.

– Немного.

Ее челюсти сжались. Отвернувшись, она посмотрела на сына.

– Где ты был? – Ее тон был легким, но скрытый под ним гнев был слышен всем.

Такамунэ усмехнулся.

– Утешал Масако. – Он выглядел невероятно гордым, почти щеголяя своим добрым делом перед лицом матери. Но вспомнив про гостей, он добавил: – Она очень любила моего младшего брата. Его смерть сильно повлияла на нее. И в ее положении…

– Да, – прошипела Айко, – не будем забывать о ее положении.

Хиромаса переводил взгляд с матери на сына. Он никогда не слышал о той даме, и стало очевидно, что ситуация была деликатной. Ему придется действовать осторожно.

– Молодая госпожа тоже больна?

Айко резко рассмеялась.

– Потаскушка беременна. Вынашивает ребенка моего господина… по крайней мере, так она утверждает.

Такамунэ, сжав кулаки, повернулся к ней с потемневшим лицом.

– Матушка, вы переутомились. Вам следует вернуться в свои покои и отдохнуть.

Они смотрели друг другу в глаза, не уступая. Гнев Такамунэ был очевиден, но Хиромаса не мог отвести глаз от Айко, высокой и величественной, вокруг которой в безмолвии клубилась ярость.

А потом она будто утратила опору под ногами. Ее плечи опустились, спина ссутулилась, и она резко развернулась на месте. Подол ее платья взметнулся, ярко-красный край нижней одежды вспыхнул из-под слоев траурной белизны, и Айко встряхнула длинными волосами так, что они колыхнулись мерцающей гипнотической волной. Айко захлопнула веер и заскользила прочь, ступая по гравию с таким изяществом, словно она плыла по воздуху.

– Дорогой Хиромаса, господин Сэймэй, простите наш безыскусный разговор. – Такамунэ повернулся к ним с натянутой улыбкой и выдавил из себя смешок. – Боюсь, что долгие годы, проведенные вдали от столицы, превратили нас в деревенщин. Мы говорим как есть, без обиняков и без каких-либо поэтических изысков, к которым вы привыкли.

– Ничего, ничего, – заверил его Хиромаса, хотя сцена между матерью и сыном огорчила его больше, чем он хотел признаться. Куда исчез тот беззаботный ласковый ребенок? А утонченная, образованная молодая жена, знавшая себе цену? Хиромаса был уверен, что пятнадцать лет, проведенных в провинции, вряд ли могли бы иметь столь значительные и пагубные последствия.

Такамунэ все еще говорил, оправдываясь:

– Вы должны простить мою матушку. За последний год или около того для нее много что изменилось. Служебное путешествие по провинции, которое совершил батюшка, обогатило нас безмерно, – он сделал жест, охватывающий здания внутри обнесенного стеной комплекса, – но это также принесло ей большое личное горе. Масако…

С мечтательным взглядом он умолк. Его внимание блуждало в западном крыле, в тех комнатах, где, предположительно, обитала молодая госпожа Масако.

– Так что насчет этой молодой дамы? – заговорил Сэймэй.

Такамунэ вздрогнул. Его щеки залились румянцем.

– А, Масако – батюшкина наложница. Прелестная малышка из какой-то безымянной рыбацкой деревушки на берегу моря. Она… – его румянец стал еще ярче, и Такамунэ облизнул губы, – она очень мила. Скромна и опрятна в одежде. Тиха и прилична. Хорошая девушка, – неубедительно закончил он.

Приподняв брови, Сэймэй посмотрел на Хиромасу.

– И вскоре станет матерью, – Хиромаса все-таки сумел улыбнуться. – Счастливое событие посреди горя. Поздравляю.

– Да. Счастливое событие. – Счастливым Такамунэ не выглядел. Во всяком случае, его напускное веселье испарилось и уступило место угрюмому выражению. Он вдруг засуетился: – Но как же я груб, что заставляю вас стоять на полуденном солнце! Огаи, – обратился он к слуге, который набрался смелости отойти на небольшое расстояние, – прими лошадей, размести в стойле и позаботься о них. Джюбэй, – это человеку, ухаживавшему за растениями, – проведи моего родственника и его спутника в гостевые комнаты. Проследи, чтобы у них было все, что им может потребоваться.

Он снова сжал руку Хиромасы.

– Наш дом – ваш дом. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно. Увидимся за ужином. – Такамунэ еще раз улыбнулся, на этот раз более искренне, и покинул их.

Слуги сняли с лошадей вьюки. Нагруженный Джюбэй что-то хмыкнул и поплелся к строениям, скрытым за восточным крылом. Хиромаса и Сэймэй последовали за ним.

Покрытая глазурью зеленая черепица на крыше и искусно расписанные складные ширмы придавали комнатам оттенок роскоши. Полы были недавно отполированы, и в помещениях витал аромат сандалового дерева и сосны. Джюбей сложил вьюки и ушел; вбежала служанка и начала разбирать их вещи.

Хиромаса прогуливался по отведенным им покоям, довольный увиденным. Покои были обставлены не совсем по столичной моде, но все равно очень красиво. Им будет здесь достаточно уютно, а поскольку их комнаты с главным домом соединялись галереей, им была гарантирована некоторая уединенность.

– Превосходно, – сказал он, обойдя энгаву и опустив зеленый бамбуковый занавес, чтобы заслониться от солнечного света. – Нам будет удобно здесь вдвоем, Сэймэй. Да, это действительно превосходно.

– М-м. – Сэймэй стоял посреди комнаты, наполовину в тени, наполовину на солнце. Его лице ничего не выражало.

– Ты не считаешь, что тут хорошо? – Хиромаса понизил голос, провожая взглядом уходившую служанку.

– Покои более чем хороши, – Сэймэй закатал рукав и щелкнул пальцами в сторону угла, посылая в воздух ливень едва заметных искр. – А вот остальная часть дома… Что-то там не так.

Хиромаса вздохнул.

– Значит, местный святой не настолько хорош, как ты. А впрочем, кто ж с тобой сравнится?

– Не в этом дело, – Сэймэй склонил голову, словно пытаясь расслышать некий далекий звук. На краткий миг его брови сдвинулись, и между ними легла глубокая складка.
– Здесь есть кое-что еще, – медленно проговорил он низким и глубоким голосом. – Что-то… запутанное, словно клубок.

***

Служанка вернулась с водой и полотенцами. Хиромаса воспользовался возможностью, чтобы освежиться, но, несмотря на манящую мягкость постели, раскатанной в тени занавесей, он чувствовал себя слишком встревоженным, чтобы вздремнуть. Когда Сэймэй достал из своего, казалось, бездонного вьюка тушь, кисти и бумагу и объявил, что будет работать над защитой дома, чтобы она действовала должным образом, Хиромаса понял, что ждать хоть какой-то близости бесполезно.

В любом случае, излишняя нежность между ними была бы верхом дурного тона. В конце концов, в этом доме было горе.

Оставив Сэймэя сидеть на энгаве в позе агура и бормотать заклинания тем навевающим сон, мурлычущим голосом, которым Хиромаса так наслаждался при других обстоятельствах, он направился по дорожке к главному дому. Слуги разошлись по своим делам, занавеси были опущены, а ширмы сдвинуты, и Хиромаса неуверенно побрел по дому наугад.

Он шагнул в коридор и почувствовал, как его шапочки касаются сотни длинных бумажных фуд. В другой комнате не было ничего, кроме жаровни, в которой медленно тлел конус ароматической смеси с густым, почти неприятным запахом. Дверной проем вел в галерею, увешанную свисающими на тонких нитях звенящими серебряными колокольчиками. Музыка, которую они создавали, стоило подуть ветерку, должна была приносить умиротворение, но вместо этого казалась зловещей.

Хиромаса подавил желание обернуться через плечо. Он стал таким же, как Сэймэй, повсюду видя духов и демонов! За исключением того, что Сэймэй действительно видел духов и демонов повсюду. Хиромаса неуверенно повернулся вокруг себя, оглядывая мрачный зал. Это и были покои юного Наритоки? Место казалось пустым и нежилым.

Хиромаса задумался. Все слуги выглядели подавленными, горевавшими по юноше, однако Такамунэ был весел. Что ж, не было никаких законов, обязывающих братьев любить друг друга. Возможно, Наритоки и Такамунэ были соперниками. Или, может быть, Такамунэ слишком часто подвергался нападкам со стороны младшего брата.

Или, может быть, его хорошее настроение было просто маской, чтобы скрыть истинные чувства.

Да, наверное, так оно и было. Ухватившись за эту мысль, Хиромаса почувствовал себя немного лучше. Сколько раз он сам развлекал гостей, от всей души желая им провалиться в преисподнюю? Ему представлялось, что никому из его посетителей ни разу не удалось узнать его сокровенных мыслей. Никто никогда даже представить не мог, что он бы с радостью пропустил судейство состязаний по пению сверчков или отверг приглашение на питейную вечеринку, стоило Сэймэю прислать ему хоть словечко. Несомненно, то же самое было и с Такамунэ. Ему приходилось играть роль гостеприимного хозяина, пока его отец лежал при смерти, а оплакать младшего брата он мог, вероятно, лишь наедине с собой. И при этом он старался вести себя со всем самообладанием аристократа – находил силы улыбаться и приветствовать гостей со всем возможным радушием.

С неуклюжим радушием, конечно, но тем не менее с радушием.

Было жаль, что он так резко говорил с матерью. Это сильно подпортило впечатление. Что же касается Айко… Хиромаса не мог припомнить, чтобы она раньше хоть раз в гневе повышала голос. Но, сказал он себе, семья его родственника провела пятнадцать лет здесь, вдали от столичного блеска. В провинции все было иначе.

Хиромаса пригнулся, проходя в еще один дверной проем, украшенный полосками расписанной бумаги. Еще одна жаровня преградила путь, из нее тянулись струйки ароматного дыма. Вокруг витал сладкий запах, почти маскируя другой запах – зловоние болезни.

Он остановился в нерешительности, затем обошел жаровню и вошел в комнату. Канэске был его братом, хоть и в очень дальнем родстве. Хиромаса проделал весь этот путь, чтобы снова увидеться с Канэске, и он увидится с ним, даже если тот лежит на смертном одре.

В темной комнате благовониями пахло еще сильнее. Занавеси были опущены с трех сторон, создавая унылую атмосферу. Четвертая сторона выходила на энгаву и в сад – неухоженные, почти дикие заросли, имеющие одновременно очаровательный и печальный вид. Возле постели стояла бадья с водой и наброшенной на край тряпки, с которой все еще капало. При приближении Хиромасы какая-то фигура ускользнула за одну из ширм.

Хиромаса подождал, затем произнес:

– Есть кто-нибудь?

Послышалась возня, затем легкое движение. Он заметил выглядывающий из-за края ширмы рукав и бледную руку, прижатую к полу. Служанка поклонилась, и блестящие черные волосы свесились вниз. Она заплакала, но тихо и с достоинством.

Хиромасе стало жаль ее. Вероятно, это была какая-нибудь важная служанка, возможно, старая кормилица Наритоки, которую теперь призвали заботиться о хозяине. Он смягчил свой тон.

– Я тебя не побеспокою. Я просто хочу немного посидеть со своим родственником.

Служанка всхлипнула и скрылась за ширмой. Хиромаса дождался, пока все утихнет, и подошел ближе к постели.

С балок крыши безвольно свисали бумажные фуды. Маленькое висящее восьмиугольное зеркало из полированной бронзы поблескивало на солнце, и над лежащей фигурой, покрытой грудой зимних одежд, танцевали в луче света белые пылинки.

Сакамото-но Канэске била дрожь, несмотря на окружающее его тепло. Его дыхание было затрудненным. Распущенные волосы рассыпались по подушке – поседевшие не по возрасту, спутанные и влажные. Глаза были полуоткрыты, но казалось, что Канэске ничего не видел. Он не повернул головы в ответ на приветствие Хиромасы и не подал ни малейшего знака, что осознает присутствие родственника.

– Братец. – Хиромаса коснулся испещренной язвами руки, покоившейся на тяжелых шелках. Наверное, было глупо с его стороны приходить сюда, чтобы подвергнуться опасности заразиться, но что еще он мог сделать? Он пытался найти, что сказать. – Я принес вам привет из столицы. Не скажу, что мы были там недавно – нет, прошло несколько месяцев с тех пор, как мы покинули Хэйан-кё, и, полагаю, при дворе уже нашлись новые развлечения и свежие сплетни. Но все же есть кое-что, о чем я могу вам поведать…

Он устроился на татами рядом со своим больным братом и начал перечислять, кто получил повышение, кто был уволен, какая дама одарила своей привязанностью какого господина, и множество других сплетен. Канэске всегда был охочим до сплетен; Хиромаса лишь надеялся, что хоть что-то из того, о чем он повествовал, было услышано. Особенно история о господине Умэхаре, пастухе коз и корейских пиратах.

Посреди повествования, как раз, когда он превосходно изображал мелочное хвастовство господина Умехары, его прервало хихиканье. Звук был нежным, мелодичным – и исходил из-за ширмы. Хиромаса немного подождал, а затем продолжил свой рассказ. У него тоже слегка поднялось настроение на том месте, где козий пастух появился на рынке и высмеял дикие заявления господина Умэхары. Подражание грубому говору пастуха ему далось хуже, но, судя по очередному хихиканью из-за ширмы, это не имело значения.

Смех служанки был столь очарователен, что Хиромасе стало любопытно, он встал со своего места и деликатно отодвинул ширму в сторону.

На служанку упал солнечный свет. Она сидела на коленях на татами, прижав ладонь ко рту, чтобы подавить веселье. Девица была очень мила в своей безыскусности и невинности, и у нее было круглое и чистое как луна личико. На ней было простое кремово-коричневое одеяние без узоров, однако ткань была из китайского шелка. У девицы были длинные волосы, сияющие здоровьем, а глаза, хотя и покрасневшие от пролитых слез, теперь сверкали живостью.

Хиромаса уставился на нее. Это не была кормилица или старая служанка. И она вообще не была служанкой. Его взгляд упал на полный, округло выступающий живот. Под пристальным взглядом Хиромасы она села немного прямее и положила на живот руку.

Он не был знатоком в таких вопросах, но предположил, что девица, должно быть, была близка к тому, чтобы вот-вот родить. Ребенок Канэске… Хотя он помнил, с каким презрением Айко относилась к этому заявлению.

Хиромаса улыбнулся. Девица была молода, может быть, всего на несколько лет старше Такамунэ, и хотя она встретила его взгляд со смелостью придворной дамы, у него возникло ощущение, что она храбрится. Такамунэ сказал, что она деревенская девушка, вырванная из какого-то захудалого поселения и привезенная сюда в качестве наложницы Канэске. Как же для нее, должно быть, ужасно находиться вдали от дома, да еще в таком уязвимом состоянии! Неудивительно, что она плакала. От сострадания к ее тяжелому положению у Хиромасы защипало в глазах.

Он прочистил горло.

– Госпожа Масако?

Она вздрогнула, ее лицо залило нежным румянцем.

– Ой! Вы знаете мое имя!

– Мне сказали... То есть... Такамунэ упоминал вас, и дама Айко тоже.

Масако прижала обе руки к лицу и опустила взгляд.

– Вы родственник господина, не так ли? Из Хэйан-кё?

Он слегка поклонился ей.

– Минамото-но Хиромаса. К вашим услугам, госпожа.

Снова зазвенел ее нежный смех, но затем она разразилась слезами.

– О, господин, мне очень жаль, что вы прибыли сюда в такое тяжелое время. Мой дорогой Канэске безнадежно болен, и госпожа Айко выступила против меня. Наверное, ее ревность справедлива, – она снова защитила свой беременный живот рукой, – особенно потому, что всего несколько недель назад она потеряла нашего любимого Наритоки.

– М-м, – сочувственно произнес Хиромаса. – Должно быть, это очень тяжко, потерять ребенка. И да, я видел похожие случаи в столице, когда старшая жена боялась, что ею пренебрегут ради более молодой соперницы...

Масако покачала головой, ее щеки были залиты слезами.

– Поверьте, господин, я никогда не хотела стать ее соперницей! В сердце я питаю к ней только добрые чувства.

– Женщины ненадежны, – с чувством сказал Хиромаса, поскольку хорошо это знал. – Во всяком случае, дамы дворянского сословия. Простите меня, госпожа Масако, я не знаю вашу семью и не хотел вас обидеть…

Она рассмеялась.

– О, не волнуйтесь об этом! Я всего лишь дочь рыбака. Моя деревня – одна из многих, что занимают все побережье на северо-востоке этой провинции. Годами я потрошила улов и коптила рыбу – вот, взгляните, вы увидите, где нож соскальзывал – так много мелких шрамов и порезов… – Масако подняла руки, затем потерла их друг о друга, как будто мыла их. – Я живу здесь, в Фучу, почти год, и хотя я смазываю руки утром и вечером, на мне навсегда останется эта грубая кожа моего детства.

Осознавая ее положение в этом доме, но желая разузнать побольше, Хиромаса немного отступил, так что ширма оказалась частично между ними. Если бы Масако почувствовала себя неловко, она могла бы скрыться от его взгляда, но он надеялся, что она этого не сделает.

– Как вы повстречались с Канэске? Если не ошибаюсь, это случилось во время его путешествия по провинции?

Масако бросила тревожный взгляд на Канэске, пребывающего в забытьи. Он дышал с хрипом, и в глубине его горла раздавался свист. Черты ее лица смягчились, оно засветилось искренней привязанностью. Масако обхватила руками свой круглый живот и ответила:

– Я продала ему рыбу. – Ее глаза наполнились слезами. Она быстро вытерла их рукавом. Сейчас ее улыбающиеся губы дрожали. – Мой господин был один. Я поняла, что он был очень важным человеком – это было видно по его жестам и манерам, – но с ним не было сопровождающих слуг. Он приехал в мою деревню, осмотрелся, порасспрашивал местных людей, а потом пришел ко мне в лавку и купил рыбу.

– Как очаровательно!

Она снова посмотрела на своего господина и вздохнула.

– На следующий день он вернулся. Он хотел поговорить с моим батюшкой, но тот был в море. Господин ждал все утро и весь день без единой жалобы. А когда вернулся батюшка, как всегда воняющий рыбой и в дурном настроении, господин попросил моей руки. Он сказал, что я, конечно, стану младшей женой, но буду жить достойной жизнью и ни в чем не буду нуждаться.

Захваченный рассказом, Хиромаса склонился вперед.

– И что же ответил ваш батюшка?

Масако пожала плечами.

– Он хотел денег. В обмен на то, что он потеряет. – Ее глаза вспыхнули, и тон стал резче. – Без меня, продававшей его улов, он стал бы просто еще одним рыбаком, едва сводящим концы с концами. Он не хотел меня отпускать, но господин убедил его.

– И вам здесь хорошо? – поинтересовался Хиромаса.

Хриплое дыхание Канэске прекратилось. Они оба повернулись, Масако приподнялась на коленях, готовая броситься к нему. Хиромаса очень хотел, чтобы брат снова начал дышать.

Мгновение спустя Канэске издал тихий стон. Казалось, он съежился под грудой одежд, или, возможно, это была лишь игра света. В дыму курящихся благовоний все выглядело туманным и неопределенным.

– Я счастлива, – задумчиво проговорила Масако. – Я думаю, это так. – Она развела руки, подставляя их лучам солнца. На ее костяшках были видны старые шрамы и участки грубой кожи, похожие на чешуйки. Она потерла большой палец. – Я в долгу перед господином. Он всегда хорошо ко мне относился. Всегда был таким добрым.

Ее рука снова опустилась на живот; выражение лица снова стало задумчивым.

– Он был так счастлив, когда я рассказала ему о нашем ребенке. Но теперь я боюсь...

Она не договорила. Снаружи послышались шаги, и в комнату вошел Такамунэ.

– Масако! – Он уставился на нее пылающим взглядом, но внезапно остановился. Бумажные фуды затрепетали, а от жаровни поднялось облако клубящегося дыма и тут же опало.

Масако склонила голову, и блестящие волосы упали ей на лицо.

Боясь, что это может показаться неуместным, Хиромаса попытался заверить молодого человека, что не происходит ничего дурного.

– Я пришел к вашему батюшке и услышал, как госпожа Масако плачет за ширмой. Мне стало любопытно, и мы разговорились. Она рассказывала мне о своей привязанности к господину Канэске.

– О привязанности… – повторил Такамунэ. Он уставился на Масако, будто не в силах оторвать от нее взгляд. Затем моргнул и заставил себя посмотреть на Хиромасу. На губах появилась рассеянная запоздалая улыбка. – Надеюсь, ваши покои удобны?

– Более чем. Благодарю вас.

Внимание Такамунэ снова обратилось на Масако. Кончики его ушей покраснели.

– Тебе не стоит здесь находиться. Это лишь причинит тебе страдания, особенно в твоем положении. – Он как будто колебался между подчеркнуто отстраненным и участливым тоном. – Я настаиваю, Масако. Подумай о ребенке. Ты должна избегать волнений и опасности заразиться. – Он подошел к ней с протянутой рукой. – Пожалуйста, – он озабоченно нахмурился, – позволь мне проводить тебя в твои покои.

Масако отвернула прекрасное личико, протянула ему руку и позволила поднять себя на ноги. Она поправила одежды - шелк заструился по ее округлому животу как вода - и затем оперлась на Такамунэ.

Такамунэ бросил на Хиромасу такой взгляд, который при других обстоятельствах Хиромаса расценил бы как торжествующий. Но, конечно же, нет. Здесь не было соперничества. Он просто разговаривал с девушкой, ведя не более чем невинную беседу.

Но когда молодой человек вывел Масако из комнаты, бормоча ласковые слова утешения, Хиромаса задумался, что же за сын Такамунэ, если не бросил даже взгляда на своего больного отца.

***

Чувствуя острую потребность подышать свежим воздухом, Хиромаса попрощался с Канэске и вышел на улицу. Некоторое время он постоял на дорожке, глубоко дыша, чтобы прогнать усыпляющее действие благовоний, затем пересек засыпанный гравием двор. Улыбка тронула его губы. Если он не сильно ошибался, то приставленная к ним служанка - старшая домоправительница, судя по ее наряду - пыталась заигрывать с Сэймэем.

Когда Хиромаса пересек уже половину двора, он услышал ее восхищенные слова:

– Это волшебство, которое вы творите, господин? У вас такие изящные руки. И такая бледная кожа. Это тоже магия? Потому что я могу сказать, что такому человеку, как вы, не нужны пудра и краска, чтобы выглядеть привлекательно. Естественное изящество – вот что это такое. Или это все-таки волшебство? Вы можете сказать мне, господин, я никому-никому не расскажу…

Хиромаса прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться. Шорох его шагов по гравию, казалось, был встречен с благодарным облегчением – Сэймэй прицепил бумажный амулет над дверным косяком и развернулся без единого намека на… как там говорила служанка? Ах да, «естественное изящество».

Во взгляде Сэймэя сквозила досада и благодарность одновременно.

– А, – сказал он. – Господин Хиромаса. Как поживает ваш родственник?

Хиромаса поднялся по ступеням на энгаву и надменно взглянул на служанку. Та посмотрела в ответ, вздрогнула, согнулась в поклоне и быстро ушла.

– Благодарю. – Сэймэй выглядел растерянным.

– Ну и вид у тебя, Сэймэй!.. – Хиромаса поддался веселью. После печали и тревоги в комнате больного Канэске было приятно снова посмеяться. Он вздохнул, прислонившись к столбу, чтобы рассмотреть аккуратную каллиграфию Сэймэя на фудах. – Мой родственник тяжело болен. Он дрожит, как будто от холода, и, похоже, ему трудно дышать. Глаза открыты, но он не видит. Он не подал виду, что узнал меня. И, судя по всему, он не узнавал даже госпожу Масако.

– А, так ты познакомился с наложницей. – Сэймэй сложил кисти и очистил тушечницу, проведя по ней пальцами и пробормотав несколько слов. Убрав вещи в принесенную с собой кожаную суму, он жестом предложил Хиромасе присесть на ступени.

– Она не наложница, а младшая жена Канэске, – поправил друга Хиромаса, садясь в полутени. Доски под ним были тёплыми, а над двором стояла знойная зыбь.

– В самом деле? – Сэймэй сел рядом с ним, его белый каригину на ярком солнце слепил глаза. Он извлек из сумы две покрытые зеленой глазурью чашечки и маленький кувшинчик с вином.

Однажды, поклялся себе Хиромаса, он обыщет сумку Сэймэя. Но не сегодня. И, наверное, никогда, если честно. Мало ли что там может храниться? Лучше этого вовсе не знать.

Он взял чашечку с вином и выпил: напиток был прохладным и с освежающей кислинкой, словно спелые ягоды. Расслабившись, он благодарно улыбнулся и рассказал Сэймэю о том, что произошло между ним и Масако.

– Она совершенно очаровательна, – закончил Хиромаса, протягивая чашечку за добавкой, – невинная деревенская девушка, пытающаяся улучшить свою жизнь. Она смеялась над моей историей о господине Умэхаре и пастухе коз...

– Это очень забавная история.

– И хотя она очень скоро должна стать матерью, все ее мысли только об отце ребенка, а не о собственном благополучии. Такамунэ был прав, когда отчитал ее, хотя он сам… – Хиромаса уставился в чашечку, не зная, стоит ли ему упоминать собственнический тон по отношению к девушке, сквозивший в словах Такамунэ, и при этом небрежное отношение к Канэске. Он вздохнул. – В общем, он повел себя не так, как подобает почтительному сыну.

– М-м. – Сэймэя, похоже, больше интересовало вино. Он смотрел через двор, наблюдая, как одна из служанок подметает галерею. Размеренный звук шуршащей по половицам метелки был почти зачаровывающим.

– Итак, кто твоя новая приятельница? – поддразнил Хиромаса.

В ответ он получил прохладный взгляд.

– Отоми – личная прислужница дамы Айко, – сухо ответил Сэймэй. – Она из Фучу и служит при этом доме с тех пор, как они приехали сюда. Она изо всех сил старалась дать мне понять, что обладает обширными сведениями о семье, если они нам пригодятся.

Хиромаса сжал губы в нитку, чтобы остановить поток шуток, которые, как он знал, Сэймэй не оценит. Он уткнулся в чашечку с вином и выпил, затем сел, глядя на мирный двор.

Полдень уже миновал, и солнце опускалось все ниже, но жара стояла самая сильная. Волосы на лбу Хиромасы намокли от пота, и он жалел, что не может снять шапочку. Ах, как было бы замечательно лежать в прохладном уюте комнаты и праздно наблюдать, как птицы перелетают с ветки на ветку, и слушать…

Он вздрогнул и сел прямо. Вот чего не хватало. Пения птиц. Стрекотания насекомых. Вообще не было ни звука, кроме шороха метлы и бульканья вина, льющегося в чашки.

– Здесь нет птичьего пения, – сказал он, удивившись, что не замечал этого раньше. Он прислушался, напрягая слух, затем покачал головой. – И никаких насекомых.

Сэймэй замолчал, поднося чашечку к губам.

– По словам Отоми, у дамы Айко есть подозрение, почему отсюда пропали птицы и насекомые.

– И?

Сэймэй выпил, затем сказал:

– Госпожа Айко считает, что Масако – нурэ-онна.

– Э-э… – Благодаря своей дружбе с Сэймэем, Хиромаса слышал о многих существах и демонах – если честно, гораздо больше, чем хотел бы знать, – но это было для него в новинку. Он сделал глоток вина, чтобы промочить горло. – Кто-кто?

– Нурэ-онна, – Сэймэй произнес это так легко, будто говорил о воробье или кузнечике. Он осушил чашку и со стуком поставил ее на энгаву. – Нурэ-онна – это водяная демоница с головой женщины и телом огромной змеи. Они часто переодеваются в человеческую одежду, иногда предстают в облике благообразной старушки, иногда – красивой молодой женщины. Заманивают своих жертв с помощью спеленатого предмета, который, как они утверждают, является младенцем. Нурэ-онна притворяется хворой или будто вот-вот упадет в обморок: «Добрый господин, милостивая госпожа, не подержите ли вы моего ребеночка, или моего внучка, хоть ненадолго?» И жертва с радостью принимает сверток и сдвигает пеленку в сторону, чтобы взглянуть на малыша – только чтобы увидеть там камень. – Глаза Сэймэя блестели. Ему явно нравилась эта история. – Жертва понимает, что ее обманули, и пытается отбросить от себя сверток. Но, увы, он тяжелый, и становится все тяжелее, придавливая своим весом к земле. Жертва не может отпустить его. Камень удерживает жертву неподвижной, и та не может сбежать. Тогда нурэ-онна сбрасывает человеческую личину и предстает в своей змеиной форме – ужасное зрелище. А потом…

Хиромаса наклонился ближе.

– А потом?..

– Своим длинным раздвоенным языком, – Сэймэй сложил руки вместе, положив их на колени, – она выпивает из жертвы всю кровь досуха и оставляет труп на берегу.

– Фу, Сэймэй! Какой ужас! – Хиромаса отшатнулся, пролив немного вина. Он принялся отряхивать забрызганный рукав, радуясь возможности отвлечься и изгнать из головы ужасающие картины, порожденные рассказом Сэймэя. – И Айко действительно верит, что молодая госпожа Масако могла быть одним из тех… существ?

Выражение лица Сэймэя было непроницаемым.

– Отоми призналась, что время от времени шпионила за молодой девушкой. Однажды, судя по всему, она увидела, как Масако поймала и съела стрекозу. В другой раз видели, как она ела сверчка.

Хиромаса преисполнился отвращения. Как можно обвинять эту прекрасную, одинокую молодую женщину в том, что она чудовище! Он ровным голосом сказал:

– Я очень привязан к Айко, но должен сказать – мне совершенно ясно, что это обвинение уходит корнями в обычную ревность. Это история стара, как мир: красивая молодая наложница завоевывает расположение мужа, а жена ей завидует. – Он печально покачал головой. – Это всего лишь гадкие слухи, Сэймэй. Мне жаль, что госпожа Айко так думает, потому что молодая госпожа Масако лишь хочет быть ей другом.

Подняв брови, Сэймэй посмотрел на него.

– Как же тогда объяснить отсутствие птиц и насекомых?

Пытаясь найти логическое объяснение, Хиромаса указал на слугу, который все еще старательно подметал.

– Похоже, в доме Канэске царит исключительная чистота. Несомненно, чище, чем ты содержишь свой дом, Сэймэй, а у тебя есть десятки шикигами, способных удовлетворить любую твою прихоть! Что ж, меньше насекомых – меньше птиц. Вот и ответ. И не о чем беспокоиться.

На губах Сэймэя заиграла легкая улыбка.

– Ну, раз ты так считаешь…

Снова попавшись на подстрекательство, Хиромаса сказал:

– Или, может быть, заклинания того святого человека, которые ты счел недостаточными, в конце концов, послужили своей цели и изгнали насекомых!

– Ах да, глубокоуважаемый Гэндзо, – задумчиво произнес Сэймэй. – Я бы хотел с ним встретиться. Возможно, завтра я отправлюсь к подножию горы Цукуба.

– Я пойду с тобой, – сказал Хиромаса. – Было бы приятно увидеть здесь какие-нибудь сельские окрестности.

И, – ему даже добавлять не было нужды, – было бы хорошо отвлечься от гнетущей траурной обстановки в доме.

***

– Прошу простить за скромное угощение, – сказала Айко, сидя во главе комнаты по своему положению в доме. – Мы все еще связаны необходимостью блюсти траур. Но вам нет нужды поститься вместе с нами. Уважаемый родич и вы, господин Сэймэй, угощайтесь, пожалуйста.

Хиромаса поклонился.

– Мы никоим образом не желали бы быть столь невежливыми. Утрата Наритоки – это и моя утрата. Сэймэй и я будем рады разделить простоту вашей трапезы.

– Красивый жест, – негромко пробормотал Сэймэй, когда они уселись на бамбуковые татами рядом с низкими столиками. – Но я не желаю пить плохое вино, и поэтому… – Он провел широким рукавом над винным кувшином, стоявшим поблизости, прошептал несколько слов, затем откупорил кувшин и налил доверху в чашечку Хиромасы, а затем в свою.

– Ты сама доброта. – Хиромаса попробовал и оценил букет, разумеется, намного превосходивший все вина, что когда-либо бывали в доме Сакамото. Это было важно и помогало смириться с недостатком деликатесов на столе. Он увидел, как служанка поставила перед ним блюдо с простым рисом и кусочками рыбы, приготовленной на пару, и вздохнул.

Сэймэй ел как всегда, изящно и деловито. Такамунэ, напротив, торопливо забрасывал рис в рот, как будто ему не терпелось поскорее уйти. Айко ела мало и много пила, не сводя глаз с сына.

Хиромаса рассеянно ковырялся в угощении, но безмолвное общение между хозяевами увлекало его больше, чем обед. Солнце скользило к горизонту, отбрасывая длинные тени на полированный пол и на расписные ширмы, отодвинутые назад, чтобы освободить побольше места для гостей. Жаровня на энгаве источала аромат аквилярии и сандалового дерева, такой же аромат, что пропитал одежды Айко. За стенами поместья от порывов ветра качались сосны.

– Госпожа Айко, – сказала Сэймэй, прерывая тишину, – Хиромаса сказал мне, что вы выросли здесь, в Хитачи.

Казалось, она удивилась этому замечанию, как и Хиромаса. Взяв веер, она раскрыла его и ответила:

– Да, это так. В свое время мой батюшка служил здесь губернатором. Разумеется, это не его усадьба – мы жили в другом месте, в доме, который я считала очень хорошим, когда была ребенком.

Ее скованность немного отступила, и Айко улыбнулась.

– Батюшка не был столь знатным человеком, как мой дорогой Канэске. Матушка говорила, что он больше крестьянин, чем дворянин, хотя и говорила это с любовью.

Сэймэй кивнул.

– У вас было счастливое детство.

Хиромаса изумленно уставился на него. Случаи, когда Сэймэй вел светские беседы по доброй воле, можно было пересчитать по пальцам одной руки. В такой вот легкой болтовне, принятой в высшем обществе, был искусен сам Хиромаса, а вовсе не Сэймэй!

Айко кивнула, погрузившись в воспоминания.

– Это была чудесная пора. Я плавала по озеру в лодочке, лазала по деревьям, бегала по полям, поднималась на гору Цукуба. Мой батюшка объезжал владения раз в два года и всегда брал меня с собой. Я знаю каждый уголок Хитачи, господин Сэймэй. Я знаю эту землю так близко, как самого любимого друга. – Она вздохнула. – Конечно, я была счастлива выйти замуж, но покинуть дом – это для меня стало настоящим потрясением. Столица… Что ж, вы, без сомнения, сочтете меня чудовищной провинциалкой, но мне совершенно не понравилась Хэйан-кё. Слишком суетно, слишком шумно, слишком много людей, и все они слишком заняты собой.

У Сэймэя вырвался тихий и глубокий смешок.

– Вы будто описываете мои мысли, госпожа Айко. Если бы я мог жить вдали от города, я был бы доволен.

Хиромаса невежливо фыркнул и налил еще вина.

– Ты и так живешь почти в деревне, Сэймэй. До твоего дома там, в северо-восточной части города, ужасно утомительно добираться. – Он повернулся к Айко и Такамунэ. – Среди знати считается большой удачей жить на одной из главных улиц, Судзаку или Шиджё, но, несмотря на свое положение при дворе, Сэймэй упорно не хочет менять свое странное жилище недалеко от того места, где река Камо омывает ветхие стены старого города.

– Звучит чудесно. – Айко опустила веер и искренне улыбнулась Сэймэю. – Я сожалею, что у меня не было возможности поближе узнать столицу. Возможно, если бы я увидела такой дом, как ваш, я бы с большей любовью вспоминала о своем пребывании там. – Слегка покраснев, она повернулась к Хиромасе. – Я вовсе не имела намерения показаться грубой по отношению к вашей семье, мой господин. На самом деле, ваша матушка была очень любезна и добра и всегда помогала мне чистосердечным советом. У меня нет ничего, кроме благодарности к ней, и только самые теплые воспоминания.

– Не стоит, – Хиромаса прервал ее жестом, – матушке нравилось ваше общество. Она не раз говорила: как жаль, что вас и господина Канэске послали обратно в провинцию. Но… – Осознав, что совершил промах, он бросил взгляд на Сэймэя и прикусил язык.

– Нет нужды скрывать правду от вашего друга. Это известно всем. – Айко резко закрыла веер. – Мой муж допустил политическую ошибку. Его объявили следующим дайкеммоцу^[1], но в отместку за ряд замечаний о новой дочери императора, ошибочно приписанных мужу, он был назначен на прежнюю должность моего батюшки, должность губернатора Хитачи.

Хотя во время того унизительного происшествия он был еще юношей, Хиромаса помнил это ясно. Среди придворной аристократии слухи разлетелись быстро, и госпожа Айко снова стала объектом насмешек. Канэске рвал и метал, заявляя о своей невиновности, но он тоже был провинциалом, а значит, с ним никто не считался. В ту ночь они спешно уехали из столицы, предоставив матери Хиромасы заняться упаковкой остальных вещей и их отправкой.

Сэймэй сделал глоток вина. Его лицо было безмятежным.

– Вы, должно быть, были счастливы вернуться домой.

Айко печально улыбнулась.

– Я была в восторге. Но Канэске нет. По крайней мере, сначала. Вскоре он осознал, что очарование столицы преходяще и что здесь, в Фучу, в Хитачи, у нашей жизни есть смысл и цель. Вскоре и он полюбил эту землю, которая меня вскормила.

Такамунэ, сидящий на татами напротив, беспокойно ерзал. Его чаша для риса опустела, и он подливал себе еще вина. Щеки у него покраснели, уголки рта недовольно опустились, а в линии плеч сквозило раздражение.

– А я почти не помню столицу, – с горечью сказал он. – О, я помню вас, Хиромаса – как вы играли со мной в мяч, – но все остальное словно тает в тумане. Высокие здания, красные колонны, широкие проспекты, заполненные пылью и запряженными волами. Мне не разрешали гулять по городу в одиночку. – Он все крепче сжал в пальцах чашечку с вином. – Как бы я хотел снова увидеть Хэйан-кё! На этот раз мужчиной, а не ребенком. Вы бы показали мне окрестности, не так ли, Хиромаса? Я мог бы сопровождать вас на пирах и на охоте. Я бы хотел увидеть рынок, и отведать столичного вина, и…

Опасаясь, что молодой человек скажет что-нибудь неуместное, Хиромаса громко сказал:

– Вы можете приехать и остановиться у меня в любое время, когда пожелаете.

– Очень любезно с вашей стороны. Как и следовало ожидать от человека столь благородного происхождения. – Такамунэ осушил чашечку и осторожно поставил ее на низкий столик. Он поднял глаза и оглядел комнату. – Масако тоже должна поехать со мной. Я настаиваю на этом.

Айко фыркнула.

– Не думаю, что это будет уместно.

– Ей обязательно понравится! – бросил вызов матери Такамунэ. – Я куплю ей собственную повозку для волов и украшу ее лучшей камкой. Я отведу ее на рынок и одену в шелка. У нее будут служанки, компаньонки и поэты, которые будут восхвалять ее достоинства. Как она будет счастлива! И лишь я буду тем, кто заставит ее улыбнуться. Именно я, матушка!

В комнате воцарилась каменная тишина. Хиромаса уставился в свою полупустую чашу для риса. Сэймэй сидел совершенно прямо, сложив руки на коленях.

Молчание длилось, натянутое до предела, и Айко не выдержала первой. Бледнея от гнева, она выдернула бумажные фуды, засунутые в рукава ее одежд, и начала рвать одну из них.

– Эта семья, этот дом прокляты с тех пор, как здесь появилась Масако, – она произнесла это имя, будто от него воняло тухлятиной. – Беды и злосчастья преследуют нас на каждом шагу. Молоко сворачивается, зерно портится, овощи чахнут. Вино превосходного качества из столицы превратилось в уксус. Птицы и насекомые исчезли, и что стало с моей кошкой?

Такамунэ испустил преувеличенно тяжелый вздох и закатил глаза.

– Я же говорил вам, матушка, ваша кошка просто сбежала.

– Она не сбежала! – На щеках Айко вспыхнули красные пятна. – Отоми нашла ее около месяца назад. Ее убили – задушили! – и подбросили под мою энгаву. Я смолчала, так как знала, что любой признак моего горя принесет радость Масако. Но затем она добралась до Наритоки. Она убила твоего брата своим ядом, и теперь твой отец умирает от той же болезни. Почему ты не видишь этого, сын? – увещевала она молодого человека, и слезы потекли по ее лицу. – Дитя мое, взгляни же! Посмотри за пределы того, что лежит на поверхности, и ты увидишь ее такой, какая она есть на самом деле – мерзкое чудовище, стремящееся уничтожить нашу семью!

– Нет, матушка! Я больше не хочу слышать ваш ревнивый бред! – Такамунэ так резко вскочил на ноги, что опрокинул столик, и его чаша покатилась по полу. – Масако невинна и прекрасна! Она не заслуживает такой клеветы с вашей стороны. Я этого не потерплю, вы слышите меня? Вы больше никогда не заговорите о ней, а если заговорите, то только с должным уважением!

Сэймэй с интересом следил за его гневной вспышкой, но Хиромаса заерзал, смущенный этой неприятной картиной. Он попытался было сменить тему, но его неуверенный вопрос о художнике, который расписал ширмы, был оставлен без внимания.

Теперь и Айко поднялась на ноги. Она смотрела на своего сына сверху вниз, и от нее исходила холодная ярость.

– Я буду говорить о ней так, как захочу! Как смеешь ты думать, что знаешь лучше меня? Ты ничего не знаешь о женщинах!

Такамунэ сорвал с головы шапочку и швырнул ее через всю комнату. Волосы рассыпались по плечам; от волнения он казался еще больше растрепанным.

– Я знаю достаточно! О, без сомнения, вы хотите, чтобы я жил как монах, но я уже много лет как стал мужчиной. Не то, что Наритоки, мой невинный младший брат! Он был слишком робок, чтобы даже улыбнуться девушке. Но не я! Я знаю женщин, матушка. Я их очень хорошо знаю!

Из глаз Айко хлынули слезы.

– И ты смеешь говорить о своем брате теми же устами, которыми бесчестишь себя! Что подумает наш дорогой родственник, слыша, как мы кричим друг на друга, как рыбные торговки? Но он же член семьи, так пусть он слышит!

Такамунэ бросил дикий взгляд на Хиромасу.

– Да, пусть он услышит и сам решит, кто из нас прав!

Хиромаса отпрянул. Это был состязание, которое он совершенно не хотел судить.

– Тогда скажи правду, – закричала Айко, вытягивая руку и указывая на сына веером. – Ты же жаждешь Масако. Разве так должен вести себя почтительный сын? Ты возлег с ней, не так ли? Ребенок, которого она носит – от моего господина или от тебя? – Ее рука упала, но подбородок был властно задран. – Ответь же, ёкай тебя раздери!

Казалось, что боевой настрой Такамунэ иссяк. Покрасневший и несчастный, он рухнул на место и закрыл лицо руками.

– Я не знаю. Правда, дядюшка, – обратился он к Хиромасе через растопыренные пальцы, – я не знаю, мой это ребенок или нет. Он вполне может быть моим. Я хочу, чтобы он был моим. Сильный сын, красивая дочь – мне неважно. Если батюшка умрет, я объявлю ребенка своим и женюсь на Масако.

Айко прижала руку к груди, и ее лицо побелело.

– Что?!

– Я сделаю это! – боевой дух вернулся к Такамунэ. Сжав кулаки, он зарычал на мать: – Я люблю ее, и она любит меня! Нам суждено быть вместе!

Айко издала вопль ярости и, дрожа, шагнула к сыну.

– Никогда! Я запрещаю! Я брошу эту тварь обратно в море, как с корабля сбрасывают лишний груз!

Такамуне снова вскочил на ноги.

– Матушка, предупреждаю вас…

Хиромаса схватил Сэймэя за рукав.

– Сделай что-нибудь.

Сэймэй приподнял брови.

– Это твои родственники.

– Вот почему я не хочу, чтобы они страдали! Особенно причиняя страдания друг другу!

– М-м. – Не обращая внимания на срочность просьбы, Сэймэй неспешно расправил рукав, за который потянул Хиромаса. Затем он выпил еще вина, поднял руки и что-то тихо и быстро пропел.

Его заклинание подействовало мгновенно. И Айко, и Такамунэ внезапно умолкли посреди перебранки, их рты были открыты, но не издавали ни звука. Двигаясь плавно и грациозно, как танцоры, исполняющие танец госэчи, мать и сын вернулись на свои места и сели.

Сэймэй опустил руки. Придав лицу заинтересованное выражение, он спросил, как будто весь этот неприятный спор был лишь дурным сном:

– Вы упомянули о том, что господин Канэске объезжал провинцию. Плодородна ли земля в окрестностях?

Хиромаса уставился на него. Сначала светская беседа, теперь вопрос о сельском хозяйстве. Что Сэймэй задумал?

Айко выглядела немного сбитой с толку, затем она опомнилась после действия заклинания и вежливо улыбнулась.

– Земля очень хороша. Хитачи – богатая провинция, обильная и рисовыми урожаями, и рыбой.

Такамунэ фыркнул.

– Матушка говорит слишком осмотрительно. Но что женщины понимают в управлении землями! Батюшка со всей серьезностью относится к своей должности губернатора. Он объехал весь край, чтобы лично оценить качество пахотных земель и при необходимости изменить размер подати. – Молодой человек нацепил благочестивую улыбку. – В некоторых местах батюшка даже смог облегчить бремя простого народа. Он увидел заброшенные поля, и ему сказали, что почва слишком плоха для урожая. Он выкупил эту землю у сельских жителей из собственных средств и превратил ее в рисовые поля, приносящие немалый доход.

Айко выпрямилась, ее ноздри раздулись, рот сжался.

Такамуне взглянул на нее и опустил глаза.

– Некоторые старики утверждали, что эта земля была предназначена для наделов сельских жителей во время Великой реформы, чтобы они могли иметь средства к существованию, но она так и оставалась заброшенной. Никто не возделывал ее. Поэтому жители деревни были рады получить специи и шелка, которые мой отец дал им в обмен на поля.

Сэймэй повертел в руках свою чашечку с вином.

– А где находятся эти поля?

– В разных местах, – небрежно ответил Такамунэ, словно этот вопрос ему наскучил, – но наиболее прибыльными являются Кашима, Намэгата и Мацуока.

Айко вздрогнула. Она тщательно скрыла это, раскрыв веер и изучая надпись на нем, но Хиромаса заметил, и Сэймэй тоже.

– Похоже, вы сильно переживаете по этому поводу, госпожа, – совершенно обыденным тоном произнес мягко и негромко Сэймэй.

Улыбка Айко была кристально чиста.

– Нисколько. Как говорит мой сын, женщины ничего не смыслят в управлении землями. Мой муж делал то, что он считал лучшим.

Возможно, ему показалось, но Хиромаса был уверен, что Айко сделала небольшой акцент на слове «он». Нахмурившись, он посмотрел на Сэймэя, но лицо друга было таким же пустым, как лист бумаги мичиноку.

– На этой ноте, – Айко снова явила образ учтивой хозяйки, – я желаю вам, господа, хорошего вечера. Слуги принесут еще вина. Я предлагаю вам перейти на западную энгаву; на закате оттуда открываются самые великолепные виды.

Все поднялись вместе с ней. Такамунэ пробормотал извинения и заторопился прочь с почти неприличной поспешностью. Несомненно, он хотел провести еще немного времени с Масако, но Хиромаса был огорчен. Он хотел бы поделиться с ним своими воспоминаниями о тех временах, когда Такамунэ был еще ребенком, о невинных развлечениях, которым они предавались – не только забавы с мячом, но и игра в каи-авасэ^[2], уроки стрельбы из лука и первые шаги в фехтовании с затупленными палками вместо мечей.

Наверное, такие воспоминания не порадовали бы того, кто был так болезненно горделив. Взяв с собой чашечку с вином, Хиромаса вздохнул и направился к двери.

Айко заступила ему дорогу и встала перед ним, подняв руку, чтобы удержать. Она откинула голову, и ее взгляд устремился мимо него, туда, где неподалеку стоял Сэймэй. Убедившись, что он не может слышать их разговор, она пристально посмотрела на Хиромасу и сказала:

– Прошу прощения за безобразную ссору, свидетелем которой вы поневоле стали. Когда речь заходит об этой женщине, никто из нас не может держать себя в руках. О, Хиромаса, я уверена, что Масако – проклятье нашей семьи! Иначе как еще можно объяснить наши беды?

Сэймэй бесшумно подошел к ним.

– Я могу дать вам объяснение. – Он вытянул одну из фуд, выглядывающих из рукава ее одежд. – Но вам оно, скорее всего, не понравится.

Пораженная Айко уставилась на него. Затем краска залила ее лицо, грудь вздымалась, словно было оскорблено ее достоинство. Повернувшись к нему спиной, она пожелала Хиромасе доброй ночи и удалилась, не сказав Сэймэю ни слова.

Они смотрели, как она уходит, пока служанка не раскрыла ширму.

– Сэймэй. Это было невежливо, – раздраженно вздохнул Хиромаса.

– Разве? – казалось, Сэймэя заинтересовала фуда с заклинанием, которую он держал, поворачивая так и сяк, чтобы багряное сияние заката освещало начертанные символы. – Я бы сказал, что это было необходимо.

Он сложил фуду и спрятал за отворот каригину. Подняв голову, взглянул на друга со странным блеском в глазах:

– Хиромаса, мне нужна твоя помощь.

Обрадованный просьбой, столь редкой и потому вдвойне ценной, Хиромаса стряхнул с себя неприятный осадок от вечера и просиял:

– Все, что угодно, Сэймэй. Просто скажи, что тебе нужно.

***

– Работа для дурака, – ворчал Хиромаса, обращаясь к ушам своего коня. Уши сочувственно дернулись. – Вот что это такое. Работа для дурака, а стало быть, дурак – это я.

Он поерзал в седле, расслабляя спину. Как он жаждал приятного купания в горячей ванне! Даже соленые воды озера Касумигаура выглядели привлекательно. Хиромаса был весь липкий от жары, по мокрым волосам стекал пот, а изысканные придворные шелка безвольно повисли. Да, как хорошо было бы окунуться в воду и ощутить ее прохладные объятия. Даже если придется продираться через всю эту покрытую солью грязь и камыши, оно того стоит.

– И после всего путешествия, которое я совершил, Сэймэй просит меня провести еще восемь, девять, может быть, даже десять часов в седле. И для чего? – Хиромаса погладил гладкую атласную шею своего скакуна, понимая, что именно конь трудился в этой поездке больше всего. – Он хотел, чтобы я проверил, открыты ли двери святилища в Намэгате! Что это за поручение, я спрашиваю? Раньше он просил меня сражаться с демонами, спасать наследных принцев и отправляться в царство богов, но это? Работа для дурака, иначе и не скажешь! Ну, в самом деле, проверить двери святилища! Интересно, почему мы не могли сделать крюк по дороге в Фучу и проверить сразу? Бьюсь об заклад, он не скажет. Разве только, если я ласково его попрошу. Но…

Хиромаса вздохнул. Тропа казалась еще более неровной, чем накануне, когда они проезжали по ней, и конь будто был полон решимости не пропускать ни одной колеи и выбоины по пути. Возможно, конь мстил. Несомненно, он ожидал - как, очевидно, предполагал и Сэймэй, - что они с Хиромасой переночуют в Намэгате и вернутся в Фучу на следующий день.

Но Хиромаса не собирался тратить время попусту. В доме его родственника творилось что-то неладное, и если Сэймэй собирался раскрыть эту тайну, ему понадобится помощь Хиромасы. И кстати, судя по всему, поездка в Намэгату, чтобы проверить святилище, была единственной помощью от Хиромасы, в которой нуждался Сэймэй, но что, если это была не искренняя просьба о помощи, а способ убрать Хиромасу с дороги?

Хотя… Хиромаса задумчиво нахмурился. Зачем Сэймэю отсылать его прочь? Возможно ли, что в Фучу действительно таилась настоящая опасность? Может быть, Сэймэй послал его прочь, чтобы обезопасить? Но Сакамото были его семьей! Если им угрожает опасность, он должен встать на борьбу с ней вместе с ними, вместе с Сэймэем, готовый победить.

Он сел немного прямее и подтолкнул лошадь пятками, радуясь, что обсудил этот вопрос с самим собой. Напевая какую-то мелодию, он разглядывал окружающий пейзаж. Возможно, дело было лишь во времени суток и в освещении, но цвета казались ярче, а очертания предметов – резче, чем накануне, когда они ехали этим же путем. Он расслабленно взирал на спокойную гладь озера, а затем почувствовал, как у него отвисает челюсть.

Там, за камышами, опоясывающими берега, купалась женщина. Купалась обнаженной, и когда она резвилась, ее длинные темные волосы плавали по воде позади нее. Хотя Хиромаса был слишком далеко, чтобы разглядеть какие-либо подробности, но он был уверен, что женщина красива. Ее фигура была стройной и гибкой, женщина двигалась как рыба, то глубоко ныряя, то поднимаясь на поверхность. Он увидел, как ее зубы блеснули в радостной улыбке и почувствовал, что улыбается в ответ.

А затем и она увидела его.

Вместо того чтобы закричать и погрузиться в воду, благопристойно скрывая свою наготу, она начала подниматься из воды, пристально глядя на него. Даже через разделяющее их расстояние он чувствовал ее любопытство. Женщина встряхнула головой, взметнув мокрые локоны, и помахала ему рукой, окликнув на языке, которого Хиромаса не узнал.

Может, ему стоит присоединиться к ней? Снять с себя роскошные шелка, пробраться, спотыкаясь, по колючим камышам и топкой грязи, и войти к ней в озеро, резвясь в прохладной воде. Может быть…

Его конь захрапел и взвизгнул.

Хиромаса отвел взгляд от женщины, чтобы посмотреть, что же так встревожило животное. Справа сквозь лес двигалось что-то огромное и темное. Оно не издавало ни звука, но деревья тряслись и раскачивались, будто дул сильный ветер, и казалось, что дрожит земля.

Он остановил коня и с колотящимся в горле сердцем стал ждать, слыша стук пульса в ушах. Он смотрел на лес, ожидая появления чудовища, но ничего не произошло. Деревья перестали раскачиваться, земля замерла. Снова запели птицы.

Хиромаса выдохнул, сбрасывая напряжение. Он еще раз похлопал коня по шее и послал его вперед. Оттянув ворот нижних шелков от шеи, он снова подумал о ванне и купании. Его взгляд скользнул обратно к озеру, туда, где он увидел женщину.

Но она пропала.

На этот раз он вздохнул с разочарованием. Как бы он ни всматривался, заметить ее не удавалось. Поверхность озера оставалась безмятежной, и на берегу женщины тоже не было видно. Она просто исчезла.

Остальная часть его пути прошла без приключений.

Подъезжая к Фучу, он увидел молодого человека, сидящего на камне у обочины дороги. Хиромаса поздоровался с ним, и мужчина поднял руку в ответ. Обычное, ничем не примечательное событие, и все же Хиромаса поймал себя на том, что оборачивается в седле, чтобы еще раз взглянуть на незнакомца. Молодой человек был красив и одет весьма эксцентрично даже для провинции. Но когда Хиромаса обернулся, молодой человек исчез так же бесследно, как и женщина в озере.

Хиромаса пожал плечами и продолжил путь.

Сэймэй встретил его у городских ворот – вышел из тени и положил руку коню на нос. Животное опустило голову, ткнувшись Сэймэю в рукав, и было вознаграждено угощением. Хиромаса на мгновение позавидовал своему коню, но затем Сэймэй улыбнулся ему, и сердце Хиромасы воспарило.

– Ты ждал меня.

– Ждал.

Когда Хиромаса спешивался, Сэймэй придержал поводья. Хиромаса поморщился – у него дрожали ноги и болела спина. Как раз, когда он собрался описать в красках суровые тяготы, которые пришлось вынести в пути, он заметил монаха в грубом пеньковом одеянии, стоящего неподалеку. Тот явно ожидал, когда они окончат взаимные приветствия.

У монаха была аккуратно выбритая голова, но при этом длинная и спутанная седая борода, а брови, тоже сильно побитые сединой, росли густо и неопрятно. Края рукавов были изорваны, однако он был обут в дзори хорошего качества. Ощутив на себе внимание Хиромасы, монах коротко поклонился.

– Ах, да, – сказал Сэймэй с едва заметным оттенком пренебрежения, – это Гэндзо. Почтенный Гэндзо, познакомьтесь – господин Минамото-но Хиромаса.

– Мой господин. – Монах снова поклонился, на этот раз глубже, и шагнул вперед. Его лицо было морщинистым и очень загорелым, глаза блестели, взгляд бегал.

– Вы тот самый монах, что начертал заклинания для дома Сакамото, – сказал уже более прохладно Хиромаса, уловив намек Сэймэя.

– Для меня было честью служить даме Айко в течение многих лет. – Гэндзо гордо выпрямил спину. – Я был духовным наставником ее уважаемых родителей и обучал даму Айко сутрам, когда та была еще ребенком. И хотя я был рад, что она удачно вышла замуж, я упал духом, когда она уехала в столицу. Но потом она вернулась, и люди Хитачи возрадовались. Дама Айко – истинная дщерь нашей провинции.

Хиромаса склонил голову.

– Ваша преданность делает вам честь.

– М-м, – произнес Сэймэй. – Что ж, Хиромаса, каков результат твоих усилий? Двери святилища в Намэгате были открыты? Что ты видел?

– Да ничего, – ответил Хиромаса. – Святилище пусто, двери нараспашку. Даже ни одного священника, кто бы присматривал за храмом. А вообще я удивлен, что ты, Сэймэй, вздумал гонять меня туда и обратно по такому дурацкому поручению! Что я, по-твоему, должен был увидеть?

– А! Подожди немного. – Сэймэй издал успокаивающий звук и провел рукой по глазам Хиромасы.

Свет чуть потускнел, и мир вокруг показался менее ярким и четким, чем мгновение назад. Хиромаса отпихнул Сэймэя и быстро заморгал, пока все не улеглось и не стало так, как должно быть. Хиромаса на всякий случай еще и потер глаза, а затем подозрительно посмотрел на друга.

– Что ты сделал?

– Я на время дал тебе возможность видеть ками. Теперь, когда ты вернулся ко мне, эта способность тебе больше не нужна, поэтому я вернул тебе обычное зрение.

Хиромаса уставился на него. В голове металась сотня мыслей, разум наводнили образы.

– Тогда... женщина, плавающая в озере, огромное безмолвное существо среди деревьев, молодой человек на камне…

– Все они боги. Да. – Сэймэй выглядел совершенно спокойным.

– Но… – нахмурился Хиромаса, и по его спине пробежали тревожные мурашки, – в самом святилище я богов не видел.

– Именно.

– Сэймэй! Это означает…

– Что ками там больше не обретаются, – терпеливо ответил Сэймэй. – Да. Вот в чем беда.

Тревога переросла в предчувствие чего-то очень нехорошего.

– Каких же ками почитали в Намэгате?

– Ято-но ками, – с самым несчастным видом заговорил Гэндзо. – Это божества-змеи.

– Змеи, – повторил Хиромаса, и его тело заледенело. Прислужница дамы Айко утверждала, что Масако – нурэ-онна. Что, если она как раз и была одной из этих божеств-змей? По самой природе своего имени, Боги Ночного Меча, эти ками уже казались опасными.

– Столетия назад они жили на рисовых полях рядом с управой в Намэгате. – Гэндзо заломил руки. – Они считали эту землю своим священным уделом и очень гневались, когда люди пытались ее обрабатывать. В своем змеином воплощении они бывали очень злобными. Ничто не доставляло им большего удовольствия, чем уничтожать целые семьи болезнями и мором.

Хиромаса вздрогнул и бросил взгляд на Сэймэя. Тот кивнул.

– Они неистовствовали по всей округе, разоряя и опустошая ее, – продолжал Гэндзо. – Затем, однажды, во время правления императора Кэйтая, человек по имени Яхадзу-но Матачи пошел навстречу Ято-но ками. Он построил святилище для змей и пообещал найти священника, который всегда будет совершать для них богослужения. Ками согласились поселиться в святилище и в обмен на это позволили Матачи и его людям обрабатывать рисовые поля.

Старый монах сцепил руки, чтобы они не дрожали.

– На протяжении многих веков договор между людьми и ками строго соблюдался. Божества-змеи оставались в своем святилище, его двери были закрыты за исключением дней празднования и поклонения, и священник всегда нес службу, заботясь о ками. Но сейчас…

– Договор нарушен, – тихо произнес Сэймэй. – Но кем?

Гэндзо склонил голову и начал раскачиваться взад и вперед.

– Это все моя вина. Простите меня! Она пришла ко мне с просьбой о помощи, и я охотно ее оказал. Я не знал, что она была в святилище. Я бы никогда не согласился, если бы знал. – Он застонал, и слезы раскаяния потекли по его морщинистому лицу. Он с мольбой воздел руки к небу. – Но я недостаточно силен, чтобы бороться с ками!

Хиромаса посмотрел сначала на одного, потом на другого, и дурное предчувствие превратилось в предчувствие непоправимой беды.

– Она?

– Дама Айко. – Лицо Сэймэя стало очень серьезным. – Стремясь к справедливости, она навлекла бедствие на свою семью.

***

Доносящиеся из поместья крики были слышны даже за оградой.

Хиромаса, ведя свою лошадь, взглянул на Сэймэя и Гэндзо, а затем ускорил шаг.

– Нам следует поторопиться.

Сэймэй со сведенными к переносице бровями выглядел очень мрачным. Монах в развевающихся одеждах, со сморщенным от тревоги и страха лицом спешил следом за ним.

Стоило Хиромасе толкнуть створки ворот, как они распахнулись. Они не были заперты, и ни один слуга не ждал на входе, чтобы поприветствовать гостей. Казалось, что почти все слуги собрались перед главным залом. Они стояли, заглядывая внутрь, как будто могли что-то разглядеть в затемненном помещении, и в потрясении и ужасе перешептывались друг с другом.

Хиромаса привязал своего коня к ближайшему столбу. Вместе с Сэймэем он подошел к главному залу, скрипя сапогами по засыпанному гравием двору. Несколько слуг обернулись, но никто не сдвинулся с места – все были слишком захвачены разворачивающейся перед ними драмой.

– Господа, вы вернулись как нельзя более кстати, – сообщил садовник Джюбэй с пылающим от жадного возбуждения лицом. – Госпожа Айко выгнала Масако из дома, и молодой господин Такамунэ просто в ярости!

– По-твоему, это называется «кстати»? – свысока посмотрел на слугу Хиромаса. – В каком же смысле?

Джюбэй ухмыльнулся.

– Вы родственник хозяина и благородный господин из столицы. Разве вы не должны высказать свое веское слово о том, что происходит?

– Я уверен, что дама Айко делает то, что считает правильным. – Ответ даже для него самого прозвучал малодушно, и Хиромасе стало стыдно. Да, демоны подери, ему понравилась Масако с ее невинным смехом, красивым личиком и простотой. Изгнать ее, когда она вот-вот может родить, было слишком жестоко. А что, если отцом ребенка, которого она носит, все-таки был Канэске? Как главная жена, Айко была обязана позаботиться обо всех потомках своего мужа. А если это был ребенок Такамунэ, то она стала бы его бабушкой. Несомненно, женщина, которую он знал, блистательная, уверенная в себе молодая мать семейства, которая так восторгала его в юности, не могла оказаться настолько бессердечной, чтобы отвергнуть своего собственного внука!

В зале раздался грохот. Хиромаса шагнул вперед, но Сэймэй придержал его.

– Подожди.

– Но что, если…

– Подожди, – Сэймэй поднял руку, его глаза сосредоточенно заблестели.

Хиромаса бросил мучительный взгляд в сторону зала. Его родственники были там, кричали и бранились, оскорбляли и ранили чувства друг друга. Он должен был что-то сделать. Пока его родственник лежал больным, старшим мужчиной семьи был Хиромаса. Садовник был прав – время было самое подходящее. Он должен войти внутрь и призвать Айко и Такамунэ к порядку. Он должен сесть с ними и помочь им отыскать приемлемое для всех решение. Должен…

По толпе слуг пробежало волнение. По полу загрохотали шаги. Одна из расписных ширм скользнула в сторону. Такамунэ выбежал на энгаву и замер, по-видимому, сбитый с толку видом челяди, уставившейся на него. Его губы беззвучно шевелились, лицо исказилось от ярости. Он весь дрожал от переполнявших его чувств, не находящих выхода. С болезненной надеждой он вглядывался в обращенные к нему лица, выискивая кого-то. Потом в отчаянии покачал головой.

– Масако! – закричал он, шагнув к краю энгавы. – Масако!

– Сколько еще раз тебе повторить? Она ушла. Я вышвырнула ее. – Айко вышла на энгаву, и от шелков ее изящных траурных белых одежд веяло невозмутимостью. Пока она шла, красный нижний слой шелка вспыхивал как предупреждение. Она была без веера, с распущенными волосами. Фуды, приколотые к ее платью и темным блестящим волосам, колыхались и вились вокруг ее лица.

Такамунэ развернулся и сжал кулаки. Он слегка пригнулся, напрягая мускулы, будто в мыслях представлял, как бросается на мать и душит ее.

– Вы делаете это, чтобы наказать меня! Вы не победите, матушка. Я уйду отсюда и найду Масако. Я обыщу всю страну вдоль и поперек, пока не найду ее, а затем возьму ее в жены. Да, я сделаю это! Я попрошу у батюшки прощения и скажу ему, что не могу жить без нее. Он поймет. Он захочет, чтобы я был счастлив. В отличие от вас. Вы причина всех моих страданий!

Айко покачала головой, на накрашенных губах появилась гримаска.

– Даже сейчас ты ведешь себя как ребенок. Разве ты не видишь, я сделала это ради тебя? Ты не готов стать отцом. Принадлежит ли ребенок Масако тебе, твоему отцу или вообще другому мужчине – определить невозможно. Я видела, как она смотрела на некоторых слуг похотливыми глазами. Ты думаешь, ты и твой отец единственные, кто пашет эту борозду?

– Вы навлекаете на себя позор, – Такамунэ повернул к ней холодное лицо, но по его дрожащим губам было ясно, что ее насмешки достигли цели. – Вы обезумели от ревности и не знаете, что творите. Как только батюшка поправится, я посоветую ему отослать вас в монастырь, где вы больше не сможете никому причинить вреда.

– Вреда?! – рассмеялась Айко. – Сын мой, открой же глаза! Масако – демон, и она поймала тебя в ловушку! Если ты продолжишь упорствовать в своей вере в то, что любишь ее, если отправишься искать ее, она убьет тебя. – Холодное безразличие на ее лице уступило место страсти. Она пересекла энгаву, потянувшись к Такамунэ. – Прошу тебя, забудь ее. Она ничто. Ее ребенок не имеет значения. Поверь, я делаю это для твоего же блага.

Такамунэ с возмущенным возгласом оттолкнул ее.

– Поверить вам? Женщине, отвергнувшей дружбу невинной девушки? Той, кто видит демона за чистой улыбкой? Женщине, которая может безжалостно изгнать другую женщину, когда та готова вот-вот родить? Стыдитесь, матушка! Ребенок может быть вашим внуком. Воистину, вы чудовище!

– Вы правы, – вдруг заговорил Сэймэй.

Наступила тишина, из-за отсутствия пения птиц и насекомых близкая к мертвой. Слуги повернулись и уставились на него, побледневшие от потрясения. У Такамунэ отвисла челюсть. И только дама Айко не дрогнула, стоя прямо с высоко поднятой головой и странным вызовом в глазах.

– Что вы сказали? – Голос Такамунэ был не громче шепота, и ему пришлось повторить.

– Я сказал, что вы правы. – Сэймэй пробился сквозь собравшихся слуг и поднялся по ступеням на энгаву. Подол его каригину скользил по полированным половицам, издавая едва слышный шелест. Он прошел мимо Такамунэ и остановился перед Айко, встретив ее пристальный взгляд. – Ваша мать – чудовище.

Она долго изучала его, затем презрительно фыркнула.

– Да как вы смеете!

Улыбка Сэймэя была вежливой, но за ней таилась сталь.

– О, я смею, госпожа Айко. – Он перекинул рукав на руку. – Я разговаривал с Гэндзо. Он боится за вас, госпожа.

– Гэндзо? – по лицу ее пробежала тень тревоги; она посмотрела на собравшуюся толпу и, увидев монаха, замерла.

Хиромаса подошел ближе к Гэндзо. Старик тихо плакал, слезы текли по лицу, блестя в потемневшей мокрой бороде. Он вытер лицо, прикоснувшись пальцами ко лбу.

– Прошу простить меня, госпожа. Я подвел вас. Я не знал… не понимал…

Слуги в замешательстве оборачивались друг на друга.

Такамунэ покачал головой.

– Чего он не понимал? Хиромаса, вы знаете, о чем он? И господин Сэймэй, что вы имеете в виду под этими дикими обвинениями? – Он почти топнул ногой. – Я требую объяснений, что происходит!

Сэймэй уважительно склонил голову.

– Госпожа, – сказал он и протянул руку. Коснулся лица Айко. Нежно очертил пальцами линию ее щеки от подбородка.

Хиромаса шагнул вперед.

– Сэймэй!

Одновременно с ним Такамунэ возмущенно воскликнул:

– Что вы себе позволяете! Это же моя мать!

Айко стояла неподвижно, не сводя с Сэймэя глаз. Легкая улыбка заиграла на ее губах.

Сэймэй поднес свободную руку ко рту и пробормотал несколько слов. Его правая рука скользнула Айко за ухо. Он выглядел как любовник, запускающий пальцы в пахнущие благовониями волосы своей дамы.

Потрясенный откровенностью этого жеста, Хиромаса набрал в грудь воздуха, чтобы снова призвать друга к соблюдению приличий. Но вместо этого выдохнул, раскрыв от изумления рот, когда Сэймэй снял лицо Айко – само ее лицо – с головы, будто оно было обычной маской.

Слуги закричали. Некоторые завизжали. Такамунэ замер от ужаса. У Хиромасы закружилась голова, перед глазами все поплыло, а когда зрение прояснилось, ему явилось ужасающее зрелище.

Сэймэй осторожно держал лицо Айко в руке. Передняя часть черепа Айко была открыта, и внутри, как в гнезде, свивался ком шипящих, клубящихся змей.

– Ято-но ками! – прошептал Гэндзо и упал на колени.

Такамунэ издал сдавленный крик и побежал к Айко.

– Матушка!

Змеи начали подниматься из черепа, некоторые зашипели, их челюсти широко раскрылись, показались блестящие клыки. Другие раскачивались взад и вперед, их языки трепетали. У них были черные, как обсидиан, глаза, тела в зеленых и коричневых полосках, а чешуйчатые животы были желтыми, как высохшая трава. Они извивались без остановки, и это производило ужасный контраст с неподвижностью тела Айко. Аромат аквилярии и сандалового дерева исчез, перебитый запахом иссушенной земли и храмовых благовоний, разлагающейся плоти и холодного горя.

Сэймэй протянул руку, не давая Такамунэ приблизиться. Он смотрел на змей, словно пытаясь заглянуть каждой из них в глаза, а затем начал говорить с ними.

Хиромаса схватился за меч. Ладонь на рукояти сразу вспотела, а сердце заколотилось о ребра. Он начал приближаться к энгаве, заставляя себя ступать медленно и спокойно. Никаких резких движений. Никаких признаков угрозы. По его лицу струился пот. Соленая влага обжигала губы в том месте, где он, должно быть, от испуга прикусил их раньше.

Он не мог понять, что говорит Сэймэй. Древний язык, давно забытый всеми кроме заклинателей Оммё-до. Даже Гэндзо, слушая его, нахмурился. Или, может быть, Сэймэй говорил на языке змей. Такое было вполне возможно; ребенок лисицы должен уметь разговаривать с другими дикими существами.

Ято-но ками скручивались и извивались, но, похоже, прислушивались к словам Сэймэя. Когда Сэймэй подошел еще ближе, так близко к Айко, что змеи оказались на расстоянии ширины пальца от него, Хиромаса затаил дыхание. Их рты раскрылись, блестя клыками, с которых капал яд. Они могли наброситься и укусить в любой момент, и тогда Хиромасе придется смотреть, как Сэймэй умирает.

Змеи были богами. Оммёджи, каким бы умудренным и могущественным он ни был, не мог надеяться победить их.

– Умер! Он умер!

Хиромаса, вздрогнув, обернулся на неистовый крик. Сбежав по ступенькам в дальнем конце двора, к ним спешила женщина. Он узнал Отоми, личную прислужницу дамы Айко.

– Жизнь покинула хозяина! – вопила Отоми, вознося руки к небу. – Господин Канэске умер!

Тело Айко рухнуло. Ее лицо исчезло из руки Сэймэя, а одежда упала на пол грудой белого и красного тряпья. Из складок шелка выползли десятки змей и заскользили по энгаве.

Сэймэй преградил им путь.

Хиромаса промчался по ступенькам, перескакивая через одну. Он попытался схватить Сэймэя и оттащить его с дороги в безопасное место, но Сэймэй увернулся от его хватки. Когда змеи стали расползаться, подняв головы и шипя, Такамунэ заорал и запрыгал с места на место. В отчаянии он выхватил из ножен меч Хиромасы и принялся махать им на приближающуюся змею.

– Я разрублю тебя пополам! – кричал он, и чем ближе подползала змея, тем быстрее улетучивалась его напускная храбрость. – Я не боюсь тебя! Я не боюсь!

– Вы не можете убить их, молодой хозяин, – с трудом поднялся на ноги Гэндзо. – Это ками. Уничтожьте одного, и вы погубите себя.

Из горла молодого человека вырвался ужасный крик:

– Где моя мать? Что эти твари с ней сделали?

Отоми подбежала к ступенькам, и ее горестные крики превратились в вопли ужаса.

– Моя госпожа! Что с ней случилось? О, госпожа, нет!

Хиромаса поймал служанку прежде, чем она бросилась наперерез ползущим змеям. Отоми повисла в его хватке, пытаясь какое-то время бороться, а потом разрыдалась. Она отвернулась, прижалась лицом к его плечу и завыла.

Словно выпуская свой ужас, остальные слуги, стеная, зарыдали следом за ней.

Сэймэй посреди этого хаоса стоял спокойно и безмолвно. Он вытащил веер из рукава и раскрыл его – синий, расписанный золотыми хризантемами.

– Гэндзо, – сказал он, – помогите мне.

Монах подошел к нему и встал рядом. Вместе они загнали змей в угол, Сэймэй размахивал веером над ними, Гэндзо плясал вокруг, широко раскинув руки, понуждая их ползти назад, туда, куда хотел Сэймэй.

– Ято-но ками, – воззвал Сэймэй, обращаясь к сплетенному клубку змей, – вы видели, как правосудие от имени дщери Хитачи свершилось. Вы приняли жертву, которую она принесла. А теперь уходите и возвращайтесь в свое святилище в Намэгате.

Одна из змей приподнялась на хвосте, мотая головой из стороны в сторону, и зашипела.

Сэймэй внимательно посмотрел на нее, затем зашипел в ответ. Он резко закрыл веер и с силой хлопнул им по другой ладони. Звук эхом разлетелся по двору, и змеи разом умолкли.

– Уходите, – указал он веером прочь.

С мгновение змеи еще клубились на месте, а затем разом, все как одна, двинулись к краю энгавы и скатились по деревянным опорам на землю. Оказавшись на гравии, клубок распался, и змеи поползли, извиваясь, сначала медленно, а затем все быстрее. Слуги кричали и отпрыгивали, но змеи не обращали на них внимания. Самая большая змея вырвалась вперед и быстро поползла прочь, ведя за собой через двор остальных змей. Они направились к озеру, к тропе, ведущей на юго-восток к Намэгате.

В мгновение ока змеи исчезли, оставив после себя оглушенную тишину.

Отоми все еще цеплялась за Хиромасу, ее слезы текли по его рукаву. Он крепко держал ее, весьма довольный таким предлогом, чтобы оставаться на ногах. Без ее невольной поддержки он был уверен, что сам оказался бы на полу.

Такамунэ пришел в себя первым. Меч Хиромасы выпал из его пальцев. Он оторвал взгляд от пустых одежд матери и обернулся в сторону зала, где лежал Канэске.

– Батюшка!

Он спрыгнул с энгавы, слегка пошатнувшись во время приземления, затем выпрямился и побежал через двор. Пыль клубилась за ним столбом. Слуги смотрели ему вслед, все еще слишком потрясенные, способные лишь оцепенело смотреть вокруг и прижимать руки к ртам.

Сэймэй молчал, подол его каригину касался красно-белых шелков дамы Айко. Гэндзо опустился на колени возле упавшей одежды, бормоча молитвы и перебирая четки.

Казалось, что к тому времени, как Такамунэ прибежал обратно, прошла вечность и одновременно всего мгновенье. Его лицо превратилось в маску горя, волосы падали на плечи, по щекам катились слезы.

– Он умер! Батюшка умер! – Голос молодого человека был хриплым. Внезапно он остановился, тяжело опустив плечи и склонив голову, а затем посмотрел вверх. Теперь от него исходила свирепая радость, горькая и отчаянная. – Я должен найти Масако!

Прежде чем кто-нибудь успел остановить его, Такамунэ помчался к тому месту, где Хиромаса привязал своего коня. Он отвязал животное, взобрался в седло и с диким криком погнал. Конь шарахнулся с испуга, но затем подчинился и галопом вылетел в приоткрытые ворота.

Сэймэй опустил рукава и развернулся. Он прошептал несколько слов, и то, что осталось от Айко, сжалось и превратилось в бумажный амулет. Сэймэй нагнулся, поднял его и спрятал за отворот каригину.

– Думаю, – произнес он совершенно спокойным размеренным тоном, – нам нужно выпить. Отоми, не могла бы ты быть так любезна?

***

Служанка была рада сделать хоть что-то. Она поспешила выполнять поручение, хлопая в ладоши и подгоняя других слуг. Теперь, когда господин Канэске почил, а молодой господин Такамунэ неистово рыскал по окрестностям в поисках своей возлюбленной Масако, нужно было сделать многое. Огаи послали пригласить священников и разыскать других слуг, рассеянных по дому и в городе, чтобы начать печальные приготовления к очередным похоронам.

Хиромаса скрылся от суеты на энгаве гостевых покоев. Он долго разглядывал тщательно разровненный гравий вокруг камней в саду затем поднял взгляд на темный силуэт сосны. Голова кружилась, он никак не мог осознать произошедшее. Его родич Канэске скончался от болезни. Масако, изгнанная из дома, теперь блуждала где-то, одинокая и уязвимая, готовясь вот-вот родить ребенка. Такамунэ в отчаянии искал ее. А Айко и вовсе оказалась не женщиной, а пустой оболочкой, за изысканным обликом которой скрывались ужасные змеиные божества.

Хиромаса сделал глоток из чашечки. Отоми принесла вино, но на этот раз Сэймэй не стал колдовать над ним, чтобы превратить его в более приятный напиток. Вино было кислым.

– Как ты понял? – голос Хиромасы был пустым от пережитого потрясения. Он посмотрел на Сэймэя – тот сидел, прислонившись к одной из колонн комнаты, как он обычно делал дома. На лице друга было задумчивое выражение, брови нахмурены, а голова опущена так низко, что подбородок скрылся в воротнике каригину.

– Я понял, что что-то не так, еще когда мы проезжали Намэгату. – Сэймэй прикрыл глаза и выглядел расстроенным. – Я почувствовал нарушение порядка и пустоту. Но в этом не было смысла. Что могло заставить ками – десятки ками – покинуть место, где они прекрасно жили шестьсот лет?

Хиромаса отставил чашечку. Он даже удивился тому, как его рассердили недомолвки Сэймэя.

– Ну же, Сэймэй! Что могло заставить их уйти?

– Молитвы любимой дочери Хитачи, – ответил Гензо. Старый монах присоединился к ним и сидел, скрестив ноги, на одной из циновок. Казалось, он постарел лет на двадцать, его длинная борода повисла, а плечи настолько опустились, что он походил на старую куклу, упавшую с полки.

– Айко молила, чтобы змеи… чтобы змеи поглотили ее? – Хиромаса яростно помотал головой. – Она просила Ято-но ками убить сына и мужа?

Гэндзо сделал глоток из своей чашечки. Он держал ее обеими руками, но та все равно дрожала.

– Дама Айко пришла ко мне с просьбой о помощи. По ее словам, она обнаружила большую несправедливость и хотела исправить ее любой ценой. Когда я расспрашивал ее о подробностях, она не рассказала, лишь умоляла верить ей на слово. Она попросила у меня сдерживающие заклинания и заклинания связывания, которые будут иметь временное действие.

Он взглянул на Сэймэя, затем отвел глаза.

– Это мощные заклинания, превосходящие мои скудные способности, но я знал даму Айко много лет и был уверен, что у нее чистое сердце. Я удалился от мира и сосредоточил все свое внимание на наложении заклинаний. Я создал фуды и в Третьем месяце принес ей. Она поблагодарила меня со слезами на глазах, но так ничего и не объяснила. Да и с чего бы она должна была объясняться? Она была женой губернатора Хитачи, а я всего лишь простым монахом.

– Но вы же подозревали, что что-то не так, – мягко сказал Сэймэй.

– Подозревал. – Гэндзо бросил притворяться, будто пьет. Он сжался в себе, убитый горем. – У нас было так заведено: несколько раз в год я приходил к даме Айко с духовным наставлением. Однажды я как обычно посетил ее и заметил, что хотя фуды и были развешены по всему дому, но дама Айко пренебрегла моими указаниями о том, как их следует расположить. Она даже носила некоторые из них на себе. Я тогда предостерег ее от таких вещей, но она сказала, что знает, что делает.

Уделив мне время для беседы, дама Айко ничего не говорила о себе. Вместо этого она поведала мне, что ее муж, господин Канэске, украл землю у крестьян. Во время Великих реформ земля была обещана простому люду навсегда. Несмотря на то, что земля лежала под паром, она все равно принадлежала деревням и была не для продажи, но господин Канэске купил ее, как будто она продавалась. И заплатил он меньше, чем она стоила, а после заставил крестьян работать на этой земле для своего собственного обогащения.

Гэндзо покачал головой.

– Я был потрясен, услышав о двуличности губернатора, как был бы повергнут в ужас любой человек, узнай он об этом. Я убеждал даму Айко написать Великим министрам в столицу, чтобы они исправили эту ужасную ошибку. Но она лишь горько рассмеялась и ответила, что Великие министры, скорее всего, напротив, похвалят ее мужа за смекалку, а затем просто обложат его соответствующим налогом. По ее словам, воровство общественных земель дворянами было обычным делом. Но она знала, как остановить это, по крайней мере, в отношении Хитачи. Я спросил, что она собирается делать. Она снова засмеялась и сказала, что все уже устроено. Она попросила помощи у тех, кто могущественнее ее, и именно они и свершат правосудие.

Старый монах снова хрипло заплакал.

– Я умолял ее не поступать опрометчиво. Боялся, что она заключила сделку с демоном. Когда заболел ее младший сын Наритоки, мое подозрение усилилось. О, она конечно беспокоилась о его здоровье, но, господа, в ней царило спокойствие. Как будто она ожидала его смерти и смирилась с ней.

Он вытер глаза рукавом и закашлялся, чтобы прочистить горло.

– Она была такой же спокойной, когда заболел и господин Канэске. Она выглядела все принявшей и безмятежной, несмотря на то, что лекари прочили ему скорую смерть. Дама Айко всегда была страстной натурой, а теперь казалась совершенно безразличной. Она выказывала хоть какое-то оживление лишь тогда, когда сталкивалась с наложницей ее мужа, Масако. Как же она ненавидела эту девушку!

Хиромаса задумался над словами монаха. Он кивнул, затем повернулся к Сэймэю.

– А ты-то как узнал про Айко?

Сэймэй немного помолчал, покачивая свою чашечку с вином.

– По многим признакам. Ты сам дал мне ключ к разгадке, когда заметил неестественную тишину в поместье. Ни пения птиц, ни насекомых. Отоми изо всех сил пыталась втолковать мне, что ее хозяйка считает, будто во всем виновата Масако. Это вызвало у меня подозрения. А еще эта защита, выстроенная совершенно неправильно, несмотря на огромное количество оберегов, развешенных по всему поместью.

Он сделал медленный глоток, слизнул капельку с нижней губы.

– С севера и юга защита и вовсе была открыта. Это можно было бы списать на то, что человек при выполнении ритуалов защиты совершил ошибку, но сделать это в двух противоположных местах… – Сэймэй скользнул взглядом по Гэндзо. – Это меня обеспокоило. Что лежит южнее? Естественно, многое, включая и озеро. Но Намэгата тоже находится в этом направлении. Южная часть поместья была оставлена открытой, чтобы по приглашению дамы Айко Ято-но ками могли войти в дом.

– А северное направление? – спросил Хиромаса, хотя подумал, что уже знает ответ.

Сэймэй пожал одним плечом.

– Северные покои поместья принадлежат главной жене. У дамы Айко, одержимой змеиными ками, должна была быть возможность проходить в собственный дом беспрепятственно. А сила ками позаботилась бы о том, чтобы она могла перемещаться по остальному поместью как ей угодно.

– Ты подозревал ее уже вчера вечером, – понял Хиромаса, проклиная себя за тугодумие. – Вопросы, которые ты ей задавал…

– Я хотел выяснить, что ею движет, – криво улыбнулся Сэймэй. – Предложить ками завладеть собой – дело нешуточное.

Хиромаса опустил взгляд, вспомнив, как Сэймэй танцевал, перевоплотившись в Амэ-но Удзумэ. Вспомнил он также и двух невинных молодых людей – Химико и Сусу, – которых ками забрали после того, как использовали во вселенской битве.

Его гнев утих. Но не его горе; однако Хиромаса старался стерпеть и продержаться до тех пор, пока не останется один и не сможет оплакать их всех без посторонних глаз. Но вместо гнева на опрометчивое решение Айко, стоившее жизни Канэске и Наритоки, его охватила печаль. Хиромаса понимал и даже мог простить; его сердце наполнилось сочувствием к Айко.

Когда тьма его чувств немного рассеялась, Хиромаса понял кое-что еще. Что-то, что приносило хоть немного светлой радости.

– Значит, Масако в конце концов была невиновна, – сказал он, даже не пытаясь скрыть облегчения. – Такамунэ был прав. Она милая, красивая деревенская девушка, единственное преступление которой – влюбиться в сына своего господина. О, я не сомневаюсь, что Канэске был дорог ей – мой брат умел быть весьма обаятельным! – но Такамунэ красивый юноша и к тому же ее ровесник. Надеюсь, он скоро ее найдет и благополучно вернет домой. Тяжко думать о бедной девушке, испуганной и одинокой, особенно в ее теперешнем состоянии. Только представьте ее радость, когда она увидит, как Такамунэ скачет к ней на своем – на моем – коне!

– М-м. – Сэймэй допил вино, снова задумавшись.

– Я молюсь, чтобы сказанное вами сбылось, – сказал Гэндзо. – Хотя обстоятельства необычны, и девушка не из благородной семьи, глубину чувств со стороны молодого господина Такамунэ отрицать нельзя. Как было бы хорошо после всех этих горестей предвкушать более счастливое событие.

– Я дурак! – резко сел Сэймэй. – Хиромаса, идем, нам надо спешить.

– Спешить? – повторил Хиромаса, начиная вставать. – Куда спешить?

Сэймэй вскочил, и его белые шелка упали вокруг него. Лицо его было мрачно.

– Предотвратить еще одну трагедию.

***

Они мчались вдоль берега озера в неистовой спешке: Сэймэй на своем коне, а Хиромаса на лошади, позаимствованной в конюшне Сакамото. Хотя лошадь Хиромасы была свежее, ему приходилось напрягать все силы, чтобы не отстать от друга. Он вдавил пятки в лошадиные бока и наклонился вперед, а грива скакуна плескалась по ветру перед его лицом, словно дым.

Окрестности проносились мимо перемежающейся чередой темных камышовых зарослей и мерцающей голубой воды. С озера испуганно взлетали бакланы, отвлеченные от кормежки, и заполошно крякали утки-мандаринки. Запах гниющей растительности и теплой соленой воды смешивался с запахом взмыленной лошади и запахом его собственного холодного пота.

Он поравнялся с Сэймэем и осторожно выпрямился, с трудом удерживая равновесие в седле, пока лошади неслись по пыльной, изрытой колеями дороге.

– Сэймэй, ты не скажешь мне, в чем дело?

Сэймэй бросил на него пристальный и полный решимости взгляд.

– Дама Айко не ошибалась. Даже когда ею завладели Ято-но ками, от ее истинной души осталось достаточно, чтобы она вела себя привычным образом. Она помнила тебя, относилась к тебе с любовью и с нежностью рассказывала о своем пребывании в столице. Точно так же сохранился и ее материнский инстинкт. Ее страх за сына был искренним – и основывался на настоящей угрозе жизни Такамунэ.

Хиромасу охватил ужас:

– Ты имеешь в виду…

Сэймэй сжал зубы и прорычал:

– Масако – нурэ-онна. Да.

Отчаяние захлестнуло Хиромасу, и он снова склонился к шее лошади, подгоняя ее.

Дорога подходила к самому берегу озера. Он вспомнил это место – именно здесь он видел купающуюся женщину, помахавшую ему рукой. Неужто это была Масако? Женщина тогда находилась слишком далеко, чтобы он мог разглядеть ее лицо, но сбрасывать со счетов такую возможность Хиромаса не стал бы. В животе шевельнулась тошнота. Он приподнялся, оглядывая береговую линию, едва осмеливаясь смотреть прямо на воду. В зарослях камышей пробегала мелкая рябь. Впереди виднелась грязевая отмель. В прошлый раз он видел там болотных птиц, разгуливающих по прибрежному илу, но теперь он увидел…

Он указал дрожащим пальцем.

– Там!

Сэймэй развернул своего коня и поспешил в указанном направлении. Хиромаса последовал за ним, чувствуя предательскую слабость в руках и ногах, вязкую, как озерный ил. Пульс бился в горле и почти душил его. Он не мог оторвать взгляда от тела, лежащего на берегу, наполовину скрытого качающимися камышами.

Это был мужчина в красно-коричневом с черным наряде – так был одет Такамунэ, когда бросился прочь из дома. Его накидка задралась, накрыв голову, а бледная рука была откинута в сторону, словно в тщетной попытке оттолкнуть нападающего. Обутые в сапоги ступни погрузились в озеро, хакама промокли, красно-коричневый шелк потемнел до цвета засохшей крови.

Над ним склонилась нурэ-онна. Змея размером с человека, с серо-синей чешуей, блестящей от капель воды. Ее голова была человеческой, с красивыми чертами Масако. Но теперь в ней не было ничего невинного или прекрасного – она свернулась клубком на теле Такамунэ и пила его кровь.

Сэймэй бросил поводья, освобождая руки, и выкрикнул заклинание. Из его ладоней вырвался луч света и отбросил Масако назад. Та с испуганным визгом рухнула, по-змеиному свернувшись клубком. Упав в воду, она проскользила по озеру, а затем камнем ушла в глубину.

– Быстрее! – закричал Сэймэй.

Хиромаса обогнал его. Соскочив с седла, он побежал по берегу в сторону Такамунэ. Грязь засасывала его сапоги, камыши путались в шелках, но он отчаянно пробивался вперед, хватая ртом воздух.

– Племянник! Такамунэ!

Вдруг вспенились брызги, и Масако поднялась из воды – молодая женщина в промокшем, прозрачном от воды платье, выставлявшем напоказ ее стройную фигуру, округлую грудь, точеные бедра и подтянутый плоский живот. Она перекинула свои длинные черные волосы через плечо и подбросила в воздух спеленатый узелок.

Сверток издал тонкий плачущий писк. Хиромаса в замешательстве уставился на него. Ребенок. Это был младенец!

Он бросился вперед, обходя распластанного племянника и подставляя руки, чтобы поймать беспомощного младенца.

– Нет! – крик Сэймэя был подобен удару кнута. – Хиромаса, нет!

Хиромаса отдернул руки. Ребенок падал, уже не плача, а пронзительно крича, а потом с глухим тяжелым звуком ударился о болотистую землю. Крик прекратился. Хиромаса осторожно шагнул вперед. Вытащив меч, он острием отбросил край пеленки в сторону.

Это был не ребенок. Это был камень.

Масако дико завизжала, снова приняв змеиный облик. Хлестнув хвостом, она двинулась вперед, ее яростный взгляд метался между добычей и угрозой, исходящей от Хиромасы и Сэймэя. Она зашипела, показывая длинный раздвоенный язык и острые, как бритва, клыки, сделала несколько обманных бросков в их сторону, затем обернулась кольцом вокруг лодыжки Такамунэ и потащила его в воду.

Хиромаса бросился вперед, занес меч и изо всех сил рубанул по ее чешуйчатому телу. Из раны потекла вязкая белая жидкость. Масако свилась клубком и издала жуткий вопль, не похожий на голос ни одного земного создания. Ее челюсть отвисла и широко раскрылась. Ее дыхание воняло тиной и безысходностью. Она раскачивалась взад и вперед, дразня Хиромасу, сверкнули клыки, а затем она сделала выпад.

Он отпрянул, широко размахивая мечом, чтобы удержать ее на расстоянии. Шипя, Масако резко припала к земле и прошла волной вокруг него, трепеща раздвоенным языком. Она хлестнула хвостом и дернула его за накидку; резкий рывок заставил Хирмоасу развернуться. Он выдернул накидку из ее хватки и повернулся к ней лицом, внезапно осознав, что она пытается заставить его встать спиной к озеру. Судя по всему, она собиралась загнать его в воду.

Скрипнув зубами, он уперся ногами в вязкую грязь. Он решил, что не сдвинется с этого места.

– Хиромаса, – Сэймэй подобрался к нему, с несвойственной ему неуклюжестью оскальзываясь на болотистой земле. Он тяжело дышал, и выражение его лица было напряженным. Встав позади Хиромасы, Сэймэй положил одну руку ему на спину, а другую сжал поверх ладоней Хиромасы на рукояти меча.

– Сейчас, – прохрипел Сэймэй и начал быстро и яростно читать заклинания. Через их соединенные руки хлынула сила и заискрилась по лезвию. Как один человек, они ринулись вперед и ударили Масако.

Сила удара отбросила Масако в камыши. Они завизжала, ее кожа и чешуя начали облезать, лицо таяло, она заметалась по камышовой подстилке, а затем бросилась в озеро. Над водой разнеслось шипение. На поверхность поднялся бурный поток пузырей, и Хиромасе казалось, что он видит, как извивается и вертится ее змеиное тело, пока она погружалась в глубину.

Спустя несколько мгновений поверхность воды очистилась. Озеро стало спокойным. Из камышей крякнула утка.

Хиромаса выдохнул, вкладывая меч в ножны. Затем его глаза расширились, и он вскричал:

– Такамунэ!

Оступаясь, он побежал к своему племяннику, чуть не падая на четвереньки. Сэймэй бросился за ним, забрызгивая черной грязью чистую белизну каригину. Не обращая внимания на свои прекрасные шелка, Хиромаса упал на колени в соленое болото. По коленям сразу пополз холод, подол вымок. Хиромаса склонился, стянул накидку с лица Такамунэ, осторожно отодвинул его волосы с шеи и стал искать пульс.

Откинувшись назад и подняв взгляд на Сэймэя, он сообщил:

– Жив.

– Хорошо, – Сэймэй опустился на корточки рядом с Такамунэ и приложил грязную руку к его лбу, слабо и печально улыбнувшись. – Со временем он поправится.

Тут Такамунэ зашевелился. Открыв глаза, пустым взглядом уставился в небо, затем сосредоточился, сначала на Хиромасе, затем на Сэймэе. Потом снова перевел взгляд на Хиромасу и нахмурился.

– Дядюшка Хиромаса… – его лицо прояснилось. Он улыбнулся, и его улыбка была улыбкой маленького мальчика, которого позвали поиграть в мяч. – Что вы здесь делаете?

***

Хиромаса бросил последний лист бумаги в жаровню. Тот свернулся на углях, тлея золотом по краям, затем обуглился до черноты, и, наконец, занялся весь, вспыхнув язычками пламени. Струйка дыма, слегка отдающая ароматом аквилярии, поднялась над жаровней тонким темным завитком. Хиромаса смотрел, как бумага догорала.

Это был последний из договоров, заключенных между Сакамото-но Канэске и людьми из разных общин провинции. Не осталось никаких доказательств того, что его родственник тайком вел такие неприглядные делишки с деревнями, которые он был обязан защищать по долгу службы.

Первым в огонь отправился договор с Намэгатой. Когда он разгорелся, Хиромасе показалось, что он услышал медленное свистящее удовлетворенное шипение, но, оглядев рабочую комнату брата, он не увидел даже намека на змеиный хвост.

Наверное, это было плодом его воображения.

Он написал главам общин и объяснил, что договора более силы не имеют. А любую плату, которую они получили ранее, добавил он, следует рассматривать как дар ныне покойного губернатора. Никто из столицы не станет проводить дальнейших расследований; дело было закрыто.

К письму, адресованному старосте Намэгаты, он добавил приписку, в которой обещал штуку шелка святыне Ято-но ками в обмен на подношения, сделанные в память о Наритоки, Айко и Канэске.

Хиромаса подождал, пока пламя погаснет, затем вышел из комнаты и прошел через дом, направляясь к переходу в гостевые покои. Проходя мимо комнаты, где спал Такамунэ, он кивнул Отоми – та сидела перед бамбуковым занавесом, оберегая юношу от солнца в прохладной тени. Служанка с опухшим от горестных слез лицом ответила на приветствие.

Сэймэй пообещал, что Такамунэ скоро оправится от свалившихся на него суровых испытаний. Со временем, когда его душа окрепнет, станет сильнее и сможет справиться с правдой, он восстановит в памяти события этих дней; но сейчас было проще позволить ему верить, что его брат и родители стали жертвами морового поветрия, а он единственный выжил.

Выйдя на энгаву с видом на садик, Хиромаса вздохнул.

– Что ж, Сэймэй. Письма написаны, договоры сожжены, все приготовления к похоронам Канэске и Айко сделаны.

– Ты само усердие. – Раздался плеск – Сэймэй налил вина в чашечки с зеленой глазурью. – Иди сюда, Хиромаса, присядь.

Сэймэй успел переодеться в свежую одежду – каригину сиял ослепительной белизной, словно облако, а под ним были оранжевое нижнее платье и темно-синие хакама. Хиромаса стряхнул засохшие грязные пятна со своей измятой дорожной одежды и опустился на татами, с благодарностью потянувшись за чашечкой, предложенной Сэймэем.

– Мне еще нужно написать их превосходительствам Левому и Правому министрам, уведомить их о том, что здесь произошло, – только боги знают, как ему вообще удастся изложить все произошедшее на бумаге, – сообщить им, что я оставил все в полном порядке, и попросить немедленного назначения нового губернатора, – Хиромаса потер лоб. – Без сомнения, времени это займет немало.

По полу скользнул один из прошлогодних ярко-красных дубовых листьев, Сэймэй поднял его и покрутил за черенок.

– Может, проще отправить послание через шикигами? Это бы значительно ускорило дело.

– Буду признателен. – Хиромаса сделал большой глоток из своей чашечки, и сладкий вкус освежающе разлился по языку. Откинувшись назад и прислонившись головой к столбу, он закрыл глаза. Перед отъездом из Фучу нужно было переделать еще так много дел. Печаль больно кольнула сердце. Потеря Канэске, Айко и Наритоки – мальчика, с которым ему так и не довелось встретиться – грозила раздавить его. Потеря, которой можно было избежать, если бы только Канэске не пожадничал.

Он снова открыл глаза и встретил спокойный взгляд Сэймэя.

Собравшись с силами, Хиромаса посмотрел на сосны.

– Я должен позаботиться о переезде Такамунэ, когда он достаточно окрепнет. Наверное, он не захочет жить в столице, пока полностью не поправится. Думаю, ему было бы лучше поехать в имение его отца в Суме. Уверен, Отоми поедет с ним и, возможно, Джюбэй. К тому же, мне нужно рассчитать тех слуг, которые хотят уйти, и принять меры, чтобы те, кто останется, были готовы к приезду нового губернатора…

Не договорив, он оборвал фразу и вздохнул с безрадостной усмешкой:

– Вот тебе и приятный отдых в подходящей обстановке!

– М-м. – Сэймэй глотнул вина. – Несмотря на все твои усилия, Хиромаса, ты вовсе не такой поверхностный, как хочешь казаться. Ты приехал сюда не для того, чтобы просто хорошо провести время, ты приехал потому, что Сакамото – твоя родня, неважно, насколько дальняя. Ты был нужен Такамунэ. Ты был нужен даме Айко. И ты пришел.

Хиромаса печально покачал головой.

– Но все это так ужасно, Сэймэй. Я не смог спасти ни Канэске, ни Айко.

– Их судьбы уже были предрешены. Ничто из того, что ты мог сделать, не изменило бы их участи. – Сэймэй наклонился к нему c тихим шелестом шелков. – Ты приехал сюда ради Такамунэ и спас его.

– Мы, – поправил Хиромаса. – Мы приехали сюда. И мы его спасли.

Сэймэй на мгновение задержал на нем взгляд. Легкая улыбка обозначилась в уголках его губ.

– Ты настолько уверен во мне, да?

Хиромаса рассмеялся, хотя его голос слегка дрожал.

– В тебе – нет. Но в своей способности убедить тебя… Да.

– Тогда, мой дорогой Хиромаса, – поднял чашечку Сэймэй, – давай за это и выпьем.