Archive of Our Own ^beta

В родильном отделении вашингтонской клиники было спокойно — если не считать криков рожениц, которые здесь старательно приглушали с помощью толстых стен и густых ковров. Слишком спокойно. Хотя нужно радоваться, что не слышно близкой канонады. И все же Розе, которая в Шайло все усилия прилагала, чтобы не вздрагивать при звуках обстрела, в этой тишине было тревожно.

Но ее и послали в эту клинику потому, что здесь было спокойно. И потому, конечно, что рожать она будет с помощью специально обученного персонала, а не матерящегося военврача и деревенской повитухи. Больницы в Гильбоа — даже те, что уцелели после обстрелов — были, собственно, и не больницами, а госпиталями. Многие женщины до сих пор рожали дома, в ванне — и хорошо, если не в поле. Все это нужно будет изменить. Сайлас и не представляет, сколько реформ его ждет, когда война закончится…

Но пока война продолжалась; генерал Сайлас Бенджамин сражался за Гидеон, а ей предстояла, возможно, самая важная битва в жизни. Она должна была родить генералу сына.

Медсестричка вошла в палату с телефоном, когда Роза сидела на кровати и раскачивалась от боли.

— Ваш муж, — шепнула она. — Будете разговаривать?

Роза кивнула.

— Как ты, дорогая? — спросил генерал Бенджамин издалека. Он стал называть ее “дорогой”, только узнав, что она беременна.

— Все в порядке, — сказала она сухо — оттого, что боролась с болью. — Уже совсем скоро, Сайлас.

Воспитание не позволило бы ей сказать “Воды отошли” или “Схватки уже начались”. Да и незачем ему о таком знать.

— Я верю, что все пройдет хорошо, — кричал муж откуда-то из блиндажа под Гидеоном. Роза представляла его себе — в полевой форме, с горящими глазами и растрепанными черными кудрями. Странно, что совсем недавно она думала, что не любит его; что это будет брак по рассчету.

Медсестричка дождалась, пока она закончит говорить, унесла телефон и дала Розе выпить воды. Звали ее Пилар, она была расторопной и улыбчивой. Роза не знала, как до работы в такой дорогой больнице допустили иммигрантку, но с ней чувствовала себя уютнее, чем со всем остальным персоналом. За двадцать семь лет Роза впервые покинула Гильбоа, и ей было тревожно, хоть она стыдилась себе в этом признаться. Тут говорили по-английски, но диалект совсем не походил на гелвуйский. Часто ее просто не понимали — в особенности, когда она по привычке использовала слова из старого языка. Дома Роза прежде всего была женой генерала, и узнавала одной из первых о новостях с фронта. Здесь же она была очередной курицей, пришедшей снести золотое яичко, и даже охранявшим ее гелвуйским офицерам доктора запретили говорить с ней о войне — как же, повредит ребенку.

Пилар, как и она сама, была здесь иностранкой; это их и роднило.

— Пойдем походим, — сказала сестричка. — Пойдем, походим, подышим. Может, все-таки попросишь эпидуральную, мамочка?

— Подождем, — простонала Роза.

От хождения ей и правда стало полегче; до той минуты, когда совсем близко не раздались надрывные крики. По коридору пробежало несколько медсестер.

— Ой, ну наконец-то, — вздохнула Пилар. — Эта бедная мамочка уже два дня родить не может. Тоже не абы кто, жена сенатора. Молоденький такой...

Роза рассеянно слушала ее болтовню и думала: я-то не жена сенатора, я жена военного генерала. Разве не могу я приказать своим детям родиться побыстрее?

И, будто она в самом деле приказала — тело едва не разорвало пополам сильнейшей схваткой.

Пилар испугалась. Причитая по-испански, с трудом довела ее до постели и позвала доктора.

От последующей ночи в памяти Розы не осталось ничего, кроме оглушающей боли. Она так и не попросила эпидуральную — побоялась, что роды затянутся, как у той жены сенатора. Когда первый ребенок вышел, она по смиренному писку поняла — девочка. И ощутила разочарование и всепоглощающую жалость. А потом снова накрыло болью. Но скоро она прекратилась — так полно и окончательно, что Роза с удивлением прислушивалась к себе — как же это?

И над ухом раздался мощный рев.

— М-мальчик? — обессиленно спросила Роза.

И еще какой!

Она изо всех сил старалась не закрывать глаза, смотреть на него, хотя уже соскальзывала в усталую и облегченную бездну. Но успела увидеть, как ребенок, почти тут же перестав реветь, глянул на нее спокойными темными глазами.

А когда ей принесли сына кормить, глаза у него были светлые. И никакого покоя в нем не было; стоило ей взять ребенка на руки, как тот раскричался.

— Кушать хочет, — сказала Пилар. — Голодный, вот и плачет. И дочка голодная. Давай, мамочка. Покорми их.

— Но ведь это не мой, — начала Роза. — Не мой ребенок…

Пилар, казалось, и не удивилась.

— А ты покорми его, — сказала она заговорщически. — Покормишь, и почувствуешь, что твой. Твой и генерала. Ведь ты же сына хотела, мамочка?

Хотела; и родила — только у ее сына совсем другие глаза…

Но Роза чувствовала себя будто выпотрошенной; и может быть, ей все просто привиделось. А у Пилар было вытянутое бледное лицо: ее смена, должно быть, уже закончилась, и осталась она только ради Розы…

— Мой сын другой, — сказала она все-таки.

Медсестра вздохнула.

— Вот же бирочка. Бенджамин. Вот сестричка Бенджамин, а вот братик.

Братик Бенджамин залился благим матом, и Роза поднесла его к груди — не потому, что Пилар ее убедила, а просто из желания, чтобы он замолчал. Младенец ткнулся в грудь и довольно быстро нашел сосок. Пилар помогла устроить дочку у другой груди, и наступила блаженная тишина.

***

Сайлас позвонил чуть позже.

— У нас двойня, — сказала Роза. — Дочь и сын. Оба здоровые.

Муж молчал на другом конце провода, а потом сказал:

— Спасибо тебе. Спасибо, дорогая. Отдыхай. Я приеду, как только… если смогу.

— Что с Гидеоном?

— Атаковали. Были отброшены. Планируем новую атаку.

— Послушай, — сказала она. — Послушай, генерал Бенджамин. У тебя теперь двое детей. Я хочу, чтобы ты пошел и взял этот город. Ради них. Ради сына.

«Я свою битву выиграла — выиграй и ты свою».

— Так точно, мэм, — сказал он, и оба знали, что шутит он лишь наполовину.

***

Через два дня один из гелвуйских офицеров украдкой зашел в палату и сообщил ей, что Гидеон взят, а Альянс попросил о переговорах. Позже ей уже привычно принесли кормить детей (Ионафан и Мелхола, сказала она на старом языке, но здесь, конечно же, их сразу стали называть Джонатаном и Мишель). Мишель лежала тихо, а Джонатан, как водится, плакал, и не успокоился даже, когда она попыталась приложить его к груди.

Теперь, если она будет утверждать, что ребенок не ее, все решат — это из-за того, что он много плачет, и Роза от него устала. Никто ей не поверит. Неудивительно — она и сама себе не верила. Роды вспоминались, как в тумане, мало ли что могло ей почудиться.

Она забыла об этой истории еще прежде, чем выписалась из родильного отделения и с помпой вернулась в Гильбоа. Но порой, когда Джек поднимал на нее взгляд, ей казалось, что глаза у него должны быть совсем другими.

Когда Элейн Барриш увидела секретаря, с озабоченным видом пробирающегося по стенке во время пресс-конференции, она сперва подумала: Северная Корея. Ублюдок все-таки решил ответить, и где-нибудь на Гавайях в этот самый момент распускается ядерный гриб. Потом подумала: русские. И только увидев лицо секретаря совсем близко, вспомнила о Ти Джее.

Это стало у нее уже рефлексом — ждать о Ти Джее плохих вестей. Даже в самые счастливые минуты где-то внутри ее продолжал глодать червячок тревоги и недоверия.

Элейн было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать — и сейчас, когда губы секретаря сложились в знакомое имя, не удивилась.

К счастью, пресс-конференция подходила к концу. Оставшиеся четверть часа Элейн кивала, улыбалась и обстоятельно отвечала на вопросы, а холодный груз на сердце давил все больше с каждой секундой. Она развернула поданную записку:

“На шоссе 495 произошла авария. Пострадавшего доставили в больницу Милосердия. Персонал узнал в нем Томаса. Пока это не подтвержденная информация. Не знаю, долго ли нам удастся оставлять в неведении прессу. В настоящий момент ситуация под контролем”.

Когда пресс-конференция наконец закончилась, они с секретарем скрылись в одной из тесных комнаток для интервью.

Нам повезло. Один из врачей в Милосердии когда-то учился с доктором Уэллингом. Он ему и позвонил. Доктор поехал туда — если это и правда Томас...

Пока неподтвержденная информация… Конечно, персонал мог ошибиться — если только это не медсестрички, которые не пропускают ни одного светского журнала…

Но тут у секретаря завибрировал телефон.

— Доктор Уэллинг подтверждает. Это Томас.

— Вертолет, — сказала она. — По пробкам мы туда не доедем. Это больница, там же есть вертолетная площадка? Есть?

— Конечно, госпожа президент. Но пресса...

— О, Боже. Когда в последний раз мне удавалось выбраться на улицу инкогнито?

Ей хотелось увидеть Дугласа. Опереться на его плечо. У Дуга был талант каким-то образом смягчать происходящее. Делать из несчастья что-то, с чем можно работать. Элейн хотела бы думать, что сын унаследовал это умение от нее, но она не желала себе врать.

Однако Дуга рядом нет, он в командировке — которая больше похожа на добровольную ссылку. Бад — нужно предупредить Бада — но об этом она подумала, уже садясь в машину. И не стоит пугать его зря, пока она не будет уверена, что это Ти Джей. У Бада и так прибавилось седых волос после того раза. Он был убежден, что виноват в произосшедшем — слишком давил на сына, устроил целую историю с этим клубом. “Если бы только..” Элейн пыталась его разубедить. Она знала, что дело не только в Баде — у нее хватало своих “если бы только…”

Но ведь это несправедливо, Господи, — думала она. Ти Джей только опомнился, зажил нормальной жизнью… “Бог любит троицу”, — вспомнила она и истерически хихикнула.

— Подробности аварии? — потребовала она у секретаря.

— Пока не слишком ясны, мэм. Водитель второй машины отделался царапинами. Он утверждает, что Томас спал за рулем. Машина была взята напрокат, сейчас полиция его осматривает.

Прокатная машина — когда у него всегда в распоряжении автомобиль, и если нужно — с шофером… Во что же ты ввязался, сынок?

Элейн отогнала эту мысль. Сейчас главное — чтобы Ти Джей был жив. С остальным справятся — всегда справлялись.

Конечно же, новость просочилась наружу, и у больницы уже дежурили репортеры. Элейн испытала знакомую злую усталость.

« Да кто мы для вас? Животные в зоопарке? »

Крыша. Лифт. Каблуки гулко стучат по коридору.

— Мэм, вы не можете… О. Госпожа Президент…

— Мне сказали, что моего сына доставили сюда после аварии, — почему она так тяжело дышит, она ведь почти не бежала…

— Мэм?

— Доктор Уэллинг. Слава Богу.

— Это мой сын?

У доктора лицо еще мрачнее, чем у секретаря.

— Боюсь, что так, мэм.

Снова лифт. Снова коридоры.

— Он… очень плох?

— Травмы не слишком обширные. Сломанная нога, пара ребер и сотрясение мозга. Можно даже сказать, что ему повезло...

Если повезло — отчего же Уэллинг не смотрит ей в глаза?

Он сейчас под действием обезболивающего, — доктор толкнул дверь в палату, и Элейн увидела наконец, кто лежит на больничной койке.

О, Господи.

Она опустилась на неудобный больничный стул у кровати. Врач тихо прикрыл за собой дверь. Элейн сидела недвижно, глядя на сына. Доктору она не скажет, что в первые секунды не узнала Ти Джея. Он выглядел изможденным, постаревшим. Прежде Элейн никогда не видела его таким. Даже тогда, в декабре, он потерял вес, пока лежал в больнице, но щеки сохранили мальчишескую пухлость. Сейчас перед ней лежал худой, еле знакомый мужчина со впалыми щеками и темными подглазьями. Элейн взяла руку сына в свою и, холодея, стала вспоминать, когда видела его в последний раз. Две недели назад… даже чуть больше. Он должен был прийти ужинать в выходные, но отговорился, сказал, что занят… А они все поверили ему, как обычно, потому что поверить — самое легкое…

И Дуг — уехал в такой трудный момент, а ведь он всегда был для брата якорем. Именно он всегда знал, что происходит с Ти Джеем…

На секунду она разозлилась на Дуга; а потом, куда сильнее — на себя.

Она ведь должна была сообразить, что без Дугласа Ти Джею будет трудно держаться…

Чем же он кололся на этот раз? Какое вещество может за две недели с лишним превратить цветущего мальчишку в этот… полускелет?

Элейн приподняла его руку, ожидая увидеть свежие следы уколов. Но ничего не было; и старые следы будто бы исчезли. Впрочем, это еще ничего не значит.

Доктор снова вошел в палату.

— Я говорил со здешним персоналом о переводе. Конечно, Томасу было бы спокойнее в нашей клинике, но доктора не рекомендуют его переводить, да и я бы, если честно, не стал — хотя бы пару дней.

— Да, наверное, не нужно, — она задумалась о том, как будет отгонять от палаты журналистов, но спохватилось:

— Доктор, у него в крови были следы.. Веществ?

— Нет, — осторожно ответил врач. — Анализ не выявил ни наркотиков, ни алкоголя. Томас был трезв за рулем. Другое дело…

— Говорите.

— Он сильно истощен. У него в крови не хватает железа и витаминов. Все указывает на то, что он долгое время не ел и, возможно, находился на пределе сил. Когда вы видели его в последний раз, мэм?

— Около двух недель назад, — губы еле слушались. — И я вас много раз просила, называйте меня Элейн…

Врач вышел. Ей бы успокоиться — выходит, Ти Джей на самом деле оставался чист. Но тревога стала еще сильнее. В голову полезли самые нелепые теории. Его похитили, и похититель вынуждал его звонить домой и врать, чтобы о нем не беспокоились… Врать у Ти Джея всегда получалось отлично. Наркотики, по меньшей мере, были привычным, почти одомашненным злом. А это… Она погладила худое горячее запястье, и веки мальчика дрогнули. Он открыл глаза и посмотрел на нее, к ужасу своему Элейн поняла, что сын ее не узнает.

Он что-то пробормотал.

— Что, дорогой? Что такое?

Она склонилась ниже и услышала:

— Убежище... Убежище.

— Что?

Но он снова заснул. Элейн не успела как следует осмыслить, о чем он говорил. Убежище? Какая-то секта, куда ее сын нечаянно попал, и где его довели до такого состояния?

Не успела, потому что от двери донеслось:

— Мам? Кто это? Что происходит?

Элейн обернулась. Моргнула. В дверях палаты стоял Ти Джей. Абсолютно здоровый, выглядящий на удивление хорошо и свежо в дизайнерских джинсах и белой футболке с фантазийным шарфом. И главное — на ее наметанный взгляд — совершенно чистый.

— Мам?

Президент Элейн Барриш перевела взгляд со своего сына на человека, которого только что приняла за Ти Джея, и впервые за всю жизнь не нашла, что сказать.

***

Они стояли на крыше, и доктор Уэллинг зябко прихватывал у горла воротник халата.

— Понимаете, в чем дело, Элейн, — говорил он, — я обманулся не только из-за внешности. Индейцы говорят, что у каждого на этом свете есть двойник... Простите. Мне бы сейчас следовало рассыпаться в извинениях…

Пальцы его правой руки двигались, крутя пустоту вместо сигареты.

— Если желаете закурить, доктор, не стесняйтесь меня.

Ей бы и самой сейчас покурить...

— Я бросил, — с сожалением сказал доктор Уэллинг. — В наше-то время, врач, который курит… Так вот. Поскольку его общее состояние вызывало у меня некоторое беспокойство, я попросил сделать анализ на функцию печени... Вы знаете, я не раз видел анализы Томаса.

Это точно. Доктор куда лучше, чем они с Бадом, знал, что именно убивает их сына. В процентах, в граммах, в непроизносимых латинских названиях.

— Если быть с вами совсем честным — я слегка удивился, не найдя никаких следов наркотиков. Меня это обрадовало. Но мне бы и в голову не пришло, что я смотрю не кровь Томаса.

Элейн исподтишка взглянула на охранника. Тот стоял на противоположном конце крыши, прямой и невозмутимый, всем существом подчеркивая свое неучастие в разговоре.

Мы так им доверяем, что забываем об их присутствии. Но сколько они на самом деле слышат? Сколько — когда-нибудь кому-нибудь расскажут, несмотря на договор о конфиденциальности и угрозу увольнения?

Это доктор провел их на крышу по служебному входу. Не такая уж плохая идея. Пресса сосредоточилась внизу: если Элейн сейчас перегнется через парапет, то увиидт, как внизу рябит от фотовспышек: это Тиджея они ловят в объективы. Тот, солнечно улыбаясь с больничного крыльца, рассказывает, что у него все в порядке, и произошла ошибка, всем спасибо, можете расходиться. Элейн чувствовала, что снова бросила сына на растерзание львам, но сейчас у них не было выхода. Репортеров иначе не успокоить. И если это будет Ти Джей, вся история останется в светской прессе. А вот если перед ними предстанет сама госпожа президент, утром это «недоразумение» появится на всех передовицах.

— Вы же знаете, — сказал доктор, — что у Томаса синдром Жильбера.

Разумеется, она знала; когда ей только рассказали об этом, Элейн перечитала об этом синдроме все, что могла найти и воображала себе ужасы — совершенно желтушного, болезненного сына. Впрочем, единственным симптомом, который проявился по-настоящему, стала повышенная восприимчивость к наркотикам…

Что интересно — у Дуга синдрома не обнаружили.

— Так вот, у этого пациента так же повышен уровень билирубина. Его показатели в этом плане почти не отличаются от показателей Томаса.

— Что вы пытаетесь мне сказать, доктор Уэллинг?

— Это генетическая патология. Довольно редкая. В США ей страдают где-то семь процентов человек. И то, что она обнаруживается у двоих пациентов, похожих друг на друга, как близнецы, и к тому же — в одном и том же, практически бессимптомном варианте…

— Но… Но ведь это физически невозможно, — начала Элейн.

Доктор заговорил очень мягко, словно сообщая смертельный диагноз.

— Томас родился в больнице Милосердия, верно?

— Именно.

Роды были ужасными. Сперва долго ждали, потом провоцировали схватки, после... она все помнила, как в тумане, отупев сперва от боли, а после от обезболивающего, которое только путало мысли, но помогало с трудом.

— Детей от вас уносили?

Ей всегда было немного страшно вспоминать о родах, и только теперь она отчетливо поняла, почему. Тогда она потеряла сознание, и первых часов после того, как появились мальчишки, просто не помнила. Тогда Элейн пришла в себя, как от толчка, посреди ночи, понимая скорее телом, чем еще не проснувшимся разумом, что детей рядом нет. Она так напугала медсестер, что мальчиков тут же принесли, но разверзшаяся под сердцем необъятная тревога до сих пор возвращалась к ней в кошмарах.

А если эта тревога осталась с ней не просто так? А если...

— А если, — сказал явно мучающийся без сигареты доктор, — на секунду представить, что персонал клиники совершил ошибку?

— И что же? Мне подсунули чужого ребенка? Это похоже...

— На сериал для домохозяек, я знаю.

Верно; и Элейн отмела бы саму мысль о ДНК — вот только четверть часа она думала, что этот несчастный — ее сын...

Но она точно знает, что не рожала тройню, и если окажется, что «Джон Доу» на больничной койке — брат Ти Джея, то Дуглас, получается...

Даже думать это дико, не то, что произнести. Дуг, ее золотой мальчик, настолько правильный, что иногда ей за него страшно; Дуг, которого она использовала с самых ранних лет — как няньку для Ти-Джея, как буфер между ней и Бадом, как организатора предвыборных кампаний, — и который в безграничной и беззащитной любви к матери позволял ей это делать... Дуг не ее сын? Она инстинктивно стиснула руки на груди. Не отдам.

Доктор заметил этот жест.

— Госпожа президент, — сказал он серьезно. — Возможно, я неправ, и все это просто бред. Вспомните, сколько было двойников у Элвиса. Вы можете забыть об этой ситуации. Джон Доу останется в этой клинике, очнется и, надеюсь, вспомнит, кто он такой и уйдет на собственных ногах.

Элейн могла так сделать; вызвать сейчас вертолет или выехать с парковки для докторов, минуя папарацци. Она была почти уверена, что доктор никогда не напомнит ей о неизвестном с лицом ее сына — хоть и видно, как распирает Уэллинга профессиональное любопытство, которое заставляет врачей одержимо копаться в человеческом организме.

Ти Джею наверняка будет интересно, кого она с ним спутала. Но Элейн придумает, как его отвлечь.

Вот только сама она не забудет; беспощадная пустота из ее кошмаров напомнит.

— Вы можете сделать это быстро? — спросила она, невольно понизив голос от мысли о том, насколько все это нелегально.

— Я попытаюсь поторопить лабораторию.

Излишне уточнять, что в лаборатории не должны знать, кому ДНК принадлежит.

— Я сообщу вам, как только смогу.

Журналисты понемногу разошлись, а Ти-Джей, как выяснилось, вернулся в палату к незнакомцу.

— Он приходил в себя, — доложил он матери. — Пожелал мне удачи. По-моему, это мило. Мне давно не желали удачи. Кажется, он думает, что я — его новая версия. Хороший тут наркоз...

Надо сказать Уэллингу, пусть велят медсестрам смотреть за шкафчиками с лекарствами, машинально отметила Элейн и так же машинально этой мысли устыдилась.

— Ты намерен сидеть с ним и дальше?

— Меня все это интригует, — весело признался Ти Джей. — И потом, мне бы не понравилось проснуться одному после аварии.

Иногда она забывала, какое у ее мальчика доброе сердце. Непозволительная роскошь для отпрыска президентской семьи.

— Я схожу возьму кофе, мам?

— Хорошо, дорогой, только не задерживайся. Мне сейчас ехать на ужин с китайским послом.

Тот выскочил из палаты, а больной вдруг зашевелился во сне, застонал, и Элейн безотчетно потянулась к нему, поправила одеяло. Болезненно сложенные губы раненого опять напомнили ей Ти Джея.

«Убежище», — вспомнила она. Он просил убежища. И документов при нем не нашли. Неужели он просто нелегальный эмигрант, беженец из Мексики или Румынии, по чьей-то дьявольской шутке наделенный чертами ее сына?

Тиджей вернулся с кофе, сунул ей стаканчик мерзкого больничного капуччино и примостился на стуле рядом с раненым. Элейн невольно окинула их обоим взглядом, потом поглядела в широкое окно палаты. Если пресса об этом узнает...

Теперь ей просто хотелось, чтобы доктор поторопился с анализом.

***

Проще всего было бы забыть о странном совпадении и уйти из больницы. Оставить «Джона Доу» на больничной койке, объяснить молодцам из безопасности, что врачи просто-напросто ошиблись.

Но ей не хотелось, пусть и иррационально, чтобы человек, так похожий на ее сына, оказался на улице. Чтобы его выслали в другую страну.

— Пока я прошу вас молчать. Вы ведь понимаете…

Доктор коротко кивнул.

Возможно, на пару дней им удастся скрыть это от посторонних глаз.

Садясь наконец в машину, Элейн с неожиданным облегчением подумала, что Бад сейчас на саммите по экологии и вернется только через два дня.

Она представить себе не могла, как будет говорить с супругом.

***

Марк Гэбриэл, помощник президента по личной безопасности, был щуплым на вид, безукоризненно вежливым человечком, которого можно было бы принять за банковского клерка или мэтр-д-отеля, но не за того, кем он являлся на самом деле. Бад называл его «официальным соглядатаем президента» или «старшим братом», но при всей показной неприязни даже он не мог не уважать Гэбриэла.

На его лацкане поблескивал значок Лиги плюща и, в отличие от многих других выпускников Лиги, которых знала Элейн, он обычно избегал выражений типа «дерьмо ударило в вентилятор». Но сейчас он сказал именно это, и в голосе его звучало даже какое-то извращенное удовольствие.

— Дерьмо попало на вентилятор, — констатировал он. — Оно просто еще не успело разлететься.

Это верно; пока им на удивление хорошо удавалось справиться с ситуацией. Журналисты в большинстве своем схлыхнули, насмотревшись на Ти Джея и всласть назадавав любимых тактичных вопросов: «Как вы справляетесь с зависимостью?», «Правда ли, что после инцидента вы не в состоянии управлять клубом»? «Вы начали снова принимать наркотики, когда ваша мать стала президентом?». Самые дотошные пытались проникнуть в палату к Джону Доу — и кому-то из них даже позволили, но не вызнав ничего о больном, и они потеряли интерес к делу.

О результатах анализа ДНК, сделанном в кратчайшие сроки, доктор Уэллинг обещал молчать как рыба.

Поэтому и сейчас — еще не собрание в «ситуационной комнате», хотя, без сомнения, до него дойдет. А просто вечерняя беседа за кофе в гостиной, которую облюбовала Элейн, поселившись в Белом доме.

— Будет вам, Марк. Все не может быть так плохо. В конце концов, врачебная ошибка может случиться с каждым… даже такая невероятная.

— Если бы он только был американцем, — вздохнул Гэбриэл.

— Кто он?

Советник протянул ей папку. Сверху лежала фотография… Ти Джея, если бы Ти Джей, вместо того чтобы играть на пианино и баловаться наркотиками, пошел в армию. Гордая посадка головы, парадная форма. Портрет явно официальный…

Джонатан Бенджамин. Принц Гильбоа.

— Гильбоа, — произнесла она, словно пробуя слово на языке. Что-то знакомое… Ах, да.

— Ближний восток, верно? У них сейчас война с… — с кем же это?

— С республикой Геф, — помог Гэбриэл. — США выражали по этому поводу глубокую озабоченность. Но несколько месяцев назад страны заключили перемирие. Мы помогали Гильбоа во время Холодной войны. Премьер Гефа был советским ставленником. Потом мы отозвали помощь из-за протестов Израиля. Они не признают Гильбоа, называют ее «территорией секты». Мол, тамошний монарх считает себя, ни больше ни меньше, царем Саулом.

Все это Элейн уже рассказывали, но тогда страна интересовала ее куда меньше.

— Насколько я понимаю, у нас нет интересов в Гильбоа.

— Ничего особенно важного. Посольство там открыли в восьмидесятом, когда нынешний король создал Единую Гильбоа. Но даже как перевалочный пункт на Ближнем востоке оно не слишком удобно — Израиль не признает Гильбоа, а король Сайлас не признает Палестину… Впрочем, после перемирия что-то может измениться.

— Хорошо. Но как наследный принц Гильбоа оказался у нас?

— А вот тут начинается самое интересное, — хмыкнул помощник. Элейн почуяла в нем отголосок собственного возбуждения — того, что неизменно охватывало ее во время чрезвычайных ситуаций; возбуждение ребенка в загоревшейся школе.

— К перемирию не все оказались готовы. Король решил подарить Гефу кусок собственных территорий. Можете себе представить, что там творилось. Войска вытаскивали людей из домов силой, буквально за волосы… Удобное время для переворота.

— Мне не докладывали о перевороте.

— Потому, что он не состоялся. Короля считали погибшим дня три, за это время почти успели усадить на трон наследника… Но Сайлас Бенджамин вернулся живее всех живых, так что принцу пришлось потесниться.

— Так значит, этот… Джонатан Бенджамин пытался захватить власть?

Так странно, господи. Совсем еще мальчишка…

— Заговор готовили на самом верху, а принц был нужен постольку, поскольку являлся принцем… И вдобавок, его любила армия.

«Армия». Глаза Элейн зацепились за военное звание. Майор. Разведывательные войска. Она попыталась примерить эту должность на Ти Джея. Это было настолько нелепо, что она едва не засмеялась. Видимо, это нервное.

— Что интересно, его не лишили звания после попытки переворота. Официально и попытки никакой не было: в короля стреляли сепаратисты, его посчитали мертвым, но Бог смилостивился и вернул монарха его подданным.

— Встань, Лазарь, и иди…

— Именно, — помощник изогнул губы в усмешке, которую незнающий человек принял бы за услужливую. — Теперь в Гильбоа тишь да гладь, божья благодать и мир с Гефом. А принц просто-напросто исчез.

— Сбежал, — уточнила Элейн.

— Он исчез сразу после переворота. Есть непроверенные слухи, что король держал его под домашним арестом.

Элейн вспомнила слова Уэллинга. Общее истощение. Голодал, долго не спал. Хорошо же принцу оказалось под отцовским присмотром. Впрочем, иначе он вряд ли бежал бы в Америку…

— И последнее. По-видимому, самое важное. Двадцать семь лет назад Гильбоа находилась в состоянии войны. Больницы — те, что не размбомбили — превратили в госпитали. Поэтому королева Роза Бенджамин, супруга Сайласа, отправилась рожать близнецов в Вашингтон...

— В больницу Милосердия, — выговорила Элейн.

— Верно. В официальной биографии принца этого не написано, видимо, сочли, что непатриотично. Но мы подняли архивы больницы, — тут Гэбриэл сделал вежливую, но выразительную паузу, чтобы Элейн представила, какого труда это стоило. — Информация подтвердилась. В то время Роза Бенджамин еще не была королевой, а всего лишь женой генерала, и ей незачем было хранить инкогнито. Мэм?

— Так у нее... — Элейн не хватало воздуха, и она не сразу закончила, -у нее тоже близнецы?

— Совершенно верно. Мальчик и девочка. Джонатан, — советник кивнул на папку, — и Мишель Бенджамины.

— Ее фотография есть?

— Да, мэм, там же...

Элейн отыскала снимок девчушки и долго вглядывалась в него. Красивая, серьезная.

Как Дуглас...

Она опустила папку на стол. Сглотнула. И сказала ровным голосом:

— Вы абсолютно правы, Марк. Дерьмо попало на вентилятор...

Тот кивнул так, будто ожидал именно этого ее подтверждения. Темнота за окнами стала совсем густой.

— Еще кофе, Марк? — Элейн знала, что семьи у него нет, и домой советника никто не ждет, и все равно ей было немного совестно.

— С удовольствием, госпожа Президент.

Открыть дверь, позвать Марию, попросить ее сделать им еще по чашечке — да, спасибо, печенье — это прекрасная идея, — все это давало Элейн время, чтобы хоть немного опомниться от шока. Все это походило на плохую мыльную оперу — где-нибудь серии на трехсотой, когда у сценаристов уже напрочь кончилось воображение, и они решили прибегнуть к вечному сюжету — подмене близнецов в роддоме.

И тем не менее именно после слов о больнице Милосердия Элейн окончательно в это поверила.

— Следует выработать стратегию, — сказала она Гэбриэлу, когда снова смогла повернуться к нему лицом.

— Позвольте мне один вопрос, — проговорил тот, усаживаясь в кресло поглубже. — Ваш супруг об этом знает?

— Теперь, — сказала Элейн, — узнает.

— Самой простой стратегией, — ответ его явно не обрадовал, — было бы оставить все как есть. Недоразумения случаются. Нам необходимо как можно скорее предъявить Томаса публике — живого и здорового, чтобы у людей не возникло никаких сомнений в ошибке. А Джон Доу пусть поправляется, выписывается и просит убежища. Если вас беспокоит, что его могут вернуть в Гильбоа, мы позаботимся, чтобы он его получил... да и вообще будем за ним приглядывать. Америка не выдаст его, и не имеет значения, откроет ли он свое настоящее имя или так и останется инкогнито.

Она знала, что именно это Гэбриэл и скажет. Она и сама хотела так поступить — там, в больнице.

— Проблема только одна. Судя по анализу ДНК и по тому, что вы мне тут рассказали, этот Джон Доу — мой сын. Наш с Бадом сын. И я не могу игнорировать этот факт. Даже для того, чтобы избежать скандала.

Лицо Гэбриэла на миг омрачилось, и в глазах промелькнуло знакомое выражение. "Я думал, что вы политик, а вы просто женщина". Удивительно, но прежде на Элейн так смотрели в основном закоренелые южные консерваторы, а теперь, когда она стала президентом — практически каждый второй.

Что ж...

— Что ж, — сказал Гэбриэл. — В таком случае, мэм, я порекомендовал бы вам срочно и не привлекая прессу перевести Джона... Джонатана Бенджамина в медблок Белого Дома. Разумеется, рано или поздно тайное станет явным, но здесь больному можно обеспечить надежную охрану. И... и это, по крайней мере, даст нам время.

***

Джонатана — назвала бы она своего сына так, если бы сама выбирала его имя? — доставили в Белый дом около двух ночи. Медблок уже был готов к приему пациента. Тот спал — как ей объяснили, на ночь ему дали снотворного. Джонатана привезли серьезные люди, которые явно знали толк в своем деле и могли сделать так, чтобы человек просто пропал из больничной палаты. Все это чертовски походило на похищение — которой с юридической стороны вопроса и являлось. Да что там; во всей этой афере не было ничего законного, начиная с анализа ДНК. Элейн отогнала эти мысли.

Может ли мать похитить собственного сына?

И потом, если Джонатан — мятежник, кто знает, кого король Гильбоа отправил по его следу? Сейчас ему лучше находиться в безопасности…

Она проследила за тем, как его устраивали на кровати в медблоке. Пять минут — и он уложен, нога в гипсе снова подвешена, а приборы бестревожно попискивают. Все-таки не зря говорят, что здесь работают лучшие профессионалы.

Мальчик спал. Элейн осторожно подошла к нему. В больнице его побрили, темная щетина исчезла со щек, и теперь отлично была видна ямочка на подбородке.

Даже без анализа ДНК, даже без знания о том, что они с королевой Гильбоа рожали в одном родильном отделении…

Элейн, пожалуй, хватило бы просто этой ямочки.

***

Cказать, что она не ожидала столкнуться с Ти Джеем, означало бы, пожалуй, покривить душой. Сын, похоже, прилепился душой к своему близнецу, едва увидев — и прежде, чем подтвердилось то, что они и в самом деле двойняшки. Неужели все городские легенды, что рассказывают о близнецах — правда?

Или Ти Джея держит рядом с больным надежда, что тот поделится викодином?

По меньшей мере, теперь Элейн может быть спокойна: у всех работников медблока были четкие инструкции насчет того, чего не следует Ти Джею не то, что давать, а даже показывать. И если у кого-то появится хоть малейшее подозрение, ее тут же известят.

— Дорогой, ты решил ночевать здесь? Твоя комната всегда ждет тебя, ты же знаешь.

Пусть у них и ситуация, и все-таки она до глупого рада видеть Ти-Джея дома. В последние месяцы предвыборной кампании он держался в стороне — не то, чтобы Элейн скрывала его нарочно, и не то, чтобы сам он прятался, но всем было ясно: нервная суматоха, что охватывала всю их семью накануне выборов, Ти Джею может только повредить. А Элейн… Элейн после того, второго раза молча поклялась про себя, что не будет больше вовлекать сына в политические игры. По крайней мере, пока может себе это позволить.

Но и когда кампания кончилась, Ти Джей продолжал жить у себя в квартирке, в Белом доме появляясь только на воскресные обеды и на праздники. Конечно, за ним приглядывали, и если верить отчетам, он и в самом деле уже шесть месяцев ни к чему не притрагивался. Терапевт говорила, что все правильно, и сыну нужно дать необходимую свободу, не тревожить лишний раз. Но Элейн все равно скучала.

— Я был бы ужасно рад, мам, если бы кто-нибудь объяснил мне, что происходит. Почему ты приняла Джека за меня, и почему мы… выглядим, как две версии одного и того же человека.

— Две версии?

— Что-то в этом роде. Джек так говорит.

— Ах, Джек говорит, — эта фраза неясно напоминала о чем-то из детства сыновей, но сейчас Элейн не могла сосредоточиться на воспоминании.

— Милый, я все тебе объясню. Честное слово. Чуть попозже, сейчас я просто еще… не готова говорить. Хорошо? И вот еще что… Мне нужна твоя помощь.

— Ты же знаешь, для тебя я на все готов, — он шутливо приобнял ее за талию.

— Ты завтра вечером очень занят?

— В общем-то, не слишком. Правда, мне нужно готовить клуб к тематической вечеринке…

— Ты не мог бы завтра сопроводить свою престарелую мать на благотворительный вечер в пользу детей Сомали? Мне сказали, там будет пианино, ты сможешь что-нибудь нам сыграть. Я так давно тебя не слышала…

— Ах вот в чем дело, — он отстранился. — Тебе надо предъявить публике живого и здорового сына, чтобы она перестала задаваться вопросами… Что ж. Разве я когда-нибудь мог тебе отказать?

***

— Дугу об этом знать не нужно, — заявил Бад. Он скривился от гнева — обнаженного, в кои-то веки не прикрытого его обычной бравадой и показной беспечностью. Элейн предвидела, что разговор будет тяжелый, но отчего-то не ожидала, что Бад так разозлится.

Видит бог, она не так хотела его встретить. Она собиралась прежде поужинать с ним, расспросить о саммите. Элейн старалась, чтобы теперь, когда они снова сошлись, их супружество было более… успешным. Более… проработанным. Она так и не смогла подобрать другого слова.

Но вместо этого они снова кричали друг на друга в лучших традициях семьи Хэммонд.

— Дуглас все равно узнает. И лучше, если мы его предупредим.

— Тебе не кажется, что парню в последнее время и без того досталось?

Ее предвыборная кампания действительно далась Дугу нелегко. Иногда ей казалось, что сын переживает за ее успех больше, чем она сама. Дуг был ее храбрым оловянным солдатиком; капитаном, который пошел бы на дно вместе с кораблем, если бы она проиграла. Он становился все серьезнее, все тоньше, пока она побеждала то в одном, то в другом штате. В тот вечер, когда они праздновали победу, Дуглас по-настоящему напугал Элейн: он улыбался, пожимал руки — но в глазах у него было пусто и устало, а в темной шевелюре появились седые волоски.

Да еще и Энн. Элейн так на нее надеялась. Думала, она станет для Дуга тихой гаванью, которой он никогда не получил бы в родительском доме. Но с Энн ничего не вышло; а та оторва-журналистка, из-за которой они порвали, не продержалась рядом с Дугом и полгода.

Ни гавани ему, ни убежища, только место пресс-секретаря, которое сын полностью заслужил — и которое может вытянуть из него последние жилы… Элейн казалось, будто он постарел — слово, которое немыслимо применить к собственному сыну.

— Бад, — сказала она все-таки. — Ты ведь не думаешь, что лучше будет, если он прочтет об этом в газете на обратном пути?

— О чем? О том, что он внезапно оказался не твоим сыном? Господи, Элейн, парень всю жизнь рвал жилы, чтобы тебе угодить, он даже от меня тебя защищал, а теперь — что он узнает? Что он подкидыш?

Бад раскраснелся; Элейн поневоле подумала, что оба они уже не молоды, и Баду не стоит так волноваться. А еще — что передозировка Ти-Джея ударила по нему сильнее, чем кто-либо из них мог подумать. Она не ожидала от Бада этого напряженного, защищающего тона. Это ей следовало бы быть наседкой, защищающей птенца, а не думать, как все это навредит ее карьере.

— Не говори глупостей. Конечно же, Дуглас наш с тобой сын, этого ничто не изменит.

— Так какого же черта ты не забудешь об этом — с улицы, — взревел Бад.

От него, словно перегаром, несло такой убежденность, что Элейн едва не решила — да почему нет, в конец концов. Но вовремя вспомнила, как держала раненого за руку, как вглядывалась в его лицо — то же, что у Ти-Джея, причудливое, преломленное сочетание их с Бадом черт.

— Но он тоже наш. Он наш, и из-за… из-за чьей-то ошибки он прожил вдали от нас, неизвестно где, неизвестно какую жизнь…

Она резко успокоилась.

— Просто посмотри на него, Бад, прошу. Зайди в медблок и посмотри.

***

Он зашел в медблок поздно вечером. Мальчишку перевезли сюда тайно, в ночи, словно он был Авраамом Линкольном, прячущимся от южан. Учитывая, кто этот парень на самом деле — возможно, предосторожность нелишняя. Но Бад слишком долго жил на этом свете, чтобы не понимать: рано или поздно секретность даст протечку, и журналисты тут же слетятся, как ирландцы — на струю виски из прохудившейся бочки. Президент прячет у себя мятежного принца! И неважно, что страну его на карте не найдешь — у бездельников из оппозиции времени много, они отыщут Гильбоа и придут к Белому дому с транспарантами…

Из-за приоткрытой двери палаты тянулся слабый свет ночника. У больного кто-то сидел. Бад сперва решил, что это кто-то из безопасности — но по голосу, увлеченно рассказывающему о каком-то приключении в клубе, с удивлением понял, что это Ти Джей. Бад просунул голову в палату и кивнул сыну. Спросил шепотом, когда тот вышел к нему:

— Что ты тут делаешь?

— Составляю компанию нашему гостю. Вы с мамой меня учили, что нужно быть приветливым.

У Бада были свои соображения насчет того, почему сын вертится в медблоке, но он не стал их озвучивать. Сын стоял совсем рядом, встрепанный, пахнущий одеколоном и немного — потом. Живой. Без той неуловимой сосредоточенности на себе, которую давала ему очередная доза.

— Что такое, пап?

— Ничего.

Не скажешь ведь ему: «Не делай так больше».

Бад до сих пор не мог уложить этого в голове. Он один из сильных мира сего, бывший президент, супруг президента нынешнего — и все, мать их, знают, что без него Элейн не выиграла бы эти выборы. И он два раза за год едва не потерял сына. В этом было что-то беспощадное.

«И как бы теперь не потерять второго»…

Бад поклялся про себя: кем бы ни был этот подменыш, как бы ни походил на Ти Джея — он не даст ему обдурить себя. Не позволит разрушить семью.

— Дашь нам поговорить с глазу на глаз?

— Будешь угрожать ему, чтобы забыл обо всем и вернулся в страну по доброй воле?

— Почему же? Наоборот, хочу предложить убежище. Наш гость… сказал тебе, кто он?

— Сказал только, что его зовут Джек.

Бад кивнул и зашел в палату. Мальчишка лежал там со вздернутой кверху ногой в гипсе. И где только Элейн увидела сходство с Ти Джеем? Для начала этот парень старше. Пусть Бада повесят, если злополучный доктор не придумал всю эту историю с ДНК, чтобы…

Для чего, Бад пока не знал. Но это не первый и не последний заговор против Элейн. Президента Барриш. Бад все чаще ловил себя на мысли, за которую Элейн его бы убила, но прежде заклеймила бы шовинистической свиньей. Не надо было пускать ее на этот пост. Они подозревали, сколько дерьма на нее выльется, если ее все-таки выберут, но к такому грузовику навоза оказались не готовы. Кажется, Америке президент-женщина стала поперек горла. Лети это все в него, Бад бы выдержал — но атаки были направлены на Элейн, лучшую из женщин, которых он знал, и он мог только беспомощно сжимать кулаки.

А теперь еще и это…

Бад никогда не считал, что у него богатое воображение, но он без труда мог бы прямо сейчас набросать десять весьма живописных газетных заголовков о перепутанных близнецах и сниженной социальной ответственности президента Барриш.

О чем она думала, черт бы ее побрал. О чем она только думала.

Парень смотрел на него с кровати, сосредоточенно сжав губы. На голове — повязка, щека ободрана.

— Ну, здравствуй, — поздоровался Бад.

— Добрый вечер, — как доложили им с Элейн, в Гильбоа почти все говорили по-английски, но в речи у мальчишки сквозил странный акцент.

— Как ты себя чувствуешь?

Парень моргнул.

— Бывало хуже.

— Дома? Или в Гефе? — Бад решил сразу взять быка за рога.

— Отрадно, что в Америке знают, где Геф.

Бад узнал пару часов назад, но об этом он «подменышу» говорить не собирался.

— О том, кто ты такой, я тоже в курсе.

Мальчишку, однако, не так просто оказалось смутить:

— Я никогда не сомневался в компетентности американской разведки.

— Отлично, — Бад грузно уселся на стул рядом с его кроватью. — Джонатан Бенджамин, я полагаю?

Тот как-то выпрямился, будто желал встать по стойке смирно, не сходя с больничной койки. Весь подобрался, упрямо выставил челюсть. Баду он напомнил заключенных из Гуантанамо, куда тот ездил в тайне от Элейн, и ничего не рассказывал ребятам. Им такого касаться не нужно. Гуантанамо… или Вьетнам. Такое лицо бывает у людей, которые собираются молчать, чего бы им это ни стоило.

Похоже, он вообразил, что у Бада виды на его банановую республику… Только этого не хватало.

— Ты собрался просить убежище, верно? — спросил он со спокойствием, которое и ему самому казалось натянутым. — Думаю, США может тебе его предоставить.

— Я благодарю вас. Но почему… — Бенджамин демонстративно оглянулся вокруг. — Почему — все это? Если я правильно понимаю, мы сейчас в Белом доме, и я имею честь лицезреть супруга президента Барриш? Вряд ли любому беженцу оказывают настолько теплый прием. Демократия до этого еще не дошла…

Вот же язва. И ведь неясно, нарочно ли он подпустил эту шпильку: над программой по интеграции беженцев не издевался только ленивый…

Мальчишка, видно, сообразил, что сболтнул лишнего, и торопливо, уже без всякой надменности добавил:

— Если у США вдруг появились какие-то интересы в Гильбоа, то боюсь вас разочаровать. Я в Шайло сейчас персона нон грата… как вы сами можете убедиться. И не обладаю никакими ценными данными.

— Этими данными ты здесь мало кого заинтересуешь, сынок, — сухо сказал Бад. «Сынок» вырвалось у него по привычке, обычно так он называл своих молодых помощников, когда распекал их. Но из-за двусмысленности этого слова Бада ожег непонятный стыд.

— Значит, — Бенджамин глубоко вздохнул, словно готовился начать неприятный разговор. — Значит, дело в Ти Джее? В нашем сходстве?

— Ты его заметил?

— Его трудно не заметить.

Парень чему-то улыбнулся и на миг стал Ти-Джеем, тем самым, которого Бад знал с пеленок и ни с кем бы не спутал. Бад моргнул, но наваждение не рассеялось, увиденное наконец сходство не желало стираться. Он видел перед собой сына — усталого, измученного, со странной прической, и все равно это был Ти Джей. Бад поднялся со стула. Ему не хотелось оставаться здесь, видеть, как в повторившемся кошмаре, бледное лицо сына и капельницу рядом с его кроватью. Вдобавок им двигало едва осознаваемое, первобытное отвращение к чужаку, надевшему знакомую личину. Кажется, у индейцев было принято убивать одного из близнецов — он только не мог вспомнить, у какого из племен.

Что ж; о птичках, пчелках и нерадивых медсестрах они побеседуют позже.

— Мы еще поговорим, — пообещал он. — Тебе надо отдохнуть.

И вышел из медблока, с нарочитой тщательностью прикрыв дверь — чтобы никто не понял, что он сбегает.

***

В отеле, где проходил благотворительный вечер в пользу детей Сомали, все было как Ти Джей привык. На стену за небольшой эстрадой — откуда, к счастью, уже сошли все, кому этим вечером надлежало произнести речь, — спроецировали фотографию рахитичного и опухшего от голода чернокожего ребенка, тянущего костлявые ручонки к публике. У Ти Джея давно было подозрение, что малыш на фотографии не меняется, в пользу какой бы африканской страны ни собирали деньги на сей раз, — только фон меняют и подрихтовывают. Слишком уж удачный снимок. Ти Джей как-то поделился подозрениями с Дугом, и тот серьезно сказал, что это вполне возможно. «Все равно никто из присутствующих не отличит один Конго от другого, а Браззавиль от Бронзовилля». Среди гостей в вечерних костюмах, танцевавших под «Голубой Дунай», который Ти Джей играл на автопилоте, уйдя в собственные мысли, может быть, один или два человека когда-то бывали в Сомали, и еще десять видели воочию чернокожих детишек не только в те дни, когда их горничная брала детей с собой на работу.

Ти Джей доиграл вальс, улыбнулся почетной гостье — жене приглашенного по случаю короля Лесото. Огромная, в разноцветном платье и с ярким макияжем она выглядела диковинной птицей среди скучных собравшихся.

Официально мать присутствовала на вечере как раз для встречи с монаршей четой. Но Ти Джей не мог отделаться от мысли, что мероприятие все же не того полета. Сенатор Барриш могла бы зайти на огонек и произнести воодушевляющую речь о голоде в Африке. Президент Барриш…

Президент Барриш наверняка явилась сюда и привела сына с единственной целью: сделать так, чтобы об инциденте в больнице забыли, а если бы и вспоминали — то лишь как о газетной утке. Ти Джей задался вопросом: насколько на самом деле будет недовольна мать, если он выкинет что-нибудь эдакое на этом вечере? Поцелует кого-нибудь из сенаторов, чересчур много выпьет — или, не дай бог, сорвется? Ведь так он отлично запомнится прессе, и слухи о его якобы двойнике сменятся сытными рассказами об очередной выходке беспутного президентского сына?

А иначе говоря — все вернется на круги своя?

Нет; в эту сторону думать опасно. И потом, Ти Джей за последние полгода стал скучным занудой, почти священником. Даже сейчас, делая паузу между двумя вальсами, он торопливо глотал зеленый сок алоэ. Сок был сладкий, как мечта диабетика, и на него оказалось удивительно легко подсесть.

Он снова опустил руки на клавиши. Тут стоял отличный «Стейнвей». Его отношения с пианино в последнее время наладились — может быть потому, что после второй попытки самоубийства отец перестал уговаривать его вернуться к игре. Ти Джей заиграл легкий джаз, снова мельком взглянув на утопающую в золоте королеву Лесото. Естественно, мысли тут же увели его в совсем другое королевство.

Гильбоа.

Конечно же, он погуглил эту страну, как только Джек сказал, откуда он родом. И не сомневался, что половина Белого дома в это же время занимается тем же. Гильбоа оказалась процветающей монархией, которая выгодно выделялась на фоне соседних государств (к вящей досаде отца их теперь нельзя было называть «странами третьего мира»). Вот только войны там не прекращались. Джек не слишком много о себе рассказывал, но Ти Джей был уверен — он тоже успел повоевать.

Джек, решил он про себя, куда интереснее всего этого сборища вместе взятого.

***

— Что это ты нес? — конечно, от Ти Джея не укрылись встревоженные взгляды медицинского персонала. Они наверняка решили, что он в медблоке ради лекарств. Втирается к Джеку в доверие, чтобы тот поделился с ним таблетками. Ти Джей привык к тому, что все вокруг ждут, пока он сорвется. Привык к тому, что все обычно дожидались. Но все равно ощущал безнадежную, ноющую усталость.

— Когда?

— Когда только пришел в себя.

— А, — нервно усмехнулся Джек. Вот оно, самое явственное отличие. Ти Джей так никогда не улыбался. А Джек сейчас казался на десять лет старше. — Я решил, что ты послан Богом. Как лучшая версия меня.

— Я? — он прыснул. Покачал головой. Сколько ни отмывай черную овцу, добела не вымоешь. Никогда в жизни его, беспутного отпрыска семейства Хэммонд, не называли чьей-то «лучшей версией».

— А что такое? — его двойник посерьезнел.

— Да так… Ты не читал нашу светскую хронику, верно?

Джек горделиво поднял подбородок:

— До недавнего времени я и в самом деле не читал светской хроники. Я создавал для нее поводы.

Ти Джей не удержался, заржал. И двойник вместе с ним — а потом поморщился, стиснул зубы.

— Позвать медсестру?

— Не надо… И что же такого страшного о тебе писали в хронике?

Ти-Джей вздохнул. В палате было полутемно и тихо; персонал оставался по ту сторону перегородки. Он знал, что где-то тут наверняка есть жучки, а возможно, и скрытые камеры — но, что бы они ни наснимали, это не пойдет дальше его собственной матери. Той, кто знает о нем худшее. Той, кто (он не хотел так о ней думать) иногда толкает его к худшему.

— Я наркоман, — сказал он. Вот так, открыто и без всякого стеснения — хотя в группе, куда ему велено было ходить, Ти Джей иногда слова не мог вымолвить.

Джек вопросительно склонил голову.

— Ты сказал мне, что чист.

— Я в завязке. Со мной это уже случалось. Но все знают, что рано или поздно я сорвусь. Я тоже это знаю. Сейчас мне нельзя даже пить, представляешь?

Он замолчал, сам не зная, чего ожидает.

— Не представляю, — сказал Джек. — У меня даже в заточении был доступ к королевскому погребу. Если б мне не давали выпивки, я бы, наверное, не дожил до побега. Ладно — а что еще?

«А надо еще?» — про себя удивился Ти Джей.

— Ладно. Я голубой. Правда, это мне как раз обычно не вменяют в вину. Слишком уж удачно я вышел из шкафа, принес отцу голоса.

— О, — просто сказал Джек, и по этому «о» Ти Джей мгновенно все понял, и сперва удивился — не бывает же таких совпадений?

Но с чего он взял, что это совпадение, а не… генетически обусловленная черта? Он хотел дождаться разговора с матерью, ее объяснений. Но, похоже, им с Джеком все-таки придется поговорить о слоне в комнате — огромном слоне, которому наверняка тесно в маленькой больничной палате.

Но если они с Джеком и вправду близнецы, то Дуг…

Как же Дуг?

— Ладно, — заговорил двойник, сбивая его с мысли, — и Ти Джей был ему за это благодарен. — Это все равно не тянет на очень плохого мальчика. Поверь, — он ухмыльнулся, — я говорю со знанием дела.

— Я ограбил старушку, — сообщил ему Ти Джей. — Подделал чек собственной бабки. Как тебе это?

— Какой кошмар, — Джек отпрянул в притворном ужасе и, дернувшись, потревожил ногу. У него вышло сдержать стон, но лицо его на секунду исказилось так, что Ти Джей поневоле задумался о том, как же ему на самом деле больно, и почему он не желает позвать медсестру и сделать укол.

Настолько не доверяет?

Или не желает привыкать к лекарствам?

Вспомнился мотивационный плакат из центра реабилитации — таких там было в изобилии: «Ты ничего не знаешь о той битве, которую ведет твой собеседник».

Ничего не знаешь о его боли.

Но тогда хотя бы понятно, почему он рад Ти Джею в такое время ночи. Двенадцать ведь уже пробило…

Все с тем же сосредоточенно-терпеливым выражением лица Джек сказал:

— Я ввязался в заговор против отца-короля, и едва не начал заново войну у себя в стране. По-моему, я уложил тебя на обе лопатки — что скажешь?

***

Ти Джей выбрался из палаты около полвторого ночи. Домой ехать поздно — да и мать обрадуется, если он останется в «своей комнате». Удивительно — он провел в Белом доме самые яркие годы детства, но по-настоящему освоиться здесь так и не смог. Охранник кивнул ему, и Ти Джей вспомнил, зачем окончательно переехал в свою квартирку на другом конце города.

Он принял душ, залез в постель, все так же пахнущую лавандой, как и в его детстве — этой же отдушкой прачки наверняка пользовались еще во времена Линкольна. Спать пока не хотелось, так что он взял телефон и набрал номер Дуга — у того сейчас как раз день…

Они с Джеком так и не заговорили о главном. Бедняга слон остался в палате, затиснутый между кроватью и медицинским монитором.

Дуглас ответил после второго же гудка.

— Что случилось?

Господи. С этим парнем надо что-то делать.

— Ничего не случилось, Дуг, — ложь. — Я не сорвался.

— Хорошо, — недоверчиво. — И не влез в долги?

— Я просто хотел поговорить с тобой, Дуг. Поговорить с братом, — на «брата» он невольно нажал. Потому что — как бы там ни оказалось…

Тот вздохнул.

— Ти Джей. Я же знаю, сколько у тебя времени. Обычно, когда ты звонишь в это время, это значит, что тебе нужна помощь… или что меня по приезде ждет очередной сюрприз.

Слон в медблоке вытянул хобот и затрубил.

— Я просто… просто хотел сказать, что скучаю. Ты же скоро домой?

— Скоро, — голос у Дуга слегка смягчился. — Взял билеты на послезавтра.

Возможно — скорее, чем они все хотели бы. Включая Ти Джея. Если б только можно было со всем разобраться самому, не вовлекая Дуга. Хоть раз защитить его, как брат защищал его самого.

— Ура, — все равно сказал Ти Джей. — Я тебя люблю, братишка.

И сам себе не поверил — потому что столько раз использовал эти три слова, чтобы выпросить помощь или просто прикрыть тот факт, что прямо в этот момент, с телефоном в руке, пытается выровнять белую дорожку пластиковой картой, — и теперь казался себе тем самым мальчиком, кричащим «волки».

— И я тебя. Ты правда в порядке?

— Ты же по голосу слышишь.

— Слышу, — он почти увидел, как серьезно Дуглас кивает, забыв, что говорит без видеосвязи. Он тоже слышал, какой усталый у брата голос. Короткой передышки вдали от Хэммондов ему явно не хватило.

Я бы так хотел, думал Ти Джей…

Так хотел бы сказать какие-то другие слова — чтобы на сей раз Дуг поверил.

***

Конечно же, он заподозрил неладное сразу после звонка Ти Джея. Нет, насчет срыва брат не врал — невозможно ни с чем перепутать тот еле заметный акцент наркомана, невольного гостя планеты Земля, той ленцы в каждом слове, с которой говорил Ти Джей, стоило ему чем-то закинуться. Дуглас даже позволил себе поверить (ненадолго, конечно): а вдруг в этот раз и правда…

Нет, без сомнения, он сорвется. Но не сегодня. Он прожил еще один день чистым, и нужно благодарить за это судьбу. И это очень, очень мило с его стороны, потому что Дуглас сейчас не в силах столкнуться еще и с этим.

До поездки в Европу он и сам не знал, как мало у него осталось сил.

Интересно, поняла ли мать то, что сам он понял лишь две недели спустя после отъезда? Что это, по сути, не отпуск, а забастовка?

Но в любой компании забастовка кончается при объявлении чрезвычайного положения. Именно таким объявлением и прозвучал для него звонок Ти Джея, так что Дуглас, не медля, включил компьютер и пошел копаться в родной прессе.

Надо было отдать должное материнскому кабинету и заместителю Дугласа. Сработано было ювелирно — да, информация о человеке со внешностью Ти Джея в больнице Милосердия и в самом деле поступала; да, президент сама клюнула на «утку» и поспешила в больницу, а какая мать бы этого не сделала? Слава Богу, оказалось, что все это — ошибка; дело быстро разрешилось, президентский сын жив, здоров и чист, и даже поработал тапером на вечере в честь детишек из Сомали. Благослови Господь Америку.

И вот теперь он стоял посреди малой гостиной напротив собственной матери, и та рассказывала ему что-то о трудных родах, соседней палате и ДНК, а Дуглас — отличник из Лиги Плюща — понимал, что его мозг просто не может за всем этим следовать.

Отказывается воспринимать.

Получается, что этот чужак, который лежит сейчас в медблоке, и которого охраняют, как Порт Нокс — настоящий близнец Ти-Джея?

Да бросьте. Кто всегда знает, когда у Ти-Джея срыв? Кто чувствует его на расстоянии — да, пусть у них и не вскакивают синяки на одном и том же месте, но Дуглас первым чует, что у брата неприятности.

Ерунда.

— Присядь, дорогой, — сказала мать. — Давай подождем отца. Он должен прийти, он так обрадовался, услышав, что ты приезжаешь…

Он и сам до глупости соскучился по Баду. Но он провел столько боев в одиночку — и этого не побоится.

— Отца? Но, если я все правильно понял, он мне не отец. А мой настоящий отец и настоящая мать живут в Гильбоа? Выходит, что я наследный принц?

Он едва сдержал нервный смех. И вспомнил старую книжку про Мэри Поппинс: попавшую в рот смешинку, благодаря которой Джейн и Майкл воспарили к потолку. И сам вдруг ощутил себя таким же легким. Свободным.

— Не говори глупостей. Я твоя мать, и Бад — твой отец. Обстоятельства твоего рождения не имеют значения.

— Если не имеют, — почти прошипел он. — Почему этот… Джон Доу остается у нас в медблоке?

Ощущение свободы наполняло его, грудь ширилась, еще немного — и взлетит.

— Я ведь так старался ради тебя, — сказал он. — Так старался — а выходит, ты мне даже не мать. И может быть… может, моя настоящая мать полюбила бы меня без всяких стараний.

Он видел, как у матери пошли по лицу пятна, и отстраненно проконстатировал, что она сильно постарела за последнее время. И надо было ринуться к ней, обнять, заверить, что конечно — это она его мама. Ведь разве может быть по-другому?

Но он не нашел в себе сил. Слишком устал.

***

На сей раз Марк уже не говорил ни про дерьмо, ни про вентилятор. И без того все понятно. Он просто услужливо протянул «госпоже президент» бумажную газету — Вашингтонский «Политико», и планшет с титульной страницей какого-то неизвестного издания. Гелвуйского «Шайло Гардиан», как она поняла, когда присмотрелась.

— Очевидно, кто-то продал эту информацию в «Политико», а их гелвуйские собратья быстро подсуетились.

«Неизвестный из больницы «Мерси» — наследный принц Гильбоа?» — задавался вопросом «Политико» на весь разворот. Шрифтом чуть поменьше: «Необычное сходство: что скрывает президент Барриш?»

Гелвуйская газета поступила и того интереснее: опубликовала фото принца (то самое, в военной форме), а рядом — снимок Ти Джея. «Двойники или близнецы?» — гласила надпись под ними.

— Как же их король пропустил такое в прессу, — невольно вырвалось у Элейн. Господи, Бад был прав, говоря, что главное преимущество монархии — возможность контролировать СМИ. — Хотя… Джонатан поднял бунт. Возможно, что королю нет больше дела до сына.

— К сожалению, есть, — мрачно проговорил Марк. — Мы только что получили официальный звонок из Гильбоа. Король Сайлас желает объяснений по сложившейся ситуации.

Эллейн тяжело опустилась на диван, невидяще глядя на нетронутый кофе. Кажется, этот путь только начинается...