Work Text:
Шесть
Кандалы — тонкие и легкие кольца, из изящно сработанного металла, почти невесомые. Прекрасная работа: Вальдес должен был заказать их утром, и вот они уже здесь, аккуратно обитые изнутри мягкой тканью, с закругленными краями; они не поранят мне руки, даже если я буду вырываться — Вальдес может этого захотеть. Я едва ощущаю их на своих запястьях. Хорошо, ведь мне предстоит провести в них несколько недель. Вальдес предусмотрителен: едва ли будет удобно, если при передаче пленных на их руках обнаружатся следы от оков. Хотя, пожалуй, это меньшее, что станет занимать моих соотечественников. Скорее, они будут задавать себе другой вопрос: что еще Вальдес со мной делал?
Не вслух, разумеется. Вы же не обсуждаете содержимое тарелки своего соседа.
Кузнец из марикьяре, совсем молодой парень, с едва заметным пушком на подбородке, — он не глядит мне в глаза. Никто из них больше не смотрит на мое лицо, будто его сокрыло невидимым покрывалом. Они не разглядывают имущество своего товарища, это слишком невежливо. Удивительно, как строго иногда необузданные марикьяре следуют своим обычаям и правилам. Например, если это касается райос.
Легкие, быстрые шаги слышатся за моей спиной, я узнаю их сразу, даже не оборачиваясь.
— Все в порядке? — Вальдес мимоходом, легко касаясь, кладет ладонь на мое плечо — он имеет право, и все же мне с трудом удается не содрогнуться. Я отлично помню, что прежде он никогда не касался меня без разрешения.
Ладонь у него горячая, будто ее согревает внутренняя печь, я чувствую ее на коже сквозь ткань, ощущаю, как медленно, ласкающе он слегка поглаживает меня по плечу. Наверно, последние события отшибли мне разум. Вероятно, он заказал кандалы еще неделю назад.
Мне следует сказать спасибо — он мог бы настоять еще на ошейнике или чем-то подобном, но я не чувствую благодарности. Я не шевелюсь, когда он поднимает мою руку и проводит пальцами по запястью. Мне приходится приложить все силы, чтобы не вздрогнуть от его прикосновений.
— Вам удобно?
— Благодарю, все хорошо, — безразлично отвечаю я. Это вежливая маска, я надеваю ее, когда чувствую, что могу иначе не справиться. Вальдес наклоняется вперед, ловит мой взгляд и мягко мне улыбается, весело, по-озорному, будто мы делим какую-то особенную тайну, пока его пальцы все еще ласкают мою кожу.
— Потерпите, уже скоро.
Кузнец — один из них, он, может, был на кораблях во время сражения, он ни разу не взглянул мне в лицо, но теперь он явственно колеблется.
— Я могу совсем убрать цепь, чтобы господину адмиралу не мешало.
— Не нужно, — рассеянно отзывается Вальдес. Он извлекает из наручника цепь, тонкую, изящную и удивительно крепкую: не разорвется, зато ее легко прикрепить к чему только заблагорассудится, очень практично и удобно. Для него, не для меня.
— Сколько осталось? — простой механизм сматывает цепь обратно. Я провожаю ее взглядом: он мог бы заставить меня ходить и так. Мог, при желании, приказать сковать руки совсем, мог бы посадить на цепь у себя в спальне. Что угодно, пока это не угрожает моему здоровью. Мог бы, наверно, и волочить за собой голышом на поводке, но этого бы уже не поняли, как не одобрили бы, стань он позорить собственную жену.
— Еще ножные кандалы, — сообщает кузнец.
— Значит, полчаса, — Вальдес выпрямляется, — мне надо идти, но я за вами пришлю.
Я не отвечаю на его ободряющую улыбку, хотя, быть может, мне и следовало. Благодаря ему я не болтаюсь на ближайшем дереве, из-за него мои люди в безопасности в крепости. Уже в следующем году мы вернемся в Дриксен. Небольшая цена за это — временно оказаться игрушкой. Так чего я хочу? Разве я предпочёл бы, чтобы это был кто-то другой? Салина? Я вспоминаю жесткое лицо с горящими глазами. Нет, Салина, скорее всего, просто захотел бы перерезать мне горло. Никто из них не сделал бы для меня такого, как Вальдес, и никто не сделал бы такое со мной.
Вальдес уходит, не дождавшись моего ответа, и на сей раз я провожаю его взглядом. Мне нужно собраться, отметить каждую его реакцию, обратить внимание на любое движение. Теперь мы не просто враги. Отныне он центр моего мира.
Кто бы мог подумать, что подобное случится именно с Вальдесом. До сих пор не могу понять, что его во мне заинтересовало до такой степени. Мы и виделись-то всего пять раз.
Этот — шестой.
Один
— Это не повод сегодня отправлять в Закат тех, кого туда не взяли вчера, — говорит он мне, когда мы встречаемся в первый раз. Как будто хочет успокоить, утешить и уверить, что больше ничего не случится.
Это сбивает меня с толку. Я не могу понять: он вырос на севере и оттого не знает марикьярских обычаев как следует? Или же ему неизвестно, сколько времени мне довелось провести в Померанцевом море, и он полагает, что не знаю их я?
Никто не выживает под райос. Тех, кому довелось уцелеть сразу, добивают после. Кроме редких исключений, о которых не следует говорить. Я никогда не обманываю себя иллюзиями: то, что мы беседуем до сих пор, ничего не значит.
После, обдумав, я понимаю его ход и осознаю изящество мысли. Он не обещал нам жизнь, он просто заверил, что нас не уничтожат сразу, на месте и немедленно. По крайней мере, не сегодня. Совсем не солгал и притом обошел настоящий смысл. Красивый маневр, вполне под стать знаменитому адмиралу Вальдесу.
Не знаю: ему действительно охота поговорить или же приятно насладиться зрелищем поверженного противника. Но он мне не врет, я ценю это в людях. Когда я осознаю все, что случилось, мне хочется задохнуться, однако я не могу себе этого позволить.
— Вам ничего не нужно? — спрашивает Вальдес тоном любезного хозяина, и я отвечаю: ничего, кроме имен тех людей, которые скоро перестанут быть живыми.
Потом остается только боль.
Два
Руппи забирают на следующий день, и я понимаю, что совершил ошибку: Вальдесу и лихорадке удалось сбить меня с толка, я не ожидал этого так быстро.
Вальдес при этом не присутствует. Cолдатами командует молодой лейтенант, и он действительно пытается уверить меня, как будто это имеет значение, что с Руппи ничего не случится — его просто станут держать в крепости, в лучших условиях, которые только возможны, пока в том не пропадет необходимость. Он так и выражается: «пропадет необходимость».
Ему нет нужды меня успокаивать: я знаю, что Руппи меня переживет. Возможно, на целых пять минут.
Теперь я сознаю, что создал для марикьяре некоторую проблему. Им, вероятно, слишком неловко или неудобно тащить к эшафоту раненого, который не может даже стоять на ногах. Быть может, это произведет излишне неприятное впечатление, как ни странно подобное для столь своеобразного народа. Таким образом, они вынуждены кормить всех пленных, которые находятся в крепости, пока я в достаточной степени не оправлюсь, чтобы те могли начать умирать следом за мной.
У марикьяре свои представления, они считают, что все, кто подчинён вышестоящему либо господину, принадлежат ему в полной степени. Сейчас другие пленники — все равно что моя личная собственность. Они разделят мою участь, однако не ранее, чем эта участь достанется мне.
Но Руппи — Фельсенбург, от него куда больше пользы живым, они должны это понимать, они кровожадны, но разумны. При желании вполне можно вспомнить, что он взят в плен фельпским подданным и даже не участвовал в битве.
Помоги мне Создатель, мне не удается в достаточной мере объяснить Руппи то, что я знаю о марикьярских обычаях. Я делаю все, что могу. Еще в первый вечер я отпускаю Руппи со своей службы — он не может понять, но я убеждаю его, что он должен это запомнить. Я говорю то же самое Вальдесу, повторяю снова и снова, пока он не расплывается у меня перед глазами и я не осознаю, что это лишь образ, навеянный лихорадкой. В эти дни я слишком часто впадаю в бред.
Настоящий Вальдес появляется только через несколько дней, садится в кресло и интересуется моим здоровьем. В этот миг мне лучше, и я понимаю, что мне следует собраться с силами. Он не торопится переходить к делам, которые меня занимают, говорит о погоде, как будто больше ему не с кем об этом побеседовать. Он вызывает меня на бой, не делая первого выстрела.
Я, в отличие от марикьяре, не люблю тактику нападения. Я предпочитаю ждать, пока противник сделает ошибку, а ошибки совершают все и всегда. Но здесь мы на его поле, я уже в обороне и даже не вижу причин сдерживать огонь.
Я повторяю ему все аргументы насчет Руппи, один за другим; мальчика совсем не нужно тащить следом за мной. Когда я умолкаю, Вальдес лишь кивает головой. Я не знаю, передаст ли он дальше то, что было сказано.
Это безнадежно, спрашиваю я. Да, говорит мне Вальдес. Он снова не лжет, не пытается щадить мои чувства, эта честность освежающе приятна. Я интересуюсь, могу ли поговорить с Альмейдой. Не торопитесь, говорит Вальдес.
Он проводит у меня около получаса. Я не помню, когда он уходит. Я снова проваливаюсь в бред.
Три
Он говорит со мной, как с добрым знакомым, заглянувшим на огонек, как с приятным гостем, будто мы просто закончили друг с другом напряженную партию в наршад. Не думаю, что для него это так на самом деле — он тоже собирался умирать всерьез, и его разбитые корабли стоят в бухте, так что мне следует оставаться настороже.
Прошла неделя, он снова в кресле и опять начинает беседу с ничего не значащих формальностей. Я слушаю его, не поднимаясь с постели, но уже сидя. Спина болит, и плечо резко дергает, однако внешне он ничего не заметит, а у меня больше сил и, соответственно, больше терпения. Я вслушиваюсь в его слова и пытаюсь представить себе стратегию; но, скорее всего, мне просто не оставят шансов.
На сей раз он приносит списки. Он заставил меня ждать почти две недели, однако я не произношу упреков. Список я могу читать самостоятельно, это приятно, хотя у меня все еще дрожат от слабости пальцы, а у Вальдеса не хватает деликатности оставить меня наедине.
Или же ему нравится наблюдать за моим лицом.
Вероятно, в этом есть некое удовлетворение. Он любезен, как гостеприимный хозяин, и я уже в неоплатном долгу за то, что с нами обращались достойным образом. Но я не привык себе врать: от этого не исчезнет вся вражда между нами. Но что скрывается за гладким лбом Вальдеса, за внимательным взглядом его глаз?
Он всегда выглядит, как мальчишка, только что сбежавший от опостылевшего ментора. Растрепанные волосы, порванная куртка, брызги на рукаве и улыбка, обжигающая, как дюжина солнц. Когда он смеется, свет отражается от белоснежных зубов, таких заметных на смуглом лице. Он смеется много и часто, и я ловлю себя на том, что мне бывают приятны его незатейливые истории и веселые шутки. Вероятно, я предпочитаю забыть, что будет дальше, ведь не исключено, что именно он затянет в конце концов на моей шее петлю.
И он тоже должен помнить, что это возможно, а также то, что случилось бы, обернись обстоятельства по-другому. Помнит, наверняка, даже когда усмехается, склоняется ко мне и предлагает бокал вина. В этот раз я рискую с ним выпить — совсем на донышке, немного, вам не повредит, господин адмирал, — а затем он рассказывает мне все, что знает о моем пропавшем флоте, и теперь он больше не улыбается.
Он прощается уже вечером, оставляя бумаги у меня на столе, совсем рядом, и, провожая его глазами, я ловлю себя на том, что мысленно составляю другие списки: кораблей, которые еще удастся построить и, быть может, восстановить.
Четыре
В последний раз Вальдес заходит ко мне уже через три недели после первой встречи. Его посещения — почти всегда через неделю: oбязанности любезного хозяина по отношению к нежданным гостям, каких не хотят назвать нежеланными. На сей раз я встречаю его стоя.
— Со мной все в порядке, господин Вальдес, я здоров, — скупо говорю я. Он рассеянно кивает, выслушивая отчет моего стоящего рядом врача.
На самом деле я лгу, разумеется, как лгу уже несколько дней до этого, в первую очередь слугам и врачам. Я чувствую себя далеко не лучшим образом, и мои сцепленные за спиной руки покрываются испариной, но эта небольшая хитрость — последняя гарантия, которая мне остается, если марикьяре все же постараются выжать из меня как можно больше полезного.
Себе я не вру. Конечно, тех, для кого подняты райос, убивают, здесь почти нет исключений, и главное для марикьяре — наша смерть, однако адмирал Альмейда излишне разумен. Уверен, он был в столь же здравом рассудке, когда отдавал свой жестокий приказ. С него вполне станется счесть, что некоторые вещи мне не следует уносить с собой в могилу.
Затем возникнут сложности, ведь они не смогут предложить мне ни мою жизнь, ни жизнь моих людей, но Альмейда способен растянуть мою смерть, чтобы проверить, сколько я сумею вынести, и здесь марикьяре может ожидать сюрприз. Я не знаю, дойдет ли до подобного, и надеюсь, что с них хватит соблюдения обычаев. Зато я знаю, что в битве следует предвидеть все возможности, а в этом сражении у меня слишком мало средств, и я намереваюсь использовать их все.
Мне известно, что мое время подходит к концу. У марикьяре должно кончаться терпение, я чувствую это в осторожных расспросах врачей. Три недели — это долгий срок, а раз я способен стоять на ногах, то сгожусь и на все остальное. Последним подтверждением служит то, что Вальдес появляется одновременно с визитом врача и выслушивает моего лекаря внимательнее, чем меня.
Кажется, он удовлетворен, потому что довольно кивает и обращается прямо ко мне.
— Завтра вы увидите альмиранте, — обещает он. И я понимаю, что завтра меня убьют.
Пять
Они все на меня смотрят. Некоторые враждебно, другие настороженно, отдельные — с любопытством. В их жадных взглядах бесстыдное внимание тех, кто разглядывает мертвеца.
С меня не сводят глаз с тех пор, как меня привозят в суд, как полагается, спешно закованным в кандалы. И я не опускаю взгляд. Мертвец имеет право отвечать.
Я не знаю, что будет. На юге приговоренным под райос перерезают горло, но это потому, что таковы нравы багряноземельных пиратов. Для дриксенцев, вероятно, подойдет петля. В обычае райос есть некая извращенная справедливость.
Альмейда тоже меня изучает: внимательно, задумчиво, без капли враждебности. Я смотрю ему прямо в глаза: он не пожелал ответить на мое приветствие шпагой, но отказать здесь он мне не сможет. Мы встречаемся взглядами, как встретились бы клинками. Я замечаю тень размышлений на его лице и холодею снова. Он отличный военачальник, мне ли не знать, а те, кто привык планировать сражения, не прекращают думать тактически. Меня, разумеется, нужно уничтожить — я бы сам подписался под этим разумным приговором, если бы речь не шла о собственной жизни. Но что случится до этого?
И только Вальдес совсем на меня не смотрит — совершенно непривычный Вальдес в аккуратном, с иголочки, парадном мундире, с удивительно приглаженными волосами. Вальдес, который ровным голосом, даже не глянув в мою сторону, сообщает, что перенимает за меня полную ответственность как за своего личного пленника до тех пор, пока меня должным образом не обменяют, а затем так же спокойно перечисляет свои заслуги в битве, которые дают ему право на подобную привилегию.
Альмейда только кивает, и этим все и кончается. Больше никаких чужих взглядов — они отворачиваются от меня, как от проклятого. Меня не повесят на дереве и не прикончат кинжалом, мои люди в крепости тоже в безопасности, теперь их будут содержать до обмена — между прочим, за счет Вальдеса, — и никто не тронет мои «принадлежности». Мне предстоит путешествие к Ноймаринену, чтобы он мог дать свое согласие как регент, но это тоже формальность. Даже Ноймаринен не станет покушаться на имущество марикьяре.
Я оборачиваюсь, когда меня уводят, и на один короткий миг мне все же удается поймать взгляд Вальдеса. Он хмур, и он не улыбается.
Семь
Я жду Вальдеса в его кабинете. Меня уже разместили в смежной комнате, соединенной с покоями Вальдеса дверью — чтобы он в любой момент мог насладиться моим обществом, а я, в свою очередь, мог бы снова убраться к себе. Мне объяснили обязанности личного пленника, насколько сами смогли их вспомнить. Этот обычай не из тех, что применяется часто, слишком дорого он стоит.
Кандалы почти меня не обременяют, хотя теперь мне не носить рубашки с длинными рукавами — знак моего статуса должно быть хорошо видно. Кроме того, Вальдес всегда должен иметь возможность их использовать. Когда ему потребуется, он может прикрепить их так, как заблагорассудится. Скорее всего, к спинке той кровати, что виднеется за полуоткрытой дверью спальни.
Вальдес возвращается совсем поздно и сразу, на пороге кабинета, небрежно бросает на пол свой промокший плащ. Я молчу: в конце концов, я не его супруга, чтобы обучать его аккуратности. Он кивает мне так дружелюбно, будто я задушевный приятель, заглянувший на огонек добровольно, а затем падает в кресло возле камина. Огонь развели на славу, и с минуту он просто греет свои пальцы, пока пламя бросает причудливые отблески на его смуглое худое лицо.
Я прихожу в себя: возможно, от меня требуется предложить ему угощение? На самом деле, я не имею понятия, как себя вести.
— Вальдес, хотите вина?
Он отводит взгляд от огня и усмехается, так же весело и заразительно, как раньше, до судов и обещаний.
— Вы решили, что должны мне прислуживать? Да бросьте, — он решительно берется за графин, — мне вполне хватает собственных рук.
Я принимаю бокал вина из его пальцев, и он задерживает их на несколько мгновений поверх моих, дольше, чем было бы нужно.
— Прошу прощения, — говорю я, — боюсь, у меня совершенно нет опыта, что нужно делать в подобном положении.
— Да, конечно, — соглашается Вальдес, как будто не понял, — я слышал, до сих пор вы не проигрывали ни одной битвы.
Он наклоняется вперед и берется за одно из моих запястий, мягко поглаживая кожу вокруг браслета кончиками пальцев. Я молчу: я опасаюсь, что он захочет вытянуть цепь. И тогда... В этот момент я сознаю полностью и совсем ясно, что этот человек может сделать со мной, что пожелает.
Не все, разумеется. Он отвечает за мою жизнь, и он меня не убьет. Он обязан заботиться о моем здоровье: все по правилам, посещения врача каждую неделю, дабы убедиться в моем благополучии. Варварские времена, когда с личными пленниками обращались как захочется, давно прошли, сообщили мне. Ныне все аккуратно и пристойно. Он меня не ранит, но принудить может к чему угодно.
— Вам удобно, Олаф? — спрашивает Вальдес. Я замечаю, как легко он использует мое имя, тогда как прежде не делал ничего подобного.
Я не выдерживаю.
— Разумеется, все в полном порядке. Ротгер.
Теперь он поднимает голову. Я спрашиваю себя, сколько дерзости от меня он согласится вынести. Со своей полной собственностью обычно не хватает терпения. Непокорную лошадь стегают хлыстом, непослушная собака получает плеть. Я снова не опускаю глаз. У меня есть лишь несколько причин, чтобы сдерживаться, все они перечислены поименно и находятся в крепости.
Я стискиваю зубы, пытаясь собраться с духом. Ведь ничего не происходит. Даже в Дриксен меня не осудят. Во всяком случае, не более, чем за то, что я вовсе попал в плен, пил вино с Вальдесом и жил в его доме. Те, кто сочтет, что мне следовало сразу сорвать с ран повязки и истечь кровью, своего мнения не изменят, придется мне возлечь с Вальдесом или нет. Кандалы на моих руках и ногах освобождают меня от всякой ответственности. То, что случится, не будет моей виной. Когда — если — ему понадобится, Вальдес закрепит их так, что у меня не будет возможности воспротивиться.
Он спас моих людей и взял меня на поруки, что стоило ему большой ответственности и не меньших средств, так что мне нужно быть благодарным, — от меня требуется не так много. То, что мне придётся вытерпеть — не такая высокая цена. Ведь я же разделил с ним вино и не видел в том ничего плохого. Мне не хотелось повредить ему, хотя он так же был моим тюремщиком, а я — его пленником.
Я чувствую, как у меня вздрагивают пальцы, а он все еще держит меня за запястье, и это нисколько не помогает.
— Олаф... — он отпускает меня так резко, что я отшатываюсь назад.
Вальдес поднимается, шагает к портьере, отбрасывает ее в сторону — за окном стена сплошного дождя.
— Отвратительная выдалась погода, не правда ли, — он рассеянно улыбается, и я гляжу на него в изумлении. Мне кажется, что-то подобное уже происходило.
Он решительно задёргивает портьеру и возвращается к огню, креслу и вину. Некоторое время он молча в задумчивости пьет глоток за глотком, пока я на него смотрю.
Что случится, если я в самом деле начну сопротивляться, думаю я. Это, конечно, не принято. Он может — имеет право — позвать стражу и велеть меня держать, но едва ли ему это понравится на долгое время. И тогда? Он отвезет меня обратно, снимет с себя права, и все мы умрем один за другим?
Слишком большая цена при такой ставке.
Но чего мне ожидать? Он взял на себя слишком много, чтобы заполучить меня сюда. Зачем ему это? Внезапно захотелось спасти напавшего на него вражеского адмирала с его людьми и вернуть на родину, себе на погибель? Разумеется, нет. У него должны быть серьезные причины. Вожделение. Месть. Что я о нем знаю, когда мы беседовали едва ли больше пары раз? Я не безумец и не жду хорошего от марикьяре.
Он опускает бокал на стол с едва заметным стуком, и я невольно слежу за его рукой — тонкой и сильной, с крепкими и все же удивительно изящными пальцами. В этот миг мне невероятно хочется ошибиться. Мы не враги, и мы не ненавидим друг друга — по крайней мере, насколько я могу говорить за себя. Мы сражались и в бою без раздумий прикончили бы друг друга, но это долг, мой так же, как и его, и ему это известно. Если бы по нужде либо приговору суда ему пришлось накинуть веревку мне на шею, он бы это сделал, и я отплатил бы ему тем же в других обстоятельствах.
Но то, что может случится сейчас — уже не внешняя необходимость. То, что он со мной сделает — исключительно его личное решение, и он совсем не должен, никому не обязан использовать меня как свою собственность, которой мне довелось стать.
— Уже поздно, — глухо и словно растерянно произносит он. Его лоб сморщен, будто в глубоком раздумье, на обычно смешливом лице тень усталости, и я вдруг ощущаю приступ внезапной надежды.
Удиви меня, отчаянно кричу я ему мысленно. Докажи, что я не прав. Отправь меня к себе и покажи, что ничего не случится. Что тебе просто захотелось спасти меня, врага и чужого тебе человека, — безумный, неразумный поступок, как раз под стать Бешеному.
И тогда, когда все закончится и я снова вернусь, я тебя не убью.
— Олаф... — он тянет мое имя, прикладывает руку ко лбу, будто никак не может вспомнить, словно ему не удается что-то решить.
А я на него смотрю.
— Олаф, — тихо говорит Вальдес, — идите в спальню и ложитесь на постель лицом вниз.
Я замираю.
Встаю.
Иду.
И ложусь.