Archive of Our Own

Оправдание — мерзкое слово.

Слабое.

С одной стороны, рядом с «оправданием» незримо маячит «правда», как бы намекающая, что если у тебя есть «оправдание», то ты «прав».

С другой, если тебе нужно оправдываться, значит, где-то ты налажал.

А с третьей, Тоджи всегда считал, что оправдания — удел трусов и слабовольных тряпок, не умеющих отвечать за свои поступки и отстаивать собственные решения.

Он не хотел возвращаться к жизни тогда, в Шибуе. Сначала глупая старуха вытянула его из темного сладкого небытия, потом баба из колледжа каким-то образом сумела вернуть его, уже в общем-то мертвого, к жизни. Чтоб демоны задрали этих женщин. Даже сдохнуть спокойно не дадут, даже с того света достанут.

Жажда крови, заставляющая бросаться на каждого встречного, ушла, как и бурлящий в крови азарт боя, призывающий искать самого сильного противника, а непреклонная воля окончательно «переписала» чужое тело, сделав его идентичным прежнему, настоящему. Кто-то там, на небесах, серьезно поехал крышей, коли решил, что из всех умерших людей именно Фушигуро Тоджи заслуживает второго шанса.

Мегуми смотрел на него странно — серьезно, тяжело, пристально, — а потом отводил взгляд и высоко поднимал воротник униформы, пряча лицо. А однажды, когда Годжо буквально заставил их сойтись и поговорить, сказал, что не знает, как относиться к отцу и как воспринимать его возвращение.

«Я тебя почти не помню. Я думал, что ты жив и просто бросил нас с Цумики, забрав все деньги. А ты… — Мегуми запнулся и нахмурился. Маленькая складка, легшая меж красивых тонких бровей, словно состарила его лет на десять. — Годжо-сенсей мне рассказал. Все или почти все. С ним мне понятнее, я знаю его и даже в чем-то понимаю. А с тобой... Понять не могу. Дай мне подумать и привыкнуть».

Тоджи было что сказать сыну. Он мог объяснить. Но имели ли теперь слова какой-то смысл? Какова была их ценность для мальчишки, который больше десяти лет прожил без родителей, убежденный в том, что отец бросил его и забыл? И даже если бы слова принесли какое-то утешение, разве смогли бы они унять боль, легшую на детскую душу глубокими рваными шрамами?

Перевешивали ли, в конце концов, благородные цели подлость поступков?

…Как ему оправдаться перед сыном?

«Я хотел лучшего для тебя», — мог сказать Тоджи, и это было бы самым правдивым и искренним из всего, что он когда-либо говорил в своей жизни. Просто он не был уверен, в чем именно заключалось это «лучшее». После долгих раздумий Тоджи пришел к выводу, что «лучшее» — клан Зенин. Вывод крайне сомнительный, но не лишенный смысла. Зенины — высокомерные ублюдки, которые не считают не-магов за людей, зато исходят слюной при мысли о редких техниках, держат женщин в доме как слуг, от каждого члена клана требуют совершенства и с пеленок вбивают в головы своим детям консервативные представления о мире и патриархальные семейные устои.

Для Тоджи не было места в этом доме и в этой семье. Но для его сына — он хотел в это верить — все сложилось бы иначе.

Мегуми видел проклятия с раннего детства. Тоджи, даже не будучи магом, чувствовал мощь проклятой энергии, которая исходила от его сына — это сила сидела внутри мальчика, словно крепко сжатый бутон, обещающий в будущем раскрыться в огромный, поражающий своей красотой цветок. Мегуми станет сильным магом — в этом Тоджи не сомневался. Возможно, даже унаследует какую-то из семейных техник. Наобито в таком случае будет пылинки сдувать с мальчика. Кроме того, именно Зенины, элита магического мира, смогли бы в полной мере раскрыть потенциал Мегуми. Поделиться с ним тайными знаниями и умениями, которые доверяют лишь членам семьи — и то не всем. Обеспечить ему лучшее обучение и лучшие тренировки с лучшими наставниками. Не говоря уже о том, что Зенины богаты, и у них Мегуми ни в чем не знал бы нужды.

А главное: Тоджи верил, что Зенины не сломают его сына. Мегуми повзрослел рано. Чересчур рано. В четыре года он смотрел на отца спокойным серьезным взглядом и говорил взрослые серьезные вещи. Он понимал больше, чем прочие дети. Он сам ковал свой характер и сам строил свое мировоззрение. Он принимал во внимание мнение окружающих, но мыслил самостоятельно и выводы делал свои собственные. Мегуми ни за что не позволил бы чему-то чужеродному и противному его природе вторгнуться в его сознание и промыть ему мозги, не позволил бы запереть себя в клетке чужих предрассудков и предубеждений, не позволил бы навязывать себе консервативные зениновские взгляды и не стал бы подчиняться правилам, которые пошли бы вразрез с его принципами. Мегуми опирался на свои моральные ориентиры и действовал так, как подсказывала совесть. И Тоджи не сомневался, что Мегуми всегда будет верен себе.

«Я не тратил тех денег».

Тоджи действительно забрал семь миллионов, которые Зенины авансом заплатили за Мегуми. И положил их на накопительный счет в банке, оформив вклад на имя сына с условием, что Мегуми получит полный доступ к деньгам, когда ему исполнится восемнадцать. О счете знал лишь Кон Сиу — Тоджи указал его как доверенное лицо на случай, если с ним самим что-нибудь произойдет. Даже Годжо, скорее всего, был не в курсе… хотя черт знает этого шестиглазого, от него ничто не укроется, мог и пронюхать.

В любом случае, эти сбережения принадлежали Мегуми — и только Мегуми. Пускай они были получены не совсем честным путем — ведь Зенинам эти затраты никак не окупились, — лучше это, чем те кровавые деньги, которые Тоджи зарабатывал своим ремеслом. Кстати, за десять с лишним лет с этих семи миллионов должно было накапать немало процентов…

«Я боялся посмотреть тебе в глаза, когда ты узнаешь, что твой отец — наемный убийца».

Женившись на Фумико, Тоджи зарекся брать заказы на убийства и играть в азартные игры. Фумико вытребовала у него обещание и строго следила за тем, чтобы муж это обещание держал. Деньги в дом приносила в основном она; Тоджи, чтобы не сидеть целыми днями дома без дела, порой брался за какую-нибудь халтурку, которую ему по старой дружбе подбрасывал Кон Сиу.

А потом родился Мегуми — и в жизни Тоджи словно взошло солнце. На какое-то время он даже поверил, что способен быть мужем и отцом, а не только киллером, умеющим лишь размахивать оружием и крушить черепа заклинателям. Он постоянно тянулся к этому солнцу, хотел держать его на руках, поднимать над головой, слышать заливистый, звенящий будто золото детский смех, купаться в лучах его эмоций и греться его теплом.

Но Фумико умерла, когда Мегуми исполнилось шесть месяцев, а вместе с ней словно умерло и данное Тоджи обещание. Некому стало удерживать Тоджи от старых привычек, некому стало зарабатывать деньги — и он взялся за старое. За убийства магов платили хорошие деньги, но заказы всплывали редко — раз в три-четыре месяца, а то и раз в полгода.

Пока Тоджи работал, за Мегуми присматривала няня — девчонка лет двадцати, имя которой Тоджи не помнил, кажется, даже в то время, когда она у него работала. Аяне? Аяка? Он всегда плохо запоминал имена. Не видел в том нужды, не видел в том смысла. Поток человеческих судеб сплошной безликой массой мчался мимо Тоджи, люди — за редкими исключениями — проходили как будто бы сквозь него, не оставляя никакого следа в его жизни и не задерживаясь в памяти.

Эта Аяка однажды налетела на Тоджи прямо посреди улицы и стала ругать его за то, что он как-то неправильно держит на руках ребенка. Вещала что-то про позвоночник малыша, которому нерадивый папаша может навредить, а в ответ на спокойное «Ты откуда знаешь?» гордо заявила, что вынянчила трех младших братьев. Так это было или нет — Тоджи не знал, но с маленьким Мегуми она управлялась вполне сносно. Готовила тоже неплохо. Пыталась давать Тоджи советы по уходу за ребенком. К чему-то он даже прислушивался, но в основном отмахивался от нотаций девчонки и действовал наугад, интуитивно, а когда было сложно — совался в оставшиеся после Фумико книги, которые та купила, пока ходила беременная.

Тем не менее — Аяка здорово его выручала. Она подозрительно косилась на Тоджи, когда тот возвращался с заданий, но не задавала лишних вопросов — просто рассказывала, чем занималась с Мегуми весь день. Лишь в самом начале знакомства она спросила, кем Тоджи работает. Тоджи не смог придумать ничего оригинального и прямо сказал, что ей лучше в это не вникать. Сказал небрежно и почти добродушно и лишь позже осознал, что его слова могли прозвучать как угроза. Быть может, девчонка и правда испугалась… но позже она заявила, что не будет лезть в дела Тоджи, пока видит, что тот хорошо обращается с сыном. На вопрос, каким образом она это «видит», Аяка ткнула пальцем в самого Тоджи, который как раз баюкал на руках засыпающего Мегуми.

— Вы его сразу стали правильно держать, как только я вас отругала. И укачивать научились. И кормить. И пеленки меняете, не ругаясь и не кривясь, как это делают некоторые мужчины. Мой дядя, когда его сын плакать начинал, кричал жене, чтобы она заткнула ребенка или дала ему сиську.

— Мне просто кричать не на кого. У меня жены нет. Может, в твое отсутствие я пацану в рот тряпку засовываю, чтоб не орал.

— Ага, а когда вы не дали мне искупать Мегуми, потому что хотели сделать это сами, вы собирались его утопить…

Тоджи сам не знал, что на него тогда нашло, но вместо того, чтобы разозлиться, он вдруг прыснул и расхохотался до слез. Разумеется, Мегуми проснулся и заплакал, и Аяка тут же подлетела к ним, захлопотала, зашипела на разошедшегося папашу, призывая его замолчать. Но Тоджи не мог остановиться, не мог унять смех, и Аяка, недовольно бормоча, отняла у него ребенка и, укачивая, унесла на кухню — кроме нее и маленькой гостиной в квартире комнат не было.

Хорошая девчонка. Несправедливо, наверно, что Мегуми ее не запомнил. Как и Кона Сиу, который периодически заходил к Тоджи, пока тот сидел дома без заказов.

Впервые Кон заглянул в квартиру Фушигуро через две недели после смерти Фумико — принес кое-какие детские вещи, оставшиеся от выросших племянников. Заглянув в гостиную, Кон смог узреть дивную картину: Тоджи лежал на диване, одной рукой придерживая спящего у него на груди Мегуми, а во второй пристроив книгу об уходе за детьми. Проклятый дух-гусеница, в котором Тоджи хранил оружие, лежал в углу комнаты и дремал. Когда Кон показался в дверном проеме, Тоджи даже не поднял головы.

— Фушигуро, я, конечно, понимаю, что ты ужасно занят, — Кон Сиу оттянул край галстука, — но старого знакомого можно было и впустить в квартиру.

— Если я встану, Мегуми проснется. — Тоджи положил книгу рядом с собой и перелистнул страницу. — Если крикну, что дверь не заперта, проснется тем более. Кому надо — войдет сам.

— Например, вор или маньяк-убийца.

— Ему же хуже.

Кон вздохнул и прошел в гостиную, осторожно, словно мины, обходя разбросанные по полу игрушки.

— А еще у тебя дверной звонок сломался.

— Не сломался. Я перерезал провод.

— Что? — Кон Сиу застыл посреди комнаты.

— Мегуми просыпается, если звонят. От стука нет, от звонка просыпается.

— А… а повесить на дверь табличку «Не звоните, в квартире спит ребенок» ты, конечно, не догадался. Или для тебя это просто недостаточно радикально?

Тоджи раздраженно нахмурился.

— Это геморрой. Легче перерезать провод. Все равно ко мне кроме тебя никто не ходит. Тряпки оставь в углу, потом разберу.

— Не стоит благодарности. — Кон со вздохом поставил пакеты с вещами на пол и потянулся к пачке сигарет, оставленной им на столе во время прошлого визита. Забывать в квартире Фушигуро сигареты уже стало чем-то вроде традиции; Тоджи никогда их не трогал, и они могли днями и неделями лежать на столешнице или на подоконнике, своим молчаливым присутствием напоминая о том, что кроме Фумико — и задолго до Фумико — он позволил войти в свою жизнь еще одному человеку.

— При ребенке не кури, — раздраженно буркнул Тоджи. Будь на месте Кона кто-то другой, Тоджи, возможно, не стал бы утруждать себя словами, а просто отрубил бы кисть тому, кто попробовал бы достать сигарету рядом с его сыном.

— И не собирался. Я на балкон…

— И на балконе не кури. Мы с Мегуми там гуляем.

— Фушигуро, твою-то мать! — взорвался Кон. Мегуми, потревоженный громким голосом, заворочался и захныкал во сне, и Тоджи мгновенно приподнялся, откладывая книгу. Осторожно взял малыша на руки и начал его укачивать; получалось весьма неуклюже, но тем не менее действенно — спустя минуту Мегуми затих, а Тоджи наградил старого приятеля, который стоял, затаив дыхание и приподняв руки в защитном жесте, мрачным взглядом.

— Фушигуро, — Кон выдохнул, — я понимаю, что у тебя первенец, жена умерла, и вся забота о ребенке теперь на тебе… Но давай ты немного придержишь свой отцовский инстинкт и включишь мозги? Балкон твой сто раз успеет проветриться, пока ты соберешься вытащить туда ребенка. У меня еще вчера вечером кончились сигареты, и купить новую пачку не было времени, потому что я мотался по сестрам, живущим в разных концах городах, и забирал у них одежду и игрушки для твоего сына. Прояви хоть немного благодарности и дай мне, черт возьми, покурить.

Тоджи еще какое-то время сверлил друга взглядом, раздумывая, а потом бросил:

— Нет.

— Нет?! — Кон Сиу бессильно уронил руки.

— От тебя самого куревом вонять будет.

Кон со стоном осел на стул.

— Ты невыносим, Фушигуро.

Тоджи лишь фыркнул, снова растягиваясь на кровати и укладывая Мегуми себе на грудь.

Он был благодарен старому другу. Действительно благодарен. И за помощь с ребенком, и за моральную поддержку, и просто за присутствие в своей жизни. Сам Кон, которому в свое время пришлось помогать с детьми двум сестрам — обе были матерями-одиночками, — говорил, что ему несложно и что Мегуми по сравнению с его племянниками просто ангел. Тоджи и сам это замечал: ребенок плакал и кричал куда меньше, чем он ожидал, почти не капризничал, мгновенно замирал, стоило сунуть ему в рот соску, и порой так пристально и осмысленно смотрел на отца огромными синими глазищами, что Тоджи становилось не по себе.

Кон Сиу, кажется, по-настоящему увлекся заботой о Мегуми, и дошло до того, что Тоджи начал ревновать. И когда годовалый Мегуми пролепетал что-то, очень явственно напоминающее «дядя Кон», говорящий по телефону Тоджи споткнулся на ровном месте, чуть не наступил ползающего у него под ногами духа-гусеницу и совершенно диким взглядом посмотрел на старого друга, который сидел на полу, пристроив Мегуми на коленях, и показывал ребенку, как складывать кубик-рубик. Едва ли мальчик что-то понимал, но ловкие движения чужих рук и двигающиеся цветные квадратики игрушки приводили его в восторг.

— Какого?.. — мобильный жалобно хрустнул, сдавленный сильными пальцами Тоджи. — Дядя?!

— Фушигуро, — Кон, зажмурившись, устало потер переносицу, — мы знаем друг друга больше десяти лет. Я нахожу для тебя работу, таскаю тебе детские вещи и на свои деньги покупаю продукты, когда ты на мели, сижу с Мегуми, если твоя нянька занята, кормлю его, играю с ним, читаю ему книги и один раз даже пеленки ему менял… Я со своими пятью племянниками столько не возился, сколько с одним твоим сыном. Неудивительно, что он ко мне привязывается. Так что, будь добр, уйми свою ревность.

Тоджи скрежетнул зубами, грубо оттолкнул ногой проклятого духа, тяжелой походкой приблизился к Кону Сиу и отобрал у него ребенка. Мегуми заныл и потянулся к оставшемуся у «дяди» кубику-рубику.

— Ты сам как дитя, — вздохнул Кон, бросая Тоджи игрушку.

Поначалу Тоджи боялся, что прирученный им проклятый дух — редкий вид, похожий на гусеницу и способный переносить в себе оружие, — может оказаться опасным для маленького ребенка. Фумико знала про еще одного обитателя их квартиры и, хотя не могла видеть духа, несколько раз пыталась его покормить, словно тот был обыкновенным домашним питомцем. Проклятый дух игнорировал выставленные для него миски с вкусностями, саму Фумико упорно избегал, зато с первого дня начал проявлять интерес к Мегуми.

Дух оказался куда более сообразительным, чем предполагал Тоджи — он узнал в Мегуми сына своего господина, учуял в нем хозяйскую кровь, ощутил бурлящую в малыше проклятую энергию и, едва завидев младенца на руках Тоджи, начинал вертеться под ногами и просительно пищал, видимо, желая поближе познакомиться с маленьким хозяином. Тоджи, однако, отгонял духа, не позволяя ему приближаться к ребенку и не подпуская его к детской. В то время нужда в духе-носителе арсенала практически отпала: Тоджи не брался за заказы, а в обычной жизни, при столкновении с обычными людьми — да и с проклятиями тоже — мог защитить и себя, и свою семью голыми руками, не прибегая к оружию. Дух, кажется, обиделся и, ощущая свою ненужность, ушел жить на балкон и большую часть времени спал там, не показываясь в квартире. Чтобы он совсем не зачах, Тоджи порой брал его на прогулки, привычно забрасывая гусеницу себе на плечи.

Однажды он вернулся домой после мелкого заказа, подкинутого Коном Сиу: припугнуть замдиректора какой-то корпорации и намекнуть ему, что кляузы в адрес начальства могут иметь последствия в виде сломанных конечностей. Когда он зашел в гостиную, то увидел, что уставшая Фумико спит прямо на диване, а Мегуми… а Мегуми радостно катается на духе, каким-то образом удерживаясь на мягкой тушке, колышущейся под ним, словно шоколадный пудинг.

Тоджи понятия не имел, как Мегуми сумел забраться на гусеницу — возможно, она легла на пол, чтобы малыш смог вскарабкаться, а потом поднялась. В том, что Мегуми не падал, вероятно, тоже была заслуга проклятого духа: податливые мышцы под мягкой коричневой кожей напрягались и расслаблялись так, чтобы Мегуми постоянно сидел в удобной впадинке между сегментами спины. Своими крохотными ручонками мальчик вцепился в голову гусеницы, в то место, где у нее росли волоски, чем наверняка, сам того не подозревая, делал духу если не больно, то весьма неприятно. Дух, однако, не обращал на это внимания и вообще, похоже, был в не меньшем восторге, чем его маленький хозяин.

Мегуми смеялся, пинал ножками бока гусеницы, негромко вскрикивал и пару раз, рискуя, отпускал руки и несколько секунд держался одними только ногами, после чего терял равновесие и с радостным визгом падал прямо на спину духу. Ни до, ни после Тоджи не видел сына таким оживленным и счастливым. Да что уж там, и духа тоже. Гусеница, обычно ленивая и даже немного сонная, возбужденно угукала, пищала, постоянно пыталась повернуть голову, чтобы проверить, как там ее маленький наездник, и дотянуться до него длинным влажным языком. Мегуми восторженно визжал и вытирал залитое слюнями лицо прямо о кожу на затылке духа.

Как эта парочка не разбудила Фумико — одни только боги знали.

Тоджи грызли сомнения, и он сначала запретил духу катать малыша без присмотра, а после того, как Мегуми все-таки скатился со спины гусеницы и ушиб коленку, велел духу снова уходить на балкон. Дух выл так тоскливо и так смотрел на хозяина выпуклыми глазами, меж сомкнутых век которых просачивались слезы, что Тоджи сдался и разрешил ему подходить к ребенку — но только подходить, ничего больше. Дух был рад и этому и постоянно норовил забраться на плечи Тоджи, когда тот укачивал сына, сунуться в колыбель — однако слабый хвост не мог удержать тяжелую верхнюю часть тела — или хотя бы просто лизнуть Мегуми, когда тот ползал по ковру и играл со своими любимыми кубиками с нарисованными на них животными.

«Я не хотел портить тебе жизнь».

Тоджи никогда не задумывался о том, насколько отвратителен выбранный им способ добывания денег. Это работа. Работа и ничего более. Убивать людей оказалось не сильно сложнее, чем убивать проклятия. Тоджи прекрасно осознавал, что делает. Осознавал — и не жалел.

Но когда Тоджи вернулся домой к Мегуми после первого за два года убийства, его почти физически скрутило от отвращения и странного, необъяснимого, но явственного ощущения неправильности происходящего. Пару часов назад он ломал человеку кости, резал живую плоть, кружился в горячих брызгах чужой крови, наслаждаясь собственной силой и пронизывающим его тело потоком адреналина.

А в маленькой квартирке, которую он снимал в двухэтажном доме на окраине города, спал в колыбели его годовалый сын. Спал совершенно бесшумно, как будто даже не дышал, повернувшись на бок и подложив под щеку крошечный кулачок. На кухне горел свет, шумела вода и приглушенно стучала посуда — Аяка готовила ужин. Простые звуки домашнего быта, мягко вливающиеся в царящую в квартире тишину, полумрак комнаты и мирно спящий ребенок создавали такой контраст с недавним сражением — жестоким, кровавым, наполненным хрустом костей и болезненными криками, — что Тоджи пришлось несколько минут привыкать к окружающей его реальности, осознавая, где он находится и кто он есть. Эта новая реальность толкалась в его сознание, накатывала, билась об него, как волна о прибрежные камни, медленно, но верно стачивая их, охлаждала разум, вымывая из него циничные, надменные, лишенные человечности мысли, выдавливала из разгоряченного тела возбуждение, расслабляла напряженные мышцы. Казалось, что убийство, которым Тоджи наслаждался каких-то пару часов назад, произошло давным-давно, в другом времени, в другой эпохе и не здесь — а в какой-то иной вселенной, бесконечно далекой и бесконечно чужой.

Проклятый дух, как будто почувствовав настроение хозяина, сполз на пол, проскользив вдоль тела Тоджи по спирали, и ушел куда-то в угол.

Тоджи опустился перед колыбелью на колени — словно верующий перед своей святыней. Медленно протянул руку, отстраненно понимая, что кисть у него дрожит. Прикоснулся грубыми мозолистыми пальцами к мягкой детской щеке, поймал кожей теплое ровное дыхание. Тоджи казалось, что его неумолимо притягивает к ребенку, как будто в грудь ему засунули огромный тяжелый магнит, что между ним и Мегуми протянулась почти физически ощутимая связь, невидимые вены и артерии, которые вошли под кожу и, словно древесные побеги, пустили там крепкие размашистые корни.

Простое и бесконечное в своей важности осознание снизошло на Тоджи, как будто с небес на него заструился, разгоняя дремучую тьму непониманий и заблуждений, золотой божественный свет.

Крошечный комочек жизни, в котором текла его, Тоджи, кровь — словно от него отрезали какой-то кусок, самую лучшую его часть, и вылепили из нее это маленькое, хрупкое, беззащитное создание. Создание, которое важнее всей вселенной. В сравнении с которым меркнут все сокровища мира. Которое возвышается над самой жизнью и сияет, словно самая яркая путеводная звезда.

Его ребенок.

Его благословение.

Внутри снова все перекрутило — тугим жгутом воедино свились нежность, жалость, стыд, счастье, сожаление, любовь и горечь.

Он обладает величайшей драгоценностью, которая у него когда-либо была и когда-либо будет.

Но он не сможет уберечь, удержать и защитить эту драгоценность.

Кто угодно, но не он, Фушигуро Тоджи, выходец из клана Зенин, убийца магов, безжалостный наемник, купающийся в крови своих врагов и не способный изменить свою сущность.

Тоджи вцепился руками в край колыбели — обычный решетчатый деревянный бортик — и опустил голову. Плечи его тряслись, слезы катились неудержимым потоком, срываясь с щек и капая прямо на пол. Он слышал собственное частое дыхание и глухие всхлипы и то и дело сглатывал ком в горле.

Он несомненно плакал прежде — но так давно, что уже и забыл, каково это. Раскаленная боль прокатывалась по телу новыми и новыми волнами, каждый раз принося к сердцу камень очередного понимания и утяжеляя и без того переполненную отчаянием грудь.

Когда-нибудь… когда-нибудь придется разорвать существующую между ними связь. Выдрать из тела и из души эту нежную и мучительную привязанность, задавить чувства, отступить, отдалиться, лучше всего — и вовсе стереть себя из памяти сына.

Когда-нибудь… потом.

Тоджи сделал вдох, унимая разросшийся внутри когтистый и клыкастый пожар, уже превративший его душу в опаленное кровавое месиво. Вытер глаза и поднял голову. Склонился над колыбелью и, осторожно приподняв Мегуми, пристроил его на руках — точно так, как это делала Фумико, как учила Аяка, как писали в прочитанных им книгах — и начал тихонько, неуверенно укачивать. Мегуми засопел во сне, зачмокал пухлыми губами, тоненько что-то промычал и затих, уцепившись маленькими пальчиками за футболку отца.

Когда-нибудь. Потом.

Но пока Тоджи может — он будет крепко держать свое благословение и не разожмет рук, даже если против него встанет весь мир во главе с Зенинами, мастером Тенгеном и Двуликим Сукуной.

«Я боялся, что не уберегу тебя».

Тоджи прекрасно знал, что он раздолбай. Избирательный, но раздолбай. Сколь осмотрительным и сосредоточенным Фушигуро Тоджи был на миссиях, к которым он подходил с азартом, но в то же время со всей возможной серьезностью, здраво оценивая свои силы и заранее составляя идеально выверенный план действий, столь же безответственным и ненадежным он бывал в обыкновенной жизни. Он существовал за счет женщин, попадавших под его суровое обаяние — жил в их квартирах, ел их еду, тратил их деньги, удовлетворялся их телами. И каждая из этих женщин со временем понимала, что бессмысленно просить Тоджи присмотреть за шипящим на плите ужином, или починить стиральную машину, или даже просто вынести мусор. Тоджи машинально отвечал «угу» в ответ и через минуту забывал, что ему говорили. Чтобы он что-то сделал, нужно было сунуть ему в руки пакет с мусором или список покупок вместе с кошельком и выставить его за дверь.

Фумико отлично контролировала его поведение, но после ее смерти Тоджи пришлось самому бороться с собственной расхлябанностью и беспечностью в быту. У него, конечно, была самая мощная мотивация — забота о маленьком ребенке, — но врожденное разгильдяйство порой все равно давало о себе знать. Стоило, наверно, найти Мегуми мачеху, но воспоминания о Фумико были еще слишком свежи, и Тоджи не мог представить рядом с собой другую женщину. Другую жену для себя, другую мать для его сына…

Нет. Немыслимо.

Тоджи потребовался почти год, чтобы снова научиться смотреть на женщин так, как он смотрел на них до встречи с Фумико. Красивые создания, притягательные и соблазнительные, приятные взгляду, полезные для тела. Тоджи умел общаться с ними, умел их очаровывать и, что немаловажно, умел выбирать из них. Те, кто удостаивался от него особого внимания, не только охотно прыгали к нему в постель, но и терпели его нахлебничество, а некоторые даже гордились тем, что содержат и себя, и своего мужчину. Поведение самого Тоджи, можно сказать, зиждилось на трех «не»: не позволять себе грубого обращения (ни в словах, ни в действиях), не брать в рот спиртного (все равно идеальное «небесное» тело не позволяло ему напиться, и алкоголь вызывал лишь отвращение), не обделять свою женщину вниманием. Эти три кита служили вполне неплохим фундаментом для недолгого сожительства, не подразумевающего каких-то особых обязательств. Расставался Тоджи со своими пассиями тоже достаточно легко: лишь пару раз его уход обернулся скандалом, но и эти скандалы Тоджи искусно сводил на нет, успокаивая истерящую даму нужными словами и ловко манипулируя ее эмоциями.

Фумико была единственной, кто сумел обласкать и смягчить его душу. Больше такой женщины — Тоджи был в этом уверен — в его жизни не будет. Не будет — и не нужно. Пускай Фумико остается единственной.

Время шло, и желание избегать близкого контакта с прекрасной половиной человечества медленно сходило на нет. Мысль о том, чтобы прикоснуться к женщине, уже не заставляла Тоджи передергиваться, а сознание не рисовало перед внутренним взором образ улыбающейся Фумико каждый раз, когда он засматривался на лицо какой-нибудь привлекательной незнакомки.

В конце концов, чувства чувствами, а потребности тела никто не отменял, и когда к Тоджи на улице прильнула длинноногая пышногрудая красотка в платье с глубоким декольте, плотские желания безжалостно задавили голос совести, кричащий о морали и верности.

Тоджи отлично провел время, но, едва поднявшись на свой этаж, услышал протяжный детский плач, а войдя в квартиру — и неразборчивое бормотание Аяки, пытающейся успокоить ребенка. Настроение, приподнявшееся после приятного вечера в компании красивой женщины, мгновенно рухнуло куда-то вниз, и помрачневший Тоджи с силой толкнул дверь, ведущую в гостиную. Мегуми ревел в полный голос — так, что уши закладывало, — а Аяка, на лице которой явственно читалась усталость пополам с тревогой, качала его на руках и что-то приговаривала, гладя мальчика по голове и стирая с его щек слезы.

— Какого черта у тебя тут происходит?..

Аяка развернулась и бросила на Тоджи такой взгляд, что он осекся и замер, едва сделав шаг за порог комнаты. Взгляд этот, казалось, прожигал насквозь, а сама девушка, чудесным образом забыв об усталости, буквально заклокотала от ярости — Тоджи почувствовал это даже на расстоянии.

Мегуми повернул голову и, увидев отца, завертелся, задергался так, что Аяка с трудом его удержала, с новой силой заплакал и потянулся маленькими ручками в сторону Тоджи. Лицо у мальчика было красное, зареванное, глаза опухли от слез, рот некрасиво изломался; Тоджи впервые видел сына таким расстроенным и растерялся настолько, что даже не додумался подойти и попытаться утешить ребенка.

— Па-па… — проныл Мегуми, сжимая и разжимая крошечные пальчики, словно в попытке ухватиться за что-то. — Па-па…

Тоджи почувствовал, как что-то тяжелое зарождается и растет в груди, давит на сердце, подкатывает к горлу, перехватывает дыхание. Это была не злость — это было что-то совершенно иное, что Тоджи не мог понять и чему не мог подобрать названия. Странное чувство навалилось на него неподъемной тяжестью, сковало по рукам и ногам железной цепью, налило свинцом губы и язык, обездвижило, отняло возможность говорить, превратив в какое-то абсолютно беспомощное и слабое создание, и Тоджи, неспособный сдвинуться с места, забывший, как дышать, стоял и молча смотрел на то, как сын плачет, зовет его и пытается до него дотянуться.

— У меня происходит? У меня?! — Аяка подлетела к Тоджи и почти пихнула Мегуми ему в грудь. — Это вы!.. Вы!.. Где вас носило столько времени?!

Тоджи отмер; машинально обнял сына, положив ладонь ему на затылок, и тут же ощутил, что Мегуми дрожит. От осознания этого его самого чуть не затрясло — от неимоверной жалости к сыну и одновременно от бесконечной злости на того, кто довел его ребенка до такого состояния.

— Па-а-апа-а-а, — Мегуми, хныча, обнял отца за шею, прижался к ней мокрой щекой; хрупкие пальчики изо всех сил сжали ткань свитера на спине Тоджи. — Па-апа-а-а…

— Да в чем, черт возьми, дело? — выдохнул Тоджи, судорожно поглаживая плачущего сына по спине.

— Вы еще спрашиваете?! — Аяка всплеснула руками. — Вы же пропали!

— Ничего я не пропал. Я же писал, что…

— Вы идиот?! — девчонка чуть не подскочила на месте. — Вы ушли рано утром, Мегуми не видел вас со вчерашнего дня! Конечно, к вечеру он стал скучать и спрашивать, где папа. Я успокаивала его сколько могла, говорила, что вы скоро придете, но вы все не появлялись. В конце концов Мегуми расплакался и стал просить, чтобы я отвела его к папе. А мне бы самой знать, где шляется его папа! — сердитая Аяка выглядела скорее мило, чем угрожающе, а ее высоко заплетенная толстая коса забавно качалась туда-сюда при каждом взмахе головой, и в иной ситуации Тоджи, наверно, добродушно посмеялся бы над девчонкой.

Тоджи сжал губы. Чувство вины стиснуло грудь раскаленным железным обручем, разлилось жгучей, разъедающей внутренности кислотой.

— Извини…

— Не передо мной извиняйтесь! — Аяка, слегка остыв, отступила. — Перед Мегуми! Когда вы уходите, он каждый раз боится, что вы не вернетесь! Уж не знаю, откуда у него этот страх, может, приснилось что-то однажды… не знаю, вам виднее. Я от него стараюсь не отходить, но что я — ему папа нужен! Вы нужны!

Тоджи вздохнул и, вытерев широкой ладонью мокрые щеки сына, прижался губами к темной макушке.

— Прости… — прошептал Тоджи. — Прости, малыш…

Аяка издала странный звук — не то фыркнула, не то вздохнула — и потопала собирать свои вещи: ей давно надо было возвращаться домой.

Вскоре мироздание предоставило Тоджи еще одно доказательство его несостоятельности как родителя; корни этой несостоятельности росли из природного легкомыслия и привычки либо пускать все на самотек, либо наоборот в пьянящем адреналиновом порыве дразнить судьбу и провоцировать опасность, почти щелкая ее носу.

В знойный, душный июльский день Мегуми захотел гулять и, дергая отца за майку, указывал на окна, сквозь которые било яркое летнее солнце. Тоджи, однако, было слишком жарко, слишком лениво, ему не хотелось даже двигаться на разложенном на полу футоне, не то что гулять с ребенком. Когда Мегуми начал повышать голос и просить более настойчиво, Тоджи понял, что если от него и отстанут, то очень нескоро. Он поставил на балконе детский стульчик, высокий, чтобы балконные перила не загораживали Мегуми обзор, и усадил на него сына. Мегуми заныл, недовольный такой «прогулкой», но тут же отвлекся на ярких бабочек, которые стайками по две-три порхали рядом с балконом. О том, что сын попытается их поймать и упадет, Тоджи не переживал: Мегуми однажды уже свалился с сиденья и с тех пор твердо усвоил, что на стульчике надо сидеть спокойно, не размахивая руками и не раскачиваясь.

Решив, что трехлетний сын вполне в состоянии занять себя сам, Тоджи с наслаждением упал обратно на футон и поставил самый мощный режим на старом маленьком вентиляторе, который он откопал в кладовке съемной комнаты и кое-как починил.

Через пару минут Тоджи услышал тревожное угуканье духа-хранителя, но не придал этому значения. Однако дух вскрикнул еще раз и еще, и Тоджи нехотя поднял голову, бросил взгляд на распахнутую балконную дверь, пытаясь понять, из-за чего эта гусеница так переполошилась… и ощутил, как сердце падает куда-то вниз.

Мегуми пытался дотянуться до насекомообразного духа, похожего на осу с очень длинным телом, покрытым крепким панцирем, и крупными полупрозрачными крыльями, переливающимися всеми цветами радуги. Дух завис на уровне лица мальчика, в полуметре от него, и Мегуми тянул и тянул к нему руку. Мальчик не ныл, не плакал, не звал отца на помощь — наверняка был загипнотизирован проклятым духом, выпуклые сетчатые глаза которого подозрительно мерцали. Так или иначе, гусеница привлекла внимание Тоджи в нужный момент — Мегуми так сильно дернулся в попытке ухватить осу, что детский стульчик наклонился вперед, и его задние ножки оторвались от пола. Еще одно такое раскачивание — и Мегуми перелетел бы через балконные перила и упал бы вниз.

Воздух выбило из легких; Тоджи сам не почувствовал своего движения — тело стало легким, невесомым, как будто несуществующим. Он пришел в себя, уже когда сграбастал Мегуми в охапку, выдернув его из сиденья, и крепко-крепко прижал к себе, обнял, сплетя из рук что-то вроде гнезда, призванного уберечь несмышленого птенца. Собственные дрожащие ноги подвели его, а земное притяжение и инерция, кажется, устроили коварный сговор, и Тоджи, не удержавшись, завалился назад и упал, приземлившись на жесткий пол кухни пятой точкой.

Сердце колотилось где-то в горле. Шум в ушах стоял такой, будто каждая капля крови била ему в голову и кричала о том, что он чуть было не погубил своего ребенка. Грудь ходила ходуном, он никак не мог поймать и успокоить дыхание, руки тряслись, желудок скручивался горячим узлом. Перепуганный Мегуми плакал и барахтался в его объятиях, а Тоджи не мог даже успокоить ребенка — пересохшие губы не двигались, горло драло, язык онемел, мышцы шеи парализовало, а голос, казалось, и вовсе исчез навсегда. Тоджи мог лишь все крепче и крепче сжимать сына, раз за разом прокручивая в голове страшную, безжалостную, роковую мысль: «Он мог умереть… он мог умереть…»

Мегуми мог умереть. По его, Тоджи, вине.

Невидимая связь, пустившая корни в их сердцах, в тот день стала еще толще и прочнее — и в то же время в ней появилась глубокая черная трещина, которой было суждено расползаться и расползаться до тех пор, пока это единение не разорвалось до конца.

«Не Зенин? Рад слышать».

Большего Тоджи тогда не позволил себе сказать. Одно лишнее слово — и Мегуми мог бы догадаться, кто перед ним. Этого Тоджи не хотел больше всего на свете. Если уж и представать перед своим сыном, то точно не таким — охваченным жаждой крови полубезумным берсерком, ожившим трупом, непонятным созданием, больше похожим на монстра, чем на человека.

Хотя как будто Тоджи при жизни не был монстром…

«Я не забыва…»

Нет. Он забыл.

Невыносимо больно выдирать из груди сердце, разрывать пополам душу, оставлять где-то далеко позади частичку самого себя. Ночами, оставаясь один на один с самим собой, Тоджи задыхался от этой боли. Казалось, его выворачивало наизнанку; кости ломало, мышцы жгло, ныли старые раны — безупречное тело, дарованное небесами, выдерживающее любые удары, не знающее болезней, не способное даже страдать от банального похмелья, предавало своего хозяина, отзываясь на внутреннюю боль и превращая ее в боль физическую. Каждая капля его крови, каждая мысль, каждый вздох тянулись к сыну, и Тоджи, перевернувшись на живот, подмяв под себя одеяло, закусывал зубами край подушки и тихо выл, напоминая самому себе раненого волка, изгнанного из стаи.

Проклятый дух, жалобно угукая, подползал к нему и тыкался лбом в плечо, утешая, терся головой о руку. Он тоже скучал по Мегуми, Тоджи это видел. Говорить дух не умел — вернее, умел, только на своем, неведомом людям языке, — но за те годы, что это существо служило ему, Тоджи научился более-менее понимать его речь и настроение. Первые дни после расставания с Мегуми и въезда в новую квартиру дух кружил по комнатам в поисках маленького хозяина и, не находя его, поворачивался к хозяину и издавал вопросительные звуки.

— Отстань, — зло бурчал Тоджи. — Нет его тут. Не ищи.

Дух тоненько ныл и, не веря его словам, еще минут десять ползал туда-сюда, обнюхивая каждый угол. Даже спустя месяцы он продолжал бродить по квартире, пытаясь отыскать Мегуми, а по возвращении домой после долгих миссий торопливо скатывался с плеч Тоджи, шмякаясь об пол, и бросался осматривать комнаты, будто думал, что за время его отсутствия мальчик волшебным образом появился в квартире. Не найдя Мегуми, дух весь как-то поникал, сжимался, съеживался, а потом поднимал голову, простанывал что-то вроде «вуууууу!» и забивался под стол.

Было слишком больно, и Тоджи решил забыть. Решил сделать вид, что у него нет сына. Нет и никогда не было семьи.

«Меня это не волнует, — убеждал себя Тоджи после разговора с Наобито о продаже Мегуми. — Меня больше ничто не волнует…»

Самовнушение сработало; сознание, защищая себя от болезненных мыслей и воспоминаний, спрятало сына куда-то в самые отдаленные, самые скрытые, самые темные уголки памяти, и когда Кон Сиу спросил его о Мегуми, Тоджи подумал, что старый друг говорит о какой-то из его женщин. В конце концов, Мегуми — женское имя…

«Я желал тебе счастья».

Тоджи сделал все, что, по его мнению, могло даровать Мегуми счастье. Позаботился о том, чтобы сына приняли и обучили Зенины — один из трех величайших кланов магического мира. Обеспечил ему в будущем денежную независимость. Женился на хорошей женщине, чтобы Мегуми был под присмотром, пока Зенины не заберут его к себе.

И, наконец, ушел из его жизни, потому что такого отца он и врагу бы не пожелал.

Все складывалось идеально.

Саэко, эта добрая и душевная женщина, обещала стать для его сына лучшей мачехой на свете, а ее милая дочка Цумики — любящей и внимательной старшей сестрой. Тоджи рассудил, что две женщины лучше, чем одна. Пускай хоть задушат мальчишку своей заботой — он хотя бы познает материнское тепло и семейный уют перед тем, как попадет к Зенинам, для которых кровные узы не значили ровным счетом ничего и сама кровь была ценна только как некий посредник, передающий магические техники от родителя к ребенку.

Откуда же ему было знать, что буквально через неделю после его ухода Саэко сожрет проклятье, и дети семьи Фушигуро останутся одни…

«Ты единственный луч света в моей жизни — что в земной, что в загробной».

Когда Тоджи умирал, сраженный техникой Годжо, все его мысли были о Мегуми. О том, что теперь станет с его сыном. О том, что будут делать Зенины. О том, что сейчас перед ним открылся выбор. Годжо Сатору оборвал его жизненный путь — но мог проложить новую, лучшую дорогу для его сына.

Годжо Сатору — сильнейший. Уникальный маг из великого клана, родившийся с шестью глазами и техникой бесконечности. Студент Токийского магического колледжа. Возможно… возможно, если бы он задавил свою неприязнь к Тоджи и отнесся к его сыну без предубеждения, разглядел в нем потенциал, понял, каким великим магом в будущем может стать этот мальчик… нужда в Зенинах бы отпала. Годжо был по-своему чокнутым и даже пугающим, но все казалось лучше удушливой, сковывающей, связывающей по рукам и ногам обстановки дома Зенинов, где все было подчинено глупым консервативным законам и направлено на ублажение эгоистичных стремлений и амбиций семейной верхушки.

Годжо Сатору не будет действовать по правилам — Тоджи знал это.

Годжо Сатору будет действовать вопреки всему и во благо тех, кто ему дорог.

Тоджи надеялся, что Мегуми войдет в их число.

«Я люблю тебя больше всего на свете».

Оправдания… К черту оправдания.

Как сказать так, чтобы сын ему поверил?

Пускай не прощает.

Пускай просто услышит.

Тоджи вздохнул и, отбросив так и не зажженную сигарету — Шоко угостила, — направился к студенческому кампусу. Свет уже не горел, лишь в одном из окон виднелось слабое бледно-желтое марево, поднимающееся над маленькой настольной лампой.

Он всегда предпочитал разговаривать в темноте.