Work Text:
Ищё есть ли хозяин да во своём дому?
Прикажи, сударь-хозяин, старину сказать,
Старину сказать да стародавнюю
Чёрным воронам на пограенье,
А лайцовым собакам на полаянье,
А синему морю да на тишину,
А вам, добрым людям, на забаву!
***
То не вихрь крутит по долинушке,
Не седой ковыль к земле клонится -
То орёл летит по поднебесью.
Зорко смотрит он на Москву-реку,
На палатушки белокаменные,
На сады-усадьбы зелёные,
На златой дворец стольна города.
Там у грозного царя Ивана Васильевича
Столованьице идёт - почестный пир
А про многих князей да русских бояр,
А про сильных могучих богатырей,
А про тех поляниц да преудалых.
Стоит Фёдор сын Басманов с чашею -
Наливает царю зелена вина.
А у Фёдора кудри качаются -
Как скатен жемчуг рассыпается;
У Фёдора глаза да ясна сокола,
А брови у него да чёрна соболя.
У Фёдора сапожки из зелёна сафьяна -
Шилом пяты, носы остры:
Под пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати.
Соболина шапка на нём во сто рублей,
А кунья шуба на молодце во тысячу,
А кафтанчик у него из чёрна бархата.
Белый день катится к вечеру,
Уже все на пиру да пьяны-веселы:
Уже попили и поели да всё покушали,
Уже белы те лебёдушки порушили.
Батюшка Грозный царь весел стал:
Не ясен сокол с тёпла гнезда солятывал,
Не белый кречет с тёпла гнёзда сопархивал, -
Сходил тут да сам Иван Васильевич
Со своего места с царского.
Он по новой горенке похаживал,
Рыжими кудрями да потряхивал,
Злачёными перстнями да побрякивал,
Сам сапог о сапог поколачивал.
Говорит государь Иван Васильевич:
“Что же у меня на пиру никто ничем не хвастает?
Не хвастает, не похвалится?”
Тут один боярин хвастал чистым серебром,
Другой боярин хвастал красным золотом,
Третий боярин хвастал скатным жемчугом,
Богатыри да поляницы - своей силушкой.
Не золота трубочка вострубила,
Не серебряна свирель заиграла -
Грозный царь Иван Васильевич слово вымолвил:
“Не делом вы, братцы, хвастаетесь,
Не добром вы, братцы, похваляетесь:
Злато-серебро - не богатство,
Скатен жемчуг - не оборона,
Чистый бисер - не защита!
Богатство-то вам от меня пришло,
А силушку-то вам Бог дал.
Как я, грозен царь, чем похвастаю:
Вывел я измену из Новгорода,
Вывел я измену из каменной Москвы,
Казанское царство мимоходом взял,
Царя Едигера к миру склонил.
Снял я с царя порфиру царскую,
Привёз я порфиру в каменну Москву,
Крестил я порфиру в каменной Москве,
Эту порфиру на себя наложил,
После этого стал Грозный царь”.
Взговорит тут его родимый сын,
Удалой Димитрий Иванович:
“Ах ты батюшка Грозный царь,
Царь Иван сударь Васильевич!
Где тебе вывести измену из Новгорода,
Где тебе вывести измену из каменной Москвы!
Может быть, измена за столом сидит,
Пьёт, ест с тобой с одного блюда!”
Спрашивает царь Иван Васильевич:
“Покажи мне, где измена за столом сидит”.
От молода царевича на то ответа нет.
То не тёмна туча да опустилася,
То не облако да навалилося -
Гневается царь Иван Васильевич:
"Сказывай, собака, про измену великую!
Ты на братца скажешь, так братца не видать,
На себя скажешь - свою голову потеряешь!”
Все за столом призамолкнули.
Тут большой хоронится за среднего,
Тут средний хоронится за меньшего,
От меньшого ему, царю, ответа нет.
Из того только из места невысокого
И со той скамеечки белодубовой
Как встаёт Малюта Скуратов-сын.
Он поближе ко Ивану подвигается,
Он пониже Ивану поклоняется.
Взговорит Малюта Скуратович:
“Ах ты гой еси, царь Иван Васильевич!
Не вывести тебе изменушки довеку:
Первая измена за столом сидит,
Вторая измена на стол собирает,
Третья измена тебе пить подаёт”.
И тут царь догадается,
На Басмановых осержается,
Как на старого воеводу Алексея Басманова,
Да на сына его Петра старшего,
Да другого сына Фёдора-то младшего:
“Али мало я вам золотой казны давал?
Али я вас не дарил чем, не жаловал
Городами ли с пригородками,
Ещё сёлами да с присёлками?
Не шутейное дело опричное,
Не шутейное дело - священное.
Обманули вы веру царскую,
Предали клятву тяжкую!”
Взговорит же грозный царь Иван Васильевич:
"Ой вы, гой еси, слуги верные,
Слуги верные, неизменные!
А гой же вы мои братцы-товарищи
И разудаленькие вы да добры молодцы!
Принимайтесь-ка за изменничков,
Отбирайте у них платье цветное.
Первого в котле велю сварить,
Другого велю на кол посадить,
Третьего скоро велю казнить:
Вытянуть резвый язык теменем,
Ищё ясные очи косицами,
А ретивое сердечко промежду плечей,
Да повесить на ракитов куст!”
Говорят бояре воеводе Басманову,
Воеводе Басманову, сыновьям его:
“Покоритеся вы самому царю!
Вы падите, станьте на те жилы подколенные,
Принесите свою повинную,
Авось вас государь-царь помилует,
Оставит буйны головы на могучих плечах!”
Видит старый воевода Данилович,
Что беда пришла неминучая.
Клонит низко он седую голову.
Говорит тут воевода да таковы слова:
“Ты гой еси, батюшко православный царь,
Божьей волею над нами поставленный!
Ты суди нас судом своим праведным.
Коли мы пред тобой провинилися -
Сами в смерти мы будем повинные.
Повели над нами делать, что изволишь,
Ты волен над нашими буйными головами.”
Отвечает надёжа православный царь,
Как и Грозный-то царь Иван Васильевич:
“Ой ты гой еси Алёша Данилович,
Уж умел ты воровать - умел ответ держать.
Как за службу мне за добрую,
Да за слово советное разумное
Я дарил же вас златом-серебром,
Не дарил только плахой липовой,
Не дарил только смертью чистою,
А и тому подарочку черёд пришёл.
Ой вы слуги мои верные,
Палачи немилосердные,
Выводите изменничков на широкий двор,
Как на то место да на чистое,
Да как к той ко плахе да к липовой,
Несите топоры свои острые,
Рубите головы молодецкие.”
Как услышал то Фёдор Алексеевич,
Соболина его шапочка из рук выпала.
Выступал удалой добрый молодец
На свои на ноженьки на резвые,
На те ли на сапожки зелён сафьян,
На те ли каблучки на серебряные.
На те ли гвоздички золочёные.
Он падал да на жилы подколенные,
Он Ивану Васильевичу кланялся,
Говорил он государю такое слово:
“Государь мой Иван Васильевич!
Не вели ты меня, молодца, казнити:
Нет на мне вины лютыя!
Не секи мою головушку буйную,
Не лишай меня света белого!
Перед богом я клялся клятвой страшною
Отказаться от роду-племени,
Не жалеть отца, мать родимую,
Друга верного, брата кровного;
Исполнять только волю царскую,
Погубить врагов государевых,
Проливать на Руси кровь повинную.
Про измену ничего мне не ведомо:
Ты один для меня только батюшка,
А другого мне и не надобно!”
Взговорит тут Иван Васильевич:
“Ах же ты любезный друг Федюшка,
Коль ты клятву хранишь ненарушену,
Коли я тебе один только батюшка,
Послужи и теперь верой-правдою:
Накажи врагов государевых!
Ты пойди пролей их кровь повинную,
Ты руби-сними с плеч их буйны головы,
Положи на блюдо золочёное,
Принеси пред ясны очи царские!”
Тут Фёдор Алексеич закручинился,
Опустил головушку на широку грудь.
Он скорёшенько вставал да на резвы ножки,
Кунью шубоньку накинул на одно плечо,
Надвинул шапочку соболью на одно ушко,
Выходил-то он на широкий двор,
Как на то на место на чистое,
Да как к той ко плахе да к липовой.
Там стоит воевода - сам не тряхнется
Белы его кудри не ворохнутся,
Лишь из глаз горючи слёзы катятся.
Говорит Фёдор родимому батюшке,
Воеводе Алексею Данилычу:
“Государь мой родимый батюшка,
Повелел царь Иван Васильевич
Да рубить-снять с плеч твою голову,
Положить на блюдо золочёное,
Принести пред ясны очи царские.”
Отвечает воевода таковы слова:
“Ой ты чадо, чадо моё милое,
Да ищё наше-то дело подначальное,
Подначальное дело поведёное:
Ищё что нам велят, так то мы делаем!
А царёв приказ - воля Божия.
Смолоду было много бито, много граблено,
А горячей крови много пролито.
О седых волосах пора ответ держать.
Да и есть у меня сабелька-то новая,
Да новая-то сабелька точёная,
Точёная, да не кровавлена.
Ты не спрашивай, не выведывай -
Ты бери мою остру сабельку,
Ты секи-казни по плеч голову.”
Он не спрашивал, не выведывал -
Уж он сёк-казнил по плеч голову.
То не лютая змея воздымалася -
Воздымалася сабля острая,
Упадала ни на воду, ни на землю -
Сняла воеводе буйну голову,
Да тому ли воеводе Басманову.
То не с дождичка ручьи разливалися -
Разливалася кровь нечестивая.
Покатилась головушка да под ноги,
Свалилось трупьё да на сыру землю.
Вот подходит Фёдор к братцу родимому,
Молодому Петру Алексеичу,
Говорит ему Фёдор таковы слова:
“Соколочек да милой брателко,
Да ищё наше-то дело подначальное,
Подначальное дело поведёное:
Ищё что нам велят, так то мы делаем!
А царёв приказ - воля Божия.
На меня не сердись, не гневайся,
Дозволь с плеч твоих снять буйну голову.”
Стоит Пётр Басманов-сын Алексеевич,
Горючими слезами упивается;
Не подымаются у него руки белые,
Не глядят у него очи ясные.
Отвечает Пётр Алексеевич:
“Тебе просто надо мной да насмехатися:
Как стоишь ты на моей груди,
И в руках ты держишь саблю острую -
Ещё батюшкина кровь не ней не высохла.
Ищё где это слыхано, где видано:
Сын отцу голову снимает,
Брат на брата казнить идёт?
За себя не сержусь, не гневаюсь -
Не могу простить смерти батюшки.”
Возносил тут Фёдор саблю острую,
Отсекал брату да буйну голову
Как пошёл Фёдор Алексеевич
Как от той от плахи да липовой
Да с того да с места широкого,
Со двора ко крыльцу золочёному,
С золочёного крыльца в хоромы царские.
Поблизёшеньку к царю он становился,
На колена пред царём повалился:
“Государь ты мой Иван Васильевич,
Ты прости меня, православный царь,
За вину мою подневольную,
За моё тебе послушание!
Бери меня за ручушки за белые,
Бери меня за перстни за злачёные,
Подыми меня со матушки сырой земли,
Станови меня да на резвы ноги,
На резвы ноги да супротив себя!
Дозволь как прежде близ тебя быть,
На пиру чашу подносить!”
Грозный царь-то Иван Васильевич
По палате да запохаживал,
Как немило да завыглядывал:
“Уж спасибо тебе, добрый молодец,
Послужил ты мне верой-правдою.
Не жалел, сгубил родного батюшку -
Наречённого отца пожалеешь ли?
Обещал тебе - и помилую,
Окажу тебе милось великую:
Не срублю тебе буйну головушку,
Да не выну тебе сердца с печенью.
Ты поди на море Неврюево,
Там на острове скит белокаменный.
Там пехотою никто не прохаживает,
На коне никто не проезживает,
Птица чёрный ворон не пролётывает,
Серый зверь да не прорыскивает.”
Тут брал царский посох Иван Васильевич,
А и посох-то древа кипарисного,
Золочёною резьбою украшенный,
Жемчугом скатным усаженный.
Размахнулся, бросил посох сильнёхонько.
Полетел посох не низко, не высоконько -
Как пониже облачка ходячего,
Да повыше лесу стоячего.
Упадал посох на море Неврюево,
На море Неврюево, да на Камень-остров,
На Камень-остров да в белый скит.
Говорит царь Иван Васильевич:
“Повеление даю во скиты идти,
Как постричься во иноки во чёрные,
Поскоромиться во книги спасённые
Да творить молитву с усердием:
Как попустит посох молодые листики,
Как попустит цветочки белые,
Тогда будет тебе Божье прощение.”
Тут у молодца резвы ноги подогнулися,
Белы руки его опустилися.
Надевал он чёрну шапку, вон пошёл
Из того из терема высокого.
Уж он шёл долгонько, да не коротко,
Не путём да и не дорогою:
Пришёл на море Неврюево,
В тот далёкий скит белокаменный.
Тут пехотою никто не прохаживает,
На добром коне никто не проезживает,
Птица чёрный ворон не пролётывает,
Серый зверь да не прорыскивает.
Встает Фёдор рано-ранёшенько,
А слезами он да умывается,
А горем он да утирается.
До вечерней зари Богу молится,
До утренней зари поклоны кладёт.
Так денёк за денёчком как дождь дождит,
А неделя за неделей, как трава растёт.
Вот прошло тому времени и ровный год.
А с‑под ельничка, с‑под берёзничка,
Из‑под часта молодого орешничка
Выходила калика перехожая,
Перехожая калика переезжая.
Широко шагает калика,
Высоко калика поднимается,
Как повыше лесу да стоячего,
А пониже облачка ходячего,
Опустилася калика на море Неврюево,
На море Неврюево, да на Камень-остров,
На Камень-остров да в белый скит.
Говорит Фёдору калика:
“Ой ты гой еси, добрый молодец,
Ты почто встаёшь рано-ранёшенько,
До вечерней зари Богу молишься,
До утренней зари поклоны кладёшь?”
Отвечает молодец таковы слова:
“Ездил я, Фёдор, по святой Руси,
Бил я, Фёдор, бесповинных душ,
Слезил я, Фёдор, отцов-матерей,
Спускал сиротать да малых детушек!
Ой ты гой еси калика перехожая,
Перехожая калика переезжая,
А бывает ли тут грешному прощение?”
Отвечала Фёдору калика:
“А бывает грешному прощение,
Да того грешного и негде взять.
Не родит цветов сухое дерево -
Знать, не будет тебе Божьего прощения.”
Только Фёдор калику не слушает:
За молитву усердней принимается,
А слезами он да умывается,
А горем он да утирается.
До вечерней зари Богу молится,
До утренней зари поклоны кладёт.
Молится, да всё на посох глядит -
Не пустил ли молодые листики,
Не пустил ли цветочки белые.
Так денёк за денёчком как дождь дождит,
А неделька за неделькой как трава растёт,
А год за годом, как река бежит.
Как прошло тому времени и три года,
Поскорей сказать, прошло и целых шесть годов.
Вновь откуда ни возьмись
Идёт калика перехожая,
Перехожая калика переезжая.
Погрозила Фёдору калика:
“Не родит цветов сухое дерево -
Не добыть тебе Божьего прощения.
Во пресветлом раю не бывати,
Самого Христа в очи не видати.
Дурно жил - знать, дурно и кончишь.”
Только Фёдор калику не слушает:
За молитву усердней принимается,
А слезами он да умывается,
А горем он да утирается.
До вечерней зари Богу молится,
До утренней зари поклоны кладёт.
Молится, да всё на посох глядит -
Не пустил ли молодые листики,
Не пустил ли цветочки белые.
Опять денёк за денёчком как дождь дождит,
Неделька за неделькой как трава растёт,
А год за годом, как река бежит.
Как прошло тому времени и шесть годов,
Поскорей сказать, прошло целых двенадцать лет.
Вновь откуда ни возьмись
Идёт калика перехожая,
Перехожая калика переезжая.
Посмеялась над Фёдором калика:
“Не родит цветов сухое дерево -
Не добыть тебе Божьего прощения.
Да о Божьем ли прощеньи ты думаешь,
Да того ль прощенья дожидаешься?”
Как заслышал Фёдор те слова,
В ясных очушках помутился свет.
Да схватил он калику одной рукой,
Да и бросил его на сыру землю.
Вынимал-то Фёдор свой булатный нож,
Заносил свою да ручку правую,
Заносил он ручку выше головы,
Опускал её да ниже пояса.
Полилася кровь православная,
Окропила скит белокаменный,
Заструилась по Камень-острову,
Помутила море Неврюево,
Над Москвою прошлась частым дождичком -
Над палатами белокаменными,
Над садами-усадьбами зелёными,
Над златым дворцом стольна города.
***
Старину скажу да стару прежнюю,
Стару прежнюю да стару досельную:
По чисту полю да корабль бежит,
По синю морю да жёрнова плывут,
По поднебесью да медведь летит.
Как во славном городе во Туесе
Жила-была льдина княгинею.
До Петрова дня царила - вдруг растаяла,
И не стало в городе правителя!
Разодралися невестки с золовками
Боевыми палками-мутовками,
Да острыми копьями - веретёнами,
Да щитами - корзинами плетёными.
Пироги они, шаньги
Да во полон брали,
Гречневу кашу в неволю вели.
На море, на окияне,
На острове на Буяне
Стоит бык печёный,
В заду хрен толчёный:
С одного боку-то режь,
А с другого макай да ешь.