Work Text:
Переезд благоприятно сказался на их отношениях. Кризис, вызванный детской психологической привязанностью к Хинате, почти прошёл. По крайней мере, у Кисаки не было рецидивов.
Тетта никогда не был здоров. Асоциальность грубо проехалась по его психике, оставив после себя кучу мелких рубцов, которые уже невозможно излечить. Родители были слишком заняты, а выросший Кисаки не понимал, что он делает что-то неправильное.
Ханма, выросший в менее благоприятной среде, тоже имел свои проблемы, однако, сравнивая себя с Теттой, понимал, что у второго дела обстоят значительно хуже.
Тетта не чувствовал границ в отношениях. Точнее, для него существовало лишь две грани: любовь и ненависть. Хината, по мнению Кисаки, любила его. Может быть, и в правду любила, но не так, как хотел он. Это почти его сломило - несоответствие его реальности с действительностью. И, если поначалу вытекающие из этого действия веселили Шуджи, то со временем начали пугать.
Ханма тоже не был здоров. Он всегда находился в поисках своего человека. Того, кто зажжет в нем интерес к жизни. Шуджи было все равно, будут ли его любить, ненавидеть или просто использовать - главное, чтобы было весело. Была мотивация вставать по утрам и стремительно идти дальше. Кисаки стал его катализатором.
В начале к Тетте возник спортивный интерес. Как просто его достать, выбесить, заставить искренне смеяться? Как этого добиться? Какая реакция возникнет на его действия?
Со временем Ханме стал интересен сам Кисаки. Как работает его мозг, рефлексы, идеи. Чего он хочет, его планы, амбиции, какими путями он будет достигать желаемого. Он действительно был интересным, пусть его мотивация и была до боли скучной и банально извращенной.
Благодаря Кисаки, в Шуджи горела жизнь. Сам того не зная, он поддерживал слабый огонек внутри Ханмы, не позволяющий ему бросить все под откос.
Ханма любил говорить, что они два одиночества, которые встретились и должны быть вместе. Кисаки лишь отмахивался и называл его "хуевым философом". Удивительно, как такой эрудированный прилежный мальчик мог так много материться. Шуджи поражался этому факту как сейчас, так и в то время, когда Тетте было всего четырнадцать.
Они оба хотели быть любимыми, но не знали как. Единственным выходом было полюбить друг друга - болезненно, неправильно и грубо. По другому они не умели.
Вместо того, чтобы работать над проблемами, Кисаки принял решение создать новую. Это было проще, а больше ему не хотелось напрягаться. Да и зачем, у него все есть. Какой-никакой дом и работа, не приносящая большого дохода, но на нормальную жизнь хватало. Шуджи. И не нужна ему никакая Хината Тачибана.
Тетта привязывался к Ханме уже десять лет. Периодически, его память относила его к воспоминаниям о Хинате. После сильного приступа панической атаки, воспоминания меркли на фоне чувств к Шуджи. Выбирая между ними двумя, ответ Тетты всегда был в его пользу. Он был ближе. Он никогда его не бросал.
***
Ханма заботливо прикрыл плечи раскутавшегося Кисаки. Он ворочался во сне и по утрам был похож на голодного цыпленка - такой же растрепанный и гневливый. Просыпаться так рано, особенно по выходным, было не свойственно для Шуджи, однако он не был этому расстроен. Кисаки выглядел мило во время сна.
Тетта, вместо того, чтобы класть подушку под голову, крепко обнимал ее обеими руками, а на матрац стекала небольшая ниточка слюны изо рта. Даже в двадцать четыре - маленький ребенок. Иногда, вместо подушки, он обнимал Ханму, до тех пор пока обоим не становилось жарко. В таком случае, Шуджи не мог уснуть.
- Хей, просыпайся. - стряхнув пепел в пепельницу, стоящую на подоконнике, Ханма мягко потрепал Кисаки по плечу. С его стороны раздалось недовольное мычание.
- Тебе обязательно все портить?
- Что такое, мокрый сон? - едва увернувшись от прицельного удара в живот, Ханма убежал с кровати, стараясь не рассыпать содержимое пепельницы, которую крепко держал в руках. Вдогонку в спину прилетела подушка. К счастью, она была мягкой.
С минуту парни наблюдали друг за другом с разных углов комнаты. Ханма любовался ключицами, не скрытыми воротом его футболки. Кисаки не замечал заинтересованного взгляда в свою сторону - он едва мог разглядеть сливающийся со стенами силуэт Шуджи без очков.
- Кофе?
- Кофе.
***
Электрический чайник сгорел. К недовольству обоих, пришлось греть воду в кастрюле.
- Пойдем за чайником?
- Нет. Мне лень. - Кисаки, медленно потягивая кофе, пытался прочесть что-то в газете. Все бы ничего, если бы не отсутствие очков и того факта, что он держал газету вверх дном.
- Пф, тебе всегда лень, если это касается домашних дел.
- Кто бы говорил, "Мои носки валяются по всем углам квартиры".
- Сказал человек, который держит газету вверх тормашками.
Газета с шумом смялась под рукой Кисаки, смотрящего прищуренными в неодобрении глазами на Шуджи. Тот лишь невинно пожал плечами, закуривая новую сигарету. Мысленно, Тетта пожелал ему длительного времяпровождения в туалете, после сочетания курева и крепкого кофе.
***
- Вроде ешь, как слон, а все равно худой.
- Откуда ты знаешь, как много едят слоны? Может, они едят немного.
Ханма с трудом опустил спину на пол и сделал глубокий вдох. Всего лишь двадцать пятый раз, а он уже выдохся - теряет форму. Кисаки заботливо поддерживал Шуджи под коленями, одновременно удерживая бедрами голени и сидя задницей на стопах. Так он мог без труда удерживать Ханму в идеальной позе для качания пресса - в других положениях веса Тетты не хватало, чтобы удержать его на месте.
- Продолжай давай. Еще десять раз.
Ханма вновь глубоко вздохнул. Кисаки был неумолим, если дело касалось тренировок, но попытаться вымолить поблажку стоило.
- Я устал.
- Десять раз. Не обсуждается.
- И так весь позвоночник в синяках, ты меня совсем не жалеешь.
- Футболку носил бы - ходил без синяков.
- Хотя бы мотивацию дай.
Кисаки, положив подбородок на острые коленки, неотрывно смотрел на Ханму сквозь линзы. Тот заигрывающе улыбался, что не предвещало ничего хорошего.
- Например?
- Поцелуи.
Неловко покраснев, Тетта кивнул и снял очки.
Как только Ханма почувствовал, что крепко зафиксирован в нужном положении, он, заведя руки за голову, сделал рывок вверх, поднимая туловище к коленям. Немного задержавшись, он потянулся к лицу Кисаки и прицельно поцеловал того в лоб - первое, до чего он смог дотянуться. Тетта сидел слишком далеко, чтобы добраться до губ.
- В лоб? Серьезно?
- А ты в губы хотел?
- Ну, типо.
- Тогда выпрями спину. Не дотягиваюсь.
Следующий раз прошел лучше. Кисаки тревожно жмурился из-за размытого изображения и расслаблялся как только Ханма касался его губ своими. Короткие, влажные поцелуи иногда сочетались с болезненными столкновением зубами и подбородками. Менее приятным процесс от этого не стал.
По торсу Ханмы стекали капли пота. Запах откровенно дурманил Кисаки. Он никогда не замечал в себе чувствительность к чужому запаху, ни духов, ни тем более пота, но конкретно Шуджи вызывал бурную реакцию в его организме. Особенно его привлекала жилистая шея, напрягавшаяся при каждом подходе. Кожа Ханмы была покрасневшей и влажной, хотелось прикоснуться, ощутить жар, слизать выступившие капли влаги. Тетта еле сдерживался, однако получить последние девять поцелуев было в приоритете.
- Десять! Все. И только попробуй не сказать мне, что я молодец, Тетта. Я заслужил.
Ханма неосознанно провел по высоко вздымающемуся туловищу рукой, потирая отзывающейся болью пресс. Из-под опущенных век его глаза рассматривали Кисаки, особое внимание уделяя покрасневшим губам и румянцу на щеках.
- Тетта?
Кисаки, аккуратно заставляя Ханму выпрямить ноги по обеим сторонам его тела, медленно перебрался на бедра Шуджи, наклоняясь к желанной шее. Проведя по ней языком, Тетта поцеловал сильно выступающий кадык, который моментально сократился от рефлекторного сглатывания, и потянулся к чужим губам.
- Хочу нормальный поцелуй.
- Все для тебя, принцесса.