Chapter Text
С самого детства общество упорно твердит ему, что родители — главный смысл в жизни каждого ребёнка.
В большинстве случаев они приглядывают за сыном или же за дочерью с младенчества, оплачивают все нужды и хотелки за собственный счёт, выбирают за ребёнка будущее, намечая грандиозный план и вписывая в него свои нереализованные мечты. А после того, как ребёнок более-менее устойчиво встанет на ноги, готовясь выйти из под опеки взрослых и начать собственную жизнь, родители цепляют на него или неё цепи, привязывают к себе и поверх роли послушного и не имевшего собственного мнения ребёнка кладут те же обязанности, что выполняли они сами до этого момента.
Так жизнь ребёнка с закрытыми глазами и прикрытыми ушами либо продолжается до последнего вдоха, либо после осознания масштаба проблемы обрывается попытками выбраться из уничтожающей системы, а дальнейшая судьба любезно вручается в руки сложившейся обстановки и людей, желающих воспользоваться полученной властью или же помочь. Тут как повезёт.
Ван Ибо знает, что таких родителей относят к одному из типов эмоционально незрелых людей: они сами выросли слишком рано, не успели побыть детьми достаточно времени и теперь требуют того же от собственных детей, убеждают, что те должны думать только о них и забывать про себя. Их внутренний ребёнок, будучи во взрослых или пожилых людях, желает вернуться в детство любыми путями, не замечая, как сводит с ума, ломает такого же внутреннего ребёнка в своих детях, делая его собственной копией.
Почему он знает это всё? Потому что Ибо пришлось изучать психологию в свободное время, жертвуя прогулками с друзьями и сном в угоду знаний о том, с чего всё началось и как не сойти с ума уже ему. Потому что Ван Ибо повезло родиться в семье, состоящей из таких людей.
Каждый день в кругу подобных родителей одинаков: часы тишины в одиночестве у себя в уголке, следом за ними идёт очередная ссора, начавшаяся из-за незначительной вещи; вроде бы это была грязная тарелка с кружкой, которые он смеет не помыть сразу же, а отходит на пару минут и возвращается только тогда, когда туда собирается пойти мать.
Абсурдная ситуация, на которую кто угодно мог бы закрыть глаза и забыть через какое-то время, не вспомнив даже при желании. Но не она и её потаённое желание выпустить наружу скопившиеся эмоции.
Первое оскорбление, а за ним и другие. Стоя спиной к ней и домывая эту незначительную посуду, Ибо усмехается и подмечает, что мать, как и в прошлые разы до, отходит от изначальной темы, кричит с целью донести, что он обязан им тем, каким человеком он стал, как они подняли его с колен, забывая про себя. Кричит, что даже после такого он не может убрать за собой.
Ему хочется выплюнуть ядом в ответ, спросив, зачем они тогда завели себе ребёнка, если могли с таким же успехом нанять домработницу или же слугу, сэкономив несколько тысяч юаней и сотни нервных клеток на этом. Однако Ван Ибо не совершит этой ошибки вновь, возможно молча вытерпит все нападки и сбежит на улицу, как только предоставится такая возможность.
Ровно на полтора часа. В любое время года и суток, но только на полтора часа.
Ни минутой, ни секундой позже. Потому что именно столько времени родители всегда дают, чтобы “успокоился юношеский нрав”.
Ни минутой, ни секундой раньше. Потому что он не хочет находиться с ними в одном помещении больше положенного.
Следующий крик — Ибо иронично называет его тузом в рукаве — привычно лишает дара речи и заставляет ноги подкоситься: он — жалкий эгоист, который только и может, что думать о себе и своей жизни вместо его бедных родителях, не находящих себе места из-за такого безалаберного сына.
Ван Ибо дрожит, сжимает ладони в кулаки до глубоких следов от ногтей и разжимает их. Кусает щёки изнутри и мелко, но не менее болезненно щипает себя, прихватывая тонкую кожу возле локтей по несколько раз.
Потому что такие действия помогают легче пропустить весь направленный на него негатив, успешно сдержать себя от язвительных комментариев и беззвучных рыданий, справиться и не сломаться перед чужим взором, заглушив душевные мучения физическими. Потому что какими бы обыденными не стали со временем все эти слова, они всё ещё причиняют ему жуткую боль. И пусть она не сжирает его внутренности — как было раньше, — она всё же находит бережно спрятанные остатки души и проходится по ним вновь, прыгая на ещё цельных кусочках и с необычайной лёгкостью ломая их.
В таком состоянии Ибо всегда пропускает дальнейшие слова, прекрасно осознавая, что вся основная причина — это попытка мозга включить защитную реакцию и оградить психику от худших вещей.
И он благодарен, что подобная функция в организме человека вообще существует.
Когда большая часть негативных мыслей уже высказана, а весь запал матери начинает пропадать вместе с утихающим гневом, она уходит куда-то в зал, продолжая выкрикивать что-то. Ему удаётся прерывисто вдохнуть и прикрыть уши, заранее осознавая, какие слова будут произноситься с целью добить, оглушить и вывести из себя.
Он чувствует, как отец, сидящий на диване в той же комнате, кидает на него взгляд и, не сказав ничего, продолжает смотреть какой-то дурацкий боевик с ужасными спецэффектами, повторяющимися каждые пять секунд.
Отцу всегда было плевать. Он уже успел привыкнуть к истерикам жены. Также как когда-то смирится с ними и Ибо.
Прийти в себя выходит с трудом. Это задача не из лёгких, скрывающая подводные камни между условиями и поддающаяся не с первого раза, и то для этого требуются пара минут в относительной тишине, простая дыхательная практика, негромкий хлопок двери, ведущей в ванную, на пару с недолгим затишьем и мысль о свежем воздухе. Мысль о том, как в столь поздний час нет никого постороннего, как сейчас свежо и прохладно на улице.
Он идёт в комнату, ступает бесшумно и за уже закрытой дверью бегает от одного угла к другому, переодеваясь в уличную одежду, хватая все нужные вещи на ходу — связка ключей, телефон, заранее заряженный плеер с наушниками, несколько юаней на газировку с батончиком и обида, засевшая глубоко в душе, — и распихивая их по карманам штанов. Уже в прихожей Ибо запрыгивает в кроссовки, берёт в последнюю секунду куртку, выскакивая за порог квартиры и случайно хлопая дверью.
Таймер на полтора часа ставит автоматически, забывая об этом, как только кладёт телефон обратно в карман и останавливается перед дверью.
Дверь, за которой скрывается любимая часть лестничной площадки — пролёт между самым верхним этажом и этажом ниже. То самое место, где ему можно побыть собой, где никто не потревожит, отдавая предпочтение лифту.
Ван Ибо поднимается вверх, преодолевая этаж за этажом и вдыхая привычный запах сырости. Оказываясь в нужном месте, он проделывает привычную рутину: поднимается ещё выше, забирая с потайного места старое одеяло, стелет его на пол и приоткрывает небольшое окошко. Садится на одеяло и сверлит взглядом облезлую краску на одной из стен, пока его мысли стремительно движутся от одного края к другому.
Родители говорят, что это такой подростковый период с бурлящими гормонами, из-за которого он остро реагирует на всё. Родители пытаются вбить ему в голову, что он — очередной трудный подросток из дурацких передач, умалчивая о таких же дурацких взрослых, возомнивших себя выше, разумнее и лучше, взявшихся из тех самых же передач по телевизору, которые так любят обсуждать болтливые соседи и мамины подруги вместе с ней. Родители слёзно умоляют его наконец успокоиться, не пытаться доказать, как смело и бойко он может идти наперекор им, и больше не выкидывать таких трюков, согласившись с ними куда и на кого поступать; ведь они уже выбрали за него подходящий вариант и начали договариваться со знакомыми знакомых о его поступлении. Родители не раз повторяют, что зря поддались на его уловку и отвели когда-то на танцы, потому что сейчас им движет ужаснейшее желание стать танцором и уехать на гастроли в другие страны, покинув и оставив одних своих беспомощных родителей. Родители хотят, чтобы он запихнул своё “я”, свои желания, мировоззрение и мечты в дальний угол — ради него самого, конечно же — и стал послушным, воспитанным (и удобным, — Ибо откроет истинный смысл всех бессмысленных речей) мальчиком, которого можно будет смело и с гордостью представить дочерям тех же самых соседей и маминых подруг. Родители презирают его за то, что его привлекают не только девушки, но и парни, при каждом удобном случае выкидывая излюбленную фразу: “вырастешь — перестанешь строить из себя не есть что и поймёшь, что тебе нравятся исключительно девушки”. Родители отказываются принимать и любить его не за заслуги в чём-либо, а просто так, просто потому что он — их сын. Родители не хотят замечать, как сильно влияют их ссоры на него и как быстро его ментальное состояние скатывается по наклонной. Родители закрывают глаза на то, как собственными руками они разрушают их взаимоотношения и не оставляют шанса на построение новых, сжигая все опоры моста до тла.
Первая слеза, вторая, третья, пятая, Ван Ибо сбивается со счёта, вытирая их рукавами куртки. Его прорывает, и он начинает рыдать, утыкаясь лицом в согнутые в коленях ноги. Беззвучно и взахлёб, приговаривая, шепча себе под нос, что он не слабый, что слёзы — это не признак слабости, а лишь способ выразить свои эмоции, как бы иначе ему не говорили.
Но, честно, у Ибо не остаётся сил, чтобы поверить в это.
Лёгкие горят, цепляют огнём другие внутренности, и боль в боку распространяется дальше, набираясь сил из душевной.
Он кладёт подбородок на колени, продолжает смотреть на стену сквозь слёзы и думать, почему его жизнь складывается совершенно не так, как хочется именно ему, а построенные планы также легко разрушаются, как карточные домики, и выкидываются чужими руками на помойку.
Иногда ему хочется верить, что в прошлой жизни он был злодеем, расплачивающимся с кармой в нынешней. Потому что теория о равности одной смерти невинного человека с одним отвратительным днём звучит чересчур заманчиво, пока не появляется вопрос: каков был мотив у его души для такого поступка? Месть? Желание показать, что он добился той власти, о которой другие могли и не мечтать? Всё это вновь связано с тяжёлым детством и, вдобавок, проблемами со сверстниками?
Так раздумья о злодейской жизни приводят к осознанию травмированности даже в той жизни, и круг замыкается, перетекает в форму бесконечности, обрекающей на мучения и боль во всех перерождениях.
Тяжёлый вдох и тихий смешок, тонущий во всхлипе, на выдохе.
Всё сложно. Ему ужасно хочется сдаться, прекрасно понимая, что ничего не изменится, что ни на каплю не станет легче от того, что Ибо променяет насыщенную и живую “жизнь” на серое и молчаливое “существование”, перестанет поддерживать эту “жизнь”, с теплом замечать появление её ростков и их рост, оберегая их от нападков из внешней среды и подпитывая светлыми эмоциями, чувствами и прекрасными людьми из собственного окружения.
У него остаётся ровно один час, семь минут и тридцать пять секунд, когда мысли опустошают голову и остаётся лишь тишина, прерываемая слышимым из окна дождём. Ван Ибо окончательно успокаивается, вытирая лицо рукавами, и с трудом встаёт, разминая успевшие онеметь мышцы ног.
Через две минуты и сорок девять секунд он заканчивает убираться, не оставляя за собой и следа. Будто его здесь никогда и не было, а запах намокших пыли и асфальта проник с улицы каким-то чудесным образом сквозь мелкие щели в ставнях окон. Будто в его голове никогда не было ни негативных, ни позитивных мыслей — одна пустота.
Ибо не спеша спускается вниз, придерживаясь за перила. На пятом этаже смелеет и убирает руку с них, чтобы подключить наушники к плееру, включив первую попавшуюся песню, засунуть вкладыши в уши и спрятать провода под ветровкой, а плеер — во внутренний карман.
На втором этаже он мельком вспоминает, что морось за окном уже успела перейти в полноценный дождь, и кутается в куртку.
На крыльце Ван Ибо наталкивается на непрерывно капающие капли, разразившиеся в несильный ливень. Он делает шаг вперёд, подставляя ладонь — перед глазами сцены с танцем под такую же погоду из какого-то американского фильма, — и ощущает.
Для позднего лета вечерний дождь оказывается тёплым, приятным, поэтому он подаётся мимолётному желанию и решается бежать. Бежит куда-то во двор, от чужого взора, не надевая капюшон, и громко смеётся с того, как вода попадает за шиворот, уже на казавшись такой тёплой, щекочет, и смех его невинный, наполненный детской беззаботностью.
Ван Ибо бежит, пока не останавливается перед уснувшими первыми этажами. Ни в одном из окон не горит свет, а за стёклами, за кромешной темнотой может скрываться прекрасный вид зрителей: ещё не спящие, следящие за каждым движением, и немые, без возможности попросить о выступлении перед ними, о повторе понравившегося фрагмента или же умолять остановиться сейчас же, не мешать, не тревожить спрятанные чувства.
Ибо любит их больше всех, даже если таким зрителем часто становится собственное отражение в зеркале. Обожает за возможность взять все роли — танцор-исполнитель, звукорежиссёр, режиссёр, декоратор, главный хореограф, — распоряжаться выступлением самому, не опираясь на заранее составленную концертную программу.
Он подтягивается, проводит быструю разминку, скрываясь на это время под козырьком подъезда, и поправляет ещё работающие наушники. Песня подходит к своему концу, отдавая время другой, и Ван Ибо выходит из-под укрытия, а новая мелодия ставит его тело в начальную позу и шепчет советы, подталкивает к импровизации, к контемпорари.
В первой восьмёрке [1] только на последних счётах появляются плавные волны руками и пружинистые движения. Вторая сменяет первую, начиная свой отчёт — раз-два-три-четыре и пять-шесть-семь-восемь, — и Ибо вскидывает руки вверх, устремляет взгляд в ту же сторону, сразу же замечая, как тело окончательно сливается с мелодией, действует с темпом и ритмом совместно, желая прожить вместе с ними те три-четыре минуты их жизни, пока на смену ним не родятся новые.
Подобное случается часто; во все те разы, когда те же немые зрители наблюдают за сценой откровения, за сценой становления танца большим, чем просто ритмичными, подходящими друг под друга со стороны техники и визуала движениями.
Он проделывает круг вокруг себя, двигаясь влево, и на начало новой, неизвестной по счёту — а важно ли это так сейчас? — восьмёрки падает коленом в лужу, не жалея ни себя, ни выплеснувшихся эмоций. Ибо проводит рукой по воде, вздымая брызги вверх и в поплывшем отражении замечая широкую улыбку на лице.
И Ван Ибо банально пугается, насколько счастливой, яркой и, главное, настоящей кажется та улыбка. Пугается тому, как удачно падают свет фонарей и их блики, делая её более сияющей.
Застывая в позе, он безуспешно старается повторить выражение лица, корчит рожицы лужам и решает, подумать об этом позже. Если вообще вспомнит всё то, что было за мгновенья до начала и во время этого танца.
Ведь все воспоминания покрыты туманом, смешаны в одну кучу, что не разберёшь, что к чему относится. Меняются мелодии, а за ними и направления, подходящие определённой песне: контемпорари перетекает в модерн, после него следует локинг, хип-хоп, и даже втискиваются попытки в брейк данс и вакинг, после которого контемпорари вновь выхватывает роль, готовый блистать.
Каждое направление, каждое движение — будь это волны всем туловищем, взмахи руками или прыжки — содержат в себе черту, не скрытую от внимательных взглядов немых наблюдателей: тело без единого слова повествует его историю, рассказывает об испытаниях и душевных терзаниях, сквозь которые приходится проходить каждый день, о проглоченных словах и потраченных усилиях для того, чтобы ближе к самому концу постыдные мысли сдаться продолжали успешно заманивать своей лживой красотой и необычайной лёгкостью.
Сколько всего было совершено, правильных и не совсем решений, чтобы находиться здесь, танцевать под дождём в данный момент и ожидать безмолвную похвалу зрителей в ответ?
Ван Ибо скользит по лужам, прыгает и падает коленями в одну из них. Поднимается и падает. Вновь и вновь, пока у него остаются силы, чтобы взглянуть вверх, вглядываясь в хмурое небо, щурясь от дождя и света уличных фонарей, и случайно повторить ту улыбку, говорящую продолжать танцевать всё больше и усерднее, промокая насквозь.
В какой-то момент времени один из наушников перестаёт работать, отмечая точку во времени, когда уровень адреналина снижается, в конечностях появляется приятная усталость, а в самих мышцах — тянущая боль. Ибо останавливается, прерывисто дышит и откидывает голову назад, подставляя лицо под мелкие и частые капли.
Одышка и крупные капли дождя мешают нормально дышать. Он задыхается и чувствует себя, как никогда живым [2].
Второй наушник периодически шипит, как бы предупреждает о желании отправиться вслед за первым.
— Ничего страшного, — думает он.
В округе полно лавок с дешёвыми, но относительно качественными для своей цены наушниками, а у него самого есть свободное время и накопленные с подработок деньги, чтобы купить новые.
Такая маленькая потеря, как сломанные наушники, всё равно не затмит расцветающие эмоции и желание жить, наслаждаться днями от одного рассвета до следующего, наполняясь с головы до ног мотивацией не сдаваться, не сходить с собственного, выбранного только им пути и смотреть вперёд и выше.
Ведь чтобы приблизиться к центру Вселенной, нужно стремиться к небу [3].
Тянуться к плотному слою тёмных серых туч, закрывающих безграничное небо. К небу, в глубине которого находятся ослепляющие далёкие звёзды. К тем самым обжигающим и завлекающим своей красотой звёздам.
И Ван Ибо совершит новую попытку взлететь к ним, преодолеет земную гравитацию, прорвётся через густой туман облаков. Только, в отличие от всех раз до этого, прошлые ошибки будут учтены, и какой-нибудь результат всё же будет ожидать впереди.
Всё получится. Обязательно. Иначе быть и не может. Ибо будет верить в это, вспоминая мечты маленького и беззаботного Ван Ибо, которые исполнит исключительно он сам. Потому что кто другой захочет это сделать?
Глубокий тяжкий вдох и грустная усмешка. Ван Ибо продолжает стоять на месте, растворяясь, становясь одним целым с дождём, со стекающими по телу каплями, забирающими с собой последние мысли, совершенно ненужные сейчас.
Музыка навсегда замолкает на половине очередной песне, а едва слышимая через затихшие наушники мелодия из разбивающихся капель спешит заполнить тишину собой.
Он открывает ключом сундук с воспоминаниями и вытаскивает то самое, в котором от начала и до конца звучит именно она. Неслышно напевает мотив и на какой-то ноте начинает ощущать на себе пристальный взгляд, а после неспешные шаги, идущие по направлению к нему.
Ибо с трудом приоткрывает глаза из-за слипшихся ресниц и зацепившихся за них каплей, не видит ни фонарей, ни верхние этажи рядом стоящих многоэтажек, ни туч, ни единого кусочка неба. Перед ним только зонт, обычный зонт, который можно купить в любом месте за несколько юаней. С длинной ручкой, спицами и не пропускающей воду тканью.
Он хмурится и всё же отпускает голову, встречаясь лицом к лицу с незнакомым парнем. Тот смотрит на него растерянно и явно сомневается в правильности своего решения, нервно покусывая нижнюю губу.
Ибо вытаскивает наушники, и он уверен, что смотрит на него также смущенно и удивлённо.
— Вы что-то хотели?
— Я прошу прощения, если помешал вам… наслаждаться погодой?.. — незнакомец пожимает плечами и, отводя взгляд и поджимая губы, касается волос на затылке. — Мне просто показалось, что вы можете простудиться, если продолжите стоять так.
С одной стороны вся эта ситуация абсурдна, но с другой — в Ван Ибо просыпается желание не оставаться сегодня одному, побыть в чей-нибудь компании и просто поговорить о всяком. А ещё это всё кажется нелепым и милым моментом из типичного романтического фильма.
Он посмеивается с этого сравнения и, ловя в чужом взгляде вопросы, поспешно отвечает:
— Спасибо за вашу заботу, — кивает и делает небольшой наклон туловищем, а после в упор смотрит на парня, хитро прищуриваясь. — Чем я могу вам оплатить?
Парень также хитро поглядывает в ответ, старательно что-то обдумывает и смешно округляет глаза, тянется свободной рукой к неожиданно заурчавшему животу.
— Было бы любезно, — он поглаживает его через ткань пальто, и Ибо уж точно не начинает улыбаться от того, как очаровательно и сконфуженно тот выглядит в момент, когда звук раздаётся вновь, — Если бы вы показали ближайшую кофейню. Или лапшичную. Или даже какой-нибудь магазинчик, работающий в такое позднее время. Для меня, в принципе, нет никакой особой разницы, лишь бы там было что-то горячее и сытное. А ещё зелёный чай.
Ибо терпеливо выслушивает, кивая на каждое слово, и оглядывается в попытках понять, где они и куда можно будет пойти. Лишь только после он подробно рассказывает, где что находится в их районе и сколько всего времени придётся потратить на пеший путь. Незнакомец также внимательно слушает, делает какие пометки у себя в голове — он видит это по тому, как парень поворачивает голову в указываемую сторону и рассчитывает что-то в уме, шепча под нос.
— Не составите мне компанию?
— С удовольствием, — соглашается Ибо и делает первые шаги, чувствуя, как незнакомец неуверенно, но всё же идёт рядом с ним.
Ван Ибо не скрывается, когда пытается боковым зрением рассмотреть парня, замечая, что он пытается сделать то же самое, слегка ухмыляется и получает лёгкую и вежливую улыбку в ответ.
— Впервые забрёл куда-то настолько далеко от своего района, — при первом повороте направо незнакомец решается заговорить и присоединиться к шуму падающих капель и хлюпанью кроссовок. Ван Ибо не отрывает от луж взгляд, решаясь, продолжить диалог или нет.
— И как же так получилось, что вы попали именно в здешние края, господин? — любопытствует он.
— Фу, звучит слишком приторно и вежливо. Я не настолько стар, — придерживая ладонь возле рта, парень посмеивается, отчего плечи легонько подрагивает. Он затихает и, выжидая небольшой паузы, продолжает говорить. — Зовите меня просто Сяо Чжань. Не думаю, что у нас с вами слишком большая разница в возрасте.
— Однако мне кажется, — Ван Ибо поворачивается к нему и широко улыбается. — Что господин Сяо даже несколько младше меня, если судить по тому, как молодо вы выглядите. Вы уверены на все двести процентов, что не сильно преувеличиваете разницу в возрасте между нами? И то, только в вашу сторону. Может вы вообще среднюю школу не окончили, а тогда получается, что я всё же старше вас? Или вы только-только готовитесь к учёбе в старшей школе?
Сяо Чжань останавливается на месте и смотрит на него до невозможного возмущённо, хмурится и открывает пару раз рот, чтобы сказать что-то в ответ. А Ибо смотрит прямо в глаза, ожидает, что на него наорут, просто проигнорируют, поблагодарят за помощь и уйдут куда-то вдаль, оставляя одного под дождём, как какую-то дворняжку. Так, как поступил бы любой нормальный человек.
Никогда не смей переходить личные границы, — твердит он себе в тысячный раз, — подумай сто раз, что ты вообще собираешься сказать прежде, чем говорить это.
Тычок в бок. Он пугается этого и вскрикивает, а Сяо Чжань старается не засмеяться с его реакции.
Пронесло, — думает Ибо.
— Этот господин Сяо сейчас обидится и уйдёт в гордом одиночестве пить чай с булочками.
— Но при этом успеет заплутать пару раз?
— Но при этом успеет заплутать пару раз, да, — Сяо Чжань соглашается и чешет нос. Очаровательная привычка. — Господин, ни имени, ни фамилии которого я до сих пор не знаю, мне что-то вообще не по себе от того факта, что вы читаете меня, словно раскрытую книгу.
Ван Ибо кивает в сторону пешеходного перехода, и они прибавляют шага, успевая дойти до светофора, пока тот продолжает гореть красным огнём. Хоть за всё время их пути по дороге не проехала ни одна машина, дороги остаются слишком мокрыми для того, чтобы ночной водитель смог резко остановиться из-за непутёвых пешеходов и никто не пострадал. Поэтому они терпеливо стоят и ждут.
— Во-первых, меня зовут Ибо, — Сяо Чжань хмыкает, принимая к сведению, и настораживается, когда тот замолкает на пару секунд, пока светофор сменяется на зелёный и они переходят. — А во-вторых, мне всё же лучше не рассказывать, какие у меня ассоциации со словом “господин” и то, что лучше такие слова произносить не при первом знакомстве, а после парочки свиданий...
Ван Ибо снова не следует своим же выводам, снова вываливает мысли и теперь ему снова приходится нервно наблюдать, как Сяо Чжань проходит несколько стадий: не понимает смысла, думает, осознаёт и закрывает лицо руками, — он едва, но слышит, — шепчет проклятия и спрашивает, зачем только связался с ним, с Ибо. А после Сяо Чжань с горящими ушами и щёками выпихивает Ибо из-под зонта, громко возмущаясь, что он, Ван Ибо, сам начал так обращаться к нему.
Проносит и во второй раз. Пронесёт ли в третий?
Он захлёбывается смехом, успевая намокнуть вновь и постоять так, прежде чем Сяо Чжань успокаивается, делая несколько глубоких вдохов, и прячет его от дождя.
— Ладно, Ибо, всё. Никаких больше твоих дебильных шуточек и больше никаких ответных действий с моей стороны, — он незаметно для самого себя переходит на “ты”, и тот абсолютно не возражает этой смене. — Не хочу, чтобы на моём счету был промокший, а после и заболевший ребёнок.
Сразу же добавляет шёпотом, когда они продолжают свой путь:
— Хотя ты итак уже успел промокнуть без меня.
— Хэй! Кто сказал, что я ребёнок?!
— Ты щёчки также очаровательно надуваешь, как трёхлетние дети, — Сяо Чжань треплет его за щеку, умиляется и приговаривает о том, какая она мягкая, упругая, а ещё приятная на ощупь. Настолько, что тот готов вечность и даже больше трогать её.
А у Ибо вылетают все недовольные высказывания из головы, остаются только немые крики и паника. Такая разноцветная: из малинового, фиолетового и синего оттенков.
Но оставшийся путь до небольшой кофейни с милой и приятной на вид вывеской они добираются, препираясь за бессмысленной болтовнёй обо всём и узнавая друг о друге незначительные детали, которые могут подметить только незнакомцы при первой встрече.
Сяо Чжань замечает, как Ибо сжимает и разжимает ладони в попытках согреться вместо того, чтобы потереть их друг о друга или подуть на них тёплых воздухом. Ван Ибо же засматривается, как тот хмурится и шевелит кончиком носа из-за холода, кутаясь в тонкий шарф , и то, как он горбится и носит мешковатую одежду, скрывая за всем этим высокий рост и худощавое телосложение. А ещё Ван Ибо видит, как может стремительно меняться настрой Сяо Чжаня, как тот неожиданно начинает сдерживаться в некоторых моментах. Будто здравый смысл отдёргивает его от Ибо, хватает за шкирку, уносит и говорит не доверять, не разбалтывать и не показывать то, что на уме. Поэтому Сяо Чжань также улавливает, как чужой запал затухает, и переводит разгоревшуюся дискуссию в обычный разговор.
— Так нужно. Так будет комфортнее для нас обоих, — заверяют они.
У Ибо остаётся двадцать восемь минут и двадцать две секунды, когда он приоткрывает дверь, пропуская первым Сяо Чжаня. Девушка за стойкой встречает их с грустным взглядом и уставшей улыбкой, сменяющейся на зевок — она сразу же извиняется за это, встречаясь с понимающими взглядами, — спрашивает, что они будут заказывать, и предупреждает о скором закрытии.
Бариста с интересом наблюдает, как они долго и нудно выясняют, что будут покупать, а после и за разгорающимся в помещении спором о том, кто будет платить за заказ: средний стаканчик с крепким зелёным чаем и какими-то добавками, — название которых никто из них так и не смог произнести, просто ткнули пальцем в нужное, — ещё один стакан с горячим шоколадом и сливками и несколько выпечки на двоих с разными начинками из того ассортимента, что успело остаться.
Она пытается как-то вежливо предложить разделить счёт на двоих, но вся суматоха заканчивается, и спор выигрывает Сяо Чжань, а Ван Ибо остаётся только поглядывать сначала на получившуюся сумму, следом — на промокшие купюры, которых явно не хватает для полной оплаты. Сяо Чжань на радостях платит больше, оставляя щедрые чаевые, — и в его взгляде при оплате читается сожаление за то, что они были ослеплены желанием выиграть любой ценой и совсем позабыли, где находятся; бариста благодарит за заботу также молчаливо, — и показывает язык Ибо.
— Если мне три, то господину Сяо все пять, — громко заявляет он и ойкает. — Да хватит в меня тыкать!
Девушка зевает, краем глаза наблюдая за этими двумя шумными посетителями и их перепалкой, посмеиваясь, параллельно собирает заказ и заваривает напитки, спустя время отдаёт стаканы и бумажный пакет с выпечкой, благодаря за то, что они выбрали именно эту кофейню.
— У тебя есть какие-то варианты, где мы можем посидеть, Ибо? — Сяо Чжань спрашивает, стоя под крыльцом и оглядываясь по сторонам.
— Ты просто не представляешь, какая потрясающая идея у меня есть. Пойдём, — он забирает из чужой руки стакан, проверяя всё ли хорошо закрыто, и хватает ту же руку, не давая ни единой возможности открыть зонт, лишь только сделав это на ходу, и бежит в сторону собственного дома.
Времени остаётся всё меньше и меньше.
Ван Ибо смеётся, неизвестно в который раз за этот вечер, и делает это ещё громче, когда слышит позади себя чудесный смех. Плевать на тех же молчаливых зрителей, мимо которых они пробегают. Плевать на всех, кроме них самих.
На лестничном пролёте последнего этажа они оказываются под слова Ибо: “Скамейка на улице слишком мокрая для таких же мокрых штанов, так что добро пожаловать в святую святых — лестница, которой никто в этом доме не пользуется и не воспользуется, даже если вспыхнет пожар, а лифт заблокируют”. Сяо Чжань шокировано и недоверчиво посматривает на него, но всё же садится рядом на то спрятанное одеяло, которое Ибо успевает притащить.
Каждый погружается в свои мысли, попивая горячие напитки и смотрит в одну точку. Только для Сяо Чжаня эта точка находится не где-то на стене или полу, а смещается со стекающих с волос капель на мокрую одежду и обувь.
— Раздевайся, — он делает глоток и, откладывая стакан в сторону, снимает шарф, расстёгивает пуговицы на пальто.
Ван Ибо резко поворачивается к нему и, кажется, вообще не моргает, краснея с каждой секундой всё больше и больше.
— Что?.. Сяо Чжань, я слишком молод и незрел для таких вещей...
Он затыкается, когда Сяо Чжань ударяет себя по лбу и тяжко стонет, и смиренно ждёт, пока ему всё объяснят.
— Ты, — он показывает на Ибо пальцем, — весь мокрый, и запросто заболеешь, если продолжишь так сидеть, — показывает уже на себя, — я же могу дать тебе сухое пальто, чтобы ты согрелся.
— То есть?..
— Вытаскивай свои мысли из тёмных дебрей, Ибо, не тот рейтинг, — Сяо Чжань закатывает глаза, а после глядит в упор. — То есть снимай куртку и, желательно, обувь. Будем тебя согревать.
До Ибо доходит. С трудом, но всё же доходит, и он делает то, о чём его просят, спрашивая про обувь и засовывая в кроссовки носки.
— Зачем? — Сяо Чжань строит ироничное выражение лица. — Ты в них так по лужам скользил и думаешь, что вода туда не попала?
Он придвигается ближе, поправляя пальто на нём, помогая с пуговицами, а на вопрос “Так ты всё видел?” хмыкает:
— Не всё, конечно, но первое впечатление ты умеешь производить. Думал, какой-то сумасшедший решил покрасоваться в столь прелестную погоду, — берёт в руки чай, открывает крышку и дует на него. — Пошёл бы хоть в какое-нибудь людное место. И лучше днём, а не вечером, может заработал бы несколько юаней, чтобы хватало на то, чтобы угостить меня.
— Эй! — Ибо пихает хихикающего Сяо Чжаня в плечо, от чего он проливает на пол чай, обжигаясь, и сам посмеивается от абсурдности всей ситуации, задаваясь единственным вопросом: все ли эпизоды этого совместного вечера будут подходить под это слово?
Вроде бы ещё каких-то полчаса назад Ван Ибо искренне желал не сталкиваться ни с кем, хотел, чтобы незнакомец прошёл мимо, покрутив пальцем возле виска и равнодушно окинув взглядом. А сейчас он вытаскивает выпечку из пакета и разделяет поровну с этим незнакомцем.
Тишина окутывает их, как тёплое одеяло, как чужие долгожданные объятия со спины, убаюкивает и заставляет расслабиться. Ибо наслаждается ей, даже если его распирает желание расспросить обо всём, узнать о Сяо Чжане больше, чем нужно. Его необходимо заглушить, оно кажется таким неподходящим в этом знакомстве. Весь наигранный приветливый вид Сяо Чжаня так и говорит, что стоит придерживаться подальше, не наступать на границу между незнакомцами и знакомыми, не пробовать делать это, не подходить к ней вообще.
Ему сложно понять, почему же так жестоко отметаются все варианты событий, хочется узнать до дрожи, но для этого нужно будет сделать шаг вперёд, догнать, если Сяо Чжань начнёт отдаляться, если будет сопротивляться. Рискнуть, даже если заранее всё предрешено и причём предельно ясно, что не им самим.
Ибо тщательно прожёвывает последний кусочек круассана с шоколадом и запивает его большими глотками горячего шоколада. Он продолжает пялиться в окно, тянется к собственным булочкам, оставленным подле него, нащупывая вместо нужных двух три.
Плюшка с сахаром поверх, ещё один круассан и явно лишний эклер.
— Сяо Чжань, — тот поворачивается и смотрит так, будто ничего не происходило и не он отдал свою часть. Это даёт резкий прилив решительности и толчок к понимаю. Ван Ибо поворачивает картину под нужным углом и замечает крошечную деталь: Сяо Чжань — мастерский актёр, который умело смешивает ложь с правдой в нужный ему момент, не давая понять, потерять нить идеалистической картины другим зрителям. — Это твоё.
Он кладёт выпечку рядом с ним, и видит, как маска трещит, а в глазах проскальзывает голод и сочувствие, жалость к самому себе.
— Ешь, я всё равно уже наелся. К тому же ты — растущий организм, тебе полезнее будет.
— Сяо Чжань.
Он вздрагивает, ощущая, как Ибо просверливает его взглядом, надрезает маленький кусочек хирургическим скальпелем и пытается понять, какая же начинка находится внутри.
— Я вижу, что ты всё ещё голодный, Сяо Чжань, — придвигает ближе и пытается ободряюще улыбнуться, делая вид, будто он не понимает, ничего не видит. — Тем более ты за них заплатил. Будет неправильно, если я съем больше, чем ты, а вдобавок ты слишком худой, тебе нужно кушать.
По застывшим слезам Ван Ибо понимает, что всё же переступает ту намеченную границу, что попадает прямо в яблочко с закрытыми глазами, ориентируясь лишь на шестое чувство.
Сяо Чжань застывает, промаргивается пару раз и хрипло говорит, кашляя.
— У меня есть щёки, в каком месте я ещё худой?
— Чтобы иметь щёки не обязательно весить выше нормы, — Ван Ибо наблюдает, как дрожащими руками Сяо Чжань открывает упаковку, кусает этот чёртов эклер и давится, проглатывая большой кусок за куском. Он подаёт забытый чай, а последняя деталь пазла идеально помещается в пустое пространство. — Это та вещь, которую все люди, следующие за стандартами красоты, должны были уяснить ещё давно. И ты в особенности, я прав, Сяо Чжань?
Сяо Чжань скрючивается, стараясь занять собой меньше и меньше места в пространстве, и Ибо думает, что сделанная им попытка явно не становится успешнее с каждой секундой, обречённая на провал с первой задумки.
Ван Ибо подсаживается ближе к чужому боку, кладя ладонь на вздрагивающее плечо, и шепчет, чтобы никто больше не услышал их: ни остывающие напитки, ни продолжающий лить за окошком дождь, ни эхо, распространяющее каждое слово на этажи ниже:
— Вроде взрослый и умный господин Сяо, а не может понять таких простых вещей, — Сяо Чжань пихает его в бок, не поднимая головы. — Нет, ты просто послушай. Бабочки никогда не смогут увидеть собственные крылья за спиной, но только некоторые индивидуумы, не понимающие ничего в этом мире, посмеют назвать чешуйки на них безобразными и уродливыми. Однако бабочки не поймут их, продолжая проживать свою короткую жизнь и не обращая внимания на крылья. Так почему же ты считаешь, что в тебе есть одни недостатки — а ты их видишь в себе, и даже не смей врать, что это не так, что это не последствия всех тех слов, брошенных кем-то невзначай — лишь по тому, что зациклился на них и теперь не в силах увидеть за ними свои достоинства. И кто вообще вбил тебе голову, что те самые “недостатки” — это что-то плохое, а не те факты, которые делают тебя собой? Потому что в мире только один такой Сяо Чжань, в единственном количестве, если, конечно, у тебя нет какого-нибудь близнеца или близняшки, или же других сиблингов, похожих на тебя точь-в-точь, с которыми пришлось разлучиться во младенчестве из-за закона[4] ... Но лучше забудем последнее, иногда я могу ляпнуть что-то не то...
Сяо Чжань то ли посмеивается, то ли плачет, но Ибо рад, что он проявляет хоть какие-то эмоции, не запирается за массивными дверями, огораживаясь ото всех.
Время, о котором благополучно удаётся забыть, подходит к концу. Об этом оповещает тот самый таймер на полтора часа, и Ван Ибо без зазрения совести отключает его, кладёт телефон обратно в карман джинс, а на вопросительный взгляд всего лишь качает головой.
— Повторюсь, ты слишком хорошо читаешь меня. Ты случаем не собираешься стать психологом? — он рассматривает Ибо в попытках понять, что у него в голове, какие мечты и страхи, но в голове пусто, и чужое лицо будто сделано из непробиваемой стали, не даёт узреть ни единой детали. Никто не проникнет внутрь, ничто не вылезет наружу.
— Нет, просто когда-то меня интересовало, как устроена личность человека, вот и как-то так получилось.
— Жаль, такой талант пропадает, — Сяо Чжань неоднозначно хмыкает и утыкается лицом в колени.
— Хочешь воспользоваться услугами психолога?
— М, должен же ты мне чем-то отплатить за скромный ужин, — и они смеются.
Эхо же подхватывает этот звук, спеша поделиться со всеми этажами ниже и согнать тишину, чтобы она исчезла, забрав с собой все недомолвки.
— Если ты хочешь, то можешь рассказать мне всё то, что тебя беспокоит долгое время, — Ван Ибо отводит взгляд, спустя секунды возвращаясь вновь к чужому лицу. И, если быть откровенными, не может понять, как кто-то в нём смог найти что-то неправильное, несовершенное?
— С чего бы это? Или ты сейчас приведёшь аргумент о том, почему мне легче довериться тебе, чем близким?
— А ещё говоришь, что это я читаю твои мысли, — Ибо устраивается поудобнее, демонстрируя раскрытую ладонь. — Во-первых, ты сам сказал, что у меня выдающиеся способности в психологии. Это значит, что, может быть, я что-то да смогу подсказать и направить, — загибает большой палец. — Во-вторых, есть один психологический фактор, означающий, что всегда проще довериться незнакомому человеку, чем близкому, потому что последний знает о твоей личности намного больше, а осуждение со стороны первого покажется незначительным и маловажным, — под громкий хмык он загибает указательный палец. — В-третьих, я могу поделиться с тобой своими проблемами, и тогда мы останемся в расчёте, — третий палец.
— В-четвёртых, никто из нас не попытается связаться друг с другом после этой встречи, — Сяо Чжань загибает четвёртый палец за него. — Ты согласен?
Выбор, перед которым его ставят, палка о двух концах, и Сяо Чжань знает это: он прекрасно видел, как горели его глаза во время их разговоров. Однако Ибо отчаянно хватается за последний кусочек надежды: они могут встретиться позже где-нибудь в метро, магазине с продуктами, в такой же кофейни, в которой они были недавно, или же они увидят друг друга на вершинах, где-то после исполнения всех желаний и достижений целей.
Сяо Чжань предлагает поклясться на мизинцах, как в детстве ради наивных обещания и благих намерениях чистейших душ. Ибо усмехается, размышляя, как иронично сложилась ситуация, что последний не согнутый палец — это и есть мизинец, и соглашается. Ван Ибо не торопит его, отсиживается и устраивается прямо напротив него, внимательнее вглядываясь в малозначительные жесты: Сяо Чжань прикусывает губу, обдумывая с чего начать, мнёт край рукавов свитера и глубоко вдыхает, когда нужная мысль посещает его, тяня за собой цепочку из других.
Та первая мысль — это воспоминание из подросткового периода, спутанное и местами слишком детальное. В нём весёлый и светлый праздник превращается в личный кошмар, ведь кто-то решается высказаться о его весе во всеуслышание. Он так и не может припомнить, кем является этот человек — кто-то из дальних родственников, приезжавших раз в десятилетие? друзья семьи Сяо? или же мимолётный гость, пришедший на шумиху по неизвестно как доставшемуся приглашению? — однако у Сяо Чжаня получается процитировать фразу этого человека дословно.
Ван Ибо ужасается его памятью и услышанными словами, с которыми в тот день согласились практически все присутствующие. В том числе и его родители.
Сейчас Сяо Чжань частично понимает, что то всё — пухлые щёки, жирок в области живота и бёдер — является нормой для тела тринадцатилетнего подростка, в котором гормоны бушуют. А его прошлый “я” продолжит считать иначе; для него собственного тело кажется чем-то страшным, непозволительным, противоестественным и тем, что ни в коем случае не должно относиться к нему.
Особенно к такому хорошему мальчику, слепо следующему за другими, как он.
Небольшая пауза. Сяо Чжань старается незаметно отодвинуться подальше и скрещивает руки перед грудью, приобнимая себя одной рукой за талию. Ибо же делает вид, что не замечает, и аккуратно старается подтолкнуть к продолжению ободряющей улыбкой и полным понимания взглядом.
Вскоре увиденные в зеркале недостатки порождают комплексы, а за ними появляются безнадёжные с самого начала попытки борьбы с ними. Сяо Чжань просиживает ночи с фонарём и мамиными журналами в руках, в поисках нужных тренировок, успешных диет и моментальных результатов.
Ведь если нет причины проблемы, значит, не станет и самой проблемы, разве не так?
Поэтому Сяо Чжань, обожавший сладкое и любое острое блюдо, в миг отказывается от них, переходя на небольшие и редкие перекусы с пресной едой по совету журналистки, пишущей в специальной колонке о похудении. Поэтому Сяо Чжань, недолюбливающий спорт до жути, начинает изматывать себя ежедневными тренировками. Поэтому при каждом срыве Сяо Чжань презирает себя за слабохарактерность, за отсутствие силы воли и просто ненавидит отражение в зеркале, каждую отражающую поверхность. Поэтому Сяо Чжань рыдает каждый раз, когда на весах цифра становится чуть больше нужного, и заставляет садиться себя на ещё одну беспощадную диету и изнурительные кардио упражнения.
Больше двух с половиной лет. Столько ему нужно, чтобы бросить всё и пойти другим путём: голодовка и намеренно вызванная рвота. В отличие от того, что было до, этот способ работает всегда безотказно. Два пальца в рот после любой трапезы — в туалетах школы, кафе или же дома — на пару со слабительными и мочегонными таблетками действуют успешно на протяжении нескольких лет, а слабость и участившиеся нервные срывы Сяо Чжань списывает на подготовку к итоговым экзаменам и вступительным, в тот же список приписывая истощение и другие проблемы со здоровьем.
— Стало ли тебе легче, когда ты увидел результат, к которому так стремился?
— Нет… мне вновь захотелось разбить зеркало в дребезги, чтобы не смотреть на то, как я стал выглядеть, чтобы не думать, что этого всего по-прежнему недостаточно.
Тревожный звонок, раздающийся с того самого праздника, превращается в сигнализацию в тот день, когда он валится в голодном обмороке перед всеми в школьном коридоре. Тогда все близкие вдруг перестают игнорировать его состояние, за руки затаскивая в больницу и ошарашенно вздыхая после того, как гастроэнтеролог сообщает, что в лучшем случае пищеварительная система могла бы продержаться ещё несколько месяцев. Иной вариант не озвучивается, но по взгляду доктор всё понятно и так: счёт идёт на часы.
Из кабинета Сяо Чжань выходит с предположительным диагнозом и направлением к диетологу и психотерапевту для дальнейшего подтверждения болезни. Последний после первого сеанса подтверждает “расстройство пищевого поведения” и прописывает обязательный курс психотерапии для выявления других возможных болезней и подбора подходящих таблеток.
— Наверное, это был наихудший день в моей жизни, когда все страхи были выложены в ряд перед всеми, от кого я старался всё скрыть, — Сяо Чжань вздрагивает от холода, и Ван Ибо любезно предлагает его же чай. Он делает глоток, морщась от того, что тот уже успел остыть и стать безвкусным. — А ещё тогда я открыл глаза на всю ситуацию и ужаснулся тому, что всё происходящее — дело моих рук, поддавшихся боязни стать не тем, кем меня хотят видеть.
Развязка всех событий подходит к тому, что благодаря собственным усилиям и поддержке ему удаётся в первый раз выйти в ремиссию. Новая завязка же начинается спустя несколько дней, когда обидные слова в порыве злости прилетают в спину от лучшего друга. Сяо Чжань разрывает их дружбу в тот же день и пытается восстановиться, посещая психологиню по расписанию — ровно в час дня в каждую субботу. Она рассказывает, что все беды предположительно берут начала с того, что он не умеет противостоять общественному мнению, и оказывается права.
За счёт сеансов у Сяо Чжаня получается понимать смысл её слов, но от одного осознания не удастся порвать замкнутый круг: ремиссия, диета, слёзы, тренировки, приёмы у психологини, снова ремиссия, чьё-то брошенное вскользь слово и всё по новой.
Сяо Чжань останавливается, не собираясь развивать тему дальше, и ожидающе смотрит на Ван Ибо. Он же притупляет взгляд и, не смотря на него, говорит:
— Прости, что я надавил на тебя с этим… — непонятные взмахи рукой, которым Сяо Чжань уделяет больше внимания, чем нужно. — ...всем. Особенно с эклером.
— Да ладно, Ибо. Мне всё равно уже пора понять, что “лишний” кусок не сделает хуже того, что я натворил, и выйти наконец в ремиссию. Кстати, последняя длилась около пятнадцати месяцев, — Сяо Чжань улыбается ему, и эта улыбка, уставшая и мягкая, кажется искреннее все тех, что были до.
— Ты делаешь большие успехи. Я тобой горжусь.
Внезапно вспомнивший о той оставшейся выпечки, Ван Ибо осторожно предлагает на выбор одну из них и, кажется, светится, когда Сяо Чжань добровольно выбирает круассан и откусывает несколько кусочков с удовольствием.
— Могу ли я ещё что-то рассказать или мы переходим к твоей истории?
— Как хочешь.
— Тогда время рассказать о том, почему же оказался здесь.
Ибо кивает и отправляет часть булочки в рот, пока Сяо Чжань начинает сразу же, не прибегая к воспоминаниям, как в прошлый раз.
Он теряет себя. Хотя точнее будет сказать, что уже успел потерять себя, свою личность. Ему до безумия нравится сидеть в пустой квартире, оставаясь наедине с самим собой, пытаясь надавить на болевые точки, вспомнить прошлого и воодушлённого себя и собрать его по крупицам, видя, как люди вокруг меняют детали на те, которые им хочется видеть в нём.
У ожидаемой новой личности собранный образ, не похожий на него ни капли. У неё есть любимая девушка и планы на совместный остаток жизни вместе с моральной подготовкой к бегающему карапузу, цепляющегося за ноги родители и имеющего такую же очаровательную улыбку, как у отца. Эта личность не перестаёт любить работу в офисе, также стремительно идёт к долгожданному повышению, не выгорает в один прекрасный момент, сидя перед рабочим графическим планшетом за очередным проектом и с кружкой отвратительного кофе в руках. С ней не перестают общаться старые друзья из школы и университета, и к ней же тянутся новые интересные знакомства, замечающие её яркость и разносторонность. Эта личность всё также полна мечтами и наивными надеждами на светлое будущее.
А настоящая лежит сразу в нескольких кучах, собранных всеми теми людьми под табличкой “ненужные детали”, и в карманах Сяо Чжаня. Она разбита, наконец понимает он, а не разобрана по частям.
Эта личность не смогла когда-то выдержать нагрузки, и теперь Сяо Чжаню приходится самостоятельно вырисовывать черно-белые картинки, повторяющиеся из-за дня в день, и закрывать на это глаза, не желая замечать в этом ничего плохого, пока в его руках не оказывается иной цвет краски.
Каждый фрагмент полотен окрашивается в красный краплак, а к ослепшему художнику возвращается зрение, давая лицезреть ситуацию в полной мере.
Друзья отдаляются, забывают о нём, продолжая собираться старыми компаниями без него. Родители не понимают его, считая лучшим решением для них, для него, для всех — отдалиться, дать время и свободу мысли, чтобы у Сяо Чжаня была возможность решить всё самостоятельно, как и в прошлые разы. Ведь вся ответственность на нём, ведь это его жизнь. Сяо Чжань чётко осознаёт каждый аспект, но не может ничего поделать с очередной проблемой, не в силах справиться с ней самостоятельно.
Попросить помощи? А кто утверждает, что его не поучали фразами “если хочешь сделать что-то хорошо, то сделай это сам” и “никогда не надейся ни на кого”? Кто разбалтывается, что заработанный за годы жизни его главный промах — это неумение просить помощи?
В конечном итоге полученная формула выводит, как результат, одного парня, не осознающего значение себя в собственной же жизни среди таких же обычных и простых людей, как он, и кучу ментальных проблем, спрятавшихся за спиной и выскакивающих либо по очерёдности, либо все вместе.
И единственный выход, который видно сейчас — это побег от себя, от обстоятельств, от решений. Побег в другие районы города, которые не напоминают ни о чём, что ждёт его после возвращения домой.
— Ты схитрил, Сяо Чжань. Мой совет тебе тут без надобности, ты итак уже всё знаешь, — Ван Ибо с незаметной усмешкой трясёт головой.
— Но мне всё же интересно, как ты это прокомментируешь.
— Тебе обязательно нужно найти маятник и плыть на его свет. Неважно, что это будет: какая-то выдающаяся звезда, близкие люди, любимое дело или же ты из прошлого, а может даже из будущего, — Сяо Чжань вопросительно смотрит в ответ. — У тебя явное выгорание.
— Спасибо, мистер Очевидность.
— Тише, не перебивай, — Ибо преподносит палец к губам, показывая, ему замолчать. — Но, возможно, ты слышал, что у выгорания и депрессии нет чёткой границы, поэтому за твоим рассказом может скрываться далеко не первое. Хотя повторюсь: я — не квалифицированный специалист. Кстати, ты продолжаешь также ходить к психологине?
Ван Ибо зарывается холодным носом в воротник пальто, ощущая терпкий запах парфюма, пока Сяо Чжань пялится на собственные ладони и тяжёло выдыхает.
— Прошло где-то больше двух-трёх лет, как пришлось перестать ходить на консультации. Деньги на то и деньги, что их всегда не хватает в нужном количестве, поэтому приходится выбирать самое необходимое.
— Разве господин Сяо только что не рассказывал о том, как работает на ненавистной работе, приносящей стабильный доход? — вопрос принимает игривую манеру, ведь Ван Ибо прекрасно осознает цену этим бумажкам и то, как их может не быть в важный период.
— Смотри, — Сяо Чжань облокачивается о стену и смотрит вверх. — Бόльшая часть зарплаты уходит на аренду квартиры, счета, налоги и еду. Я промолчу о транспорте, который недавно опять подорожал, — Ибо в голос смеётся с театрального вдоха и приложенной руки к сердцу. — Помимо этого приходится откладывать на непредвиденные расходы такие, как лекарства, замена сломанной техники и порванной одежды. Следом ещё и одежда, которую приходится менять раз в два-три сезона. Также остатки разделяются на части, отправляясь к родителям и оставаясь на мелкие хотелки, как обед в кафе или же новую книгу.
Мычит в попытках вспомнить, добавить что-то ещё, сформулировать мысль правильно и говорит:
— Ещё недавно пришлось взять домой кошку. Половина накоплений на те самые непредвиденные расходы как раз-таки ушла на прививки и таблетки от болячек, корм на первое время, игрушки и прочие вещи для её комфортного житья.
— Так и скажи, что вместо психотерапии предпочёл жаловаться на жизнь животному, почёсывая довольную мордашку под громкое мурчание.
Сяо Чжань глядит на него с прищуром и пытается несильно пнуть, и либо пинок получается мощнее, чем планируется, либо Ван Ибо больше пугается, шипя и потирая ногу.
— Не смей обижать мою Орешек, — он наклоняется корпусом и грозит кулаком.
— Вау. Мне теперь срочно нужны фотографии с ней, потому что кто в здравом уме назовёт кошку Орешек, если на это нет определённой причины, м, господин Сяо? — Ибо тоже наклоняется и смотрит прямо в глаза.
Ну же, скажи хоть что-нибудь против, помешай мне узнать ещё один факт из твоей жизни, чтобы после я смог сдержать клятву, — он повторяет эту мысль вновь и вновь, вкладывая её смысл в то, каким взглядом смотрит на него.
Однако Сяо Чжань не может подобрать нужный шифр для сообщения, вытаскивая телефон из кармана штанов и похлопывая по месту рядом с собой. Ван Ибо же хочется верить, что тот просто делает вид в своей неспособности.
— Готовься умиляться крохотным лапкам и очаровательным глазкам, Ибо, — Сяо Чжань открывает нужную папку в галерее и придвигает телефон ближе к нему.
На снимках со средним качеством появляется ещё совсем маленький котёнок, не справляющийся с освоением собственных конечностей и с управлением вечно мешающегося хвоста, но уже резво бегущий за любимым звенящим шариком и цепляющегося за штанины хозяина. А ещё кошечка обожает посапывать на груди Сяо Чжаня, из-за чего преимущественная часть фотографий получается с неудачным ракурсом или же становятся селфи.
Ван Ибо останавливается на одной из таких, думая, что именно в такой обстановке ему бы и хотелось просыпаться каждый день: с любимым человеком под боком и домашним животным, которому захотелось поесть именно в шесть утра в выходной. Или же ребёнком, тут как сложатся обстоятельства. Возможно, тогда он и полюбит утро и ранние подъёмы.
Сяо Чжань же листает дальше и детально рассказывает про Орешек, какая она хитрая и непоседливая, как терпеливо ждёт его после работы, выжидая возле входной двери, и то, что решение забрать её себе становится для него лучшим самостоятельным решением в жизни.
В какой-то момент снимки, а после и короткие видео заканчиваются, и они неловко сидят рядом друг с другом, не смея сказать и слова. Им нужен перерыв перед тем, как поговорить уже о проблемах Ибо, а время, приближающееся к полуночи, лишь укорачивает его.
— Моя очередь?
— Если хочешь, — и в его позе, жестах Сяо Чжань видит решительность.
Он старается рассказывать без деталей и недолго — Сяо Чжань всё ещё посторонний человек, которому не обязательно знать всё в деталях. Ван Ибо начинает историю с танцев и его врождённого желания оказаться на сцене, продемонстрировать свои успехи и лучшие качества перед всеми, переходит постепенно на проблемы с семьёй, больше перечисляя причины, почему он хочет сбежать от них, и подтверждая их примерами из жизни.
Сяо Чжань на некоторых кусках рассказа кивает, хмурится и удивляется, вскидывая брови вверх.
Где-то после пояснения, почему он может их любить как родителей в период его первых лет жизни и презирать, ненавидеть как людей, Ибо решается “случайно” добавить пару слов о неожиданном — даже для него самого — каминг-ауте и реакциях матери и отца на признание. Чтобы понять, какую точку зрению имеет Сяо Чжань, чтобы увидеть его реакцию; тот лишь слегка округляет глаза в удивлении и продолжает сидеть в той же напряжённой позе.
Больше ничего. Ни криков, ни ругательств, ни просьб не упоминать эту тему, ни рукоприкладства.
Это даёт зелёный свет, и давно составленные размышления выливаются потоком. Ван Ибо активно дискутирует с самим собой на тему, как не везёт родиться в их стране с любой другой сексуальной ориентацией, кроме гетеросексуальной, когда Сяо Чжань, непонимающе смотря на него, спрашивает почему.
— Как бы тебе объяснить, — Ибо призадумывается, после показывает пальцем на себя. — Вот возьмём меня, как пример. Мне нравятся девушки и парни, в неравных долях, конечно же, но всё же два пола, а не один. Вот что же мне прикажете делать, если я влюблюсь в парня, полюблю его и захочу прожить с ним долго и счастливо в родной стране? Все масштабные проблемы вытекают из того, что нам не дадут заключить брак, ведь любви между людьми одного пола просто не существует в естественной природе, — делает кавычки руками и набирает воздух в лёгких. — Нет брака, значит, в первую очередь никто из нас не сможет попасть к другому в реанимацию, потому что вход разрешён исключительно для близких родственников. Вдобавок к этому не будет возможности решить важные вопросы, связанные с невозможностью взятия согласия на операцию, например, пациент в коме, и касающиеся того, выживет он или нет. Следующее — отсутствие права усыновить или удочерить ребёнка, потому что традиционно для этого нужны два разнополых родителя, зарегистрировавших брак. Даже если удивительным способом получится всё провернуть таким образом, чтобы опекунство или родительские права взял кто-то из нас без вмешательства третьих лиц, то, пока ребёнок несовершеннолетний, в случае смерти опекуна или родителя ей или ему придётся обратно отправится в дом для сирот, — Ван Ибо останавливается, понимая, что из-за эмоций, начинает говорить чересчур много и быстро. — В общем, как-то не хочется обнадёживать ребёнка, отправляя в то место, из которого смогли с трудом забрать. Ещё один очевидный факт, никто из нас не сможет показать в открытую отношения; сейчас я говорю о простых объятиях и прогулок за руку. Всегда придётся быть осторожным и держать дистанцию на публике, даже перед близкими. Дальше…
— А что если ты влюбишься в девушку?
Сяо Чжань резко перебивает его, от чего все выстроенные в нужный порядок мысли вмиг путаются в одну кашу, в которую эти слова толкают Ибо.
— Прости, что?.. Повтори-ка ещё раз.
— Что будет, если ты влюбишься в девушку? Таких же проблем не будет.
Всё это время Ван Ибо слушали, делали вид, что понимают, но не удосужились даже попробовать вникнуть, в конце концов услышать главную мысль того, о чём он распинается последние минуты.
Разочарование ощущается застрявшим комком в горле и холодком в пальцах.
— И что? Ты же понимаешь, что чувства зависят не от нас самих? Если говорить честно, то это всё химические реакции, происходящие в какой-то момент и рядом с каким-то человеком, и всё тому подобное, — Ибо облизывает губы и хмуро смотрит на Сяо Чжаня. — Я просто привожу в пример себя, чтобы тебе было легче увидеть весь масштаб проблемы. Проблемы, касаемой не только меня, но и сотни тысяч, миллионов людей в Китае с гомосексуальной или бисексуальной ориентацией, называемых в современном мире “нетрадиционными”. Возможно, все эти люди не готовы к переезду в другие страны ради любимого человека, не могут позволить по финансам или хотят жить в родной стране. Вот только загвоздка в том, что правительство этой страны против собственных граждан, — он ухмыляется и придвигается ближе, практически сталкиваясь носами. — Нам банально страшно признаваться кому-то в любви, боясь, что нас осудят, друзья и семья отвернутся, кто угодно сможет безнаказанно поднять руку , избить или даже убить. Я промолчу о том, что больше всех фетишизируют отношения между девушками, а большое количество семей готово заказать изнасилования для дочерей [5]. Вся эта чертовщина происходит лишь из-за того, что мы родились такими, Сяо Чжань. Если ты не сталкивался с подобным, то, будь добр, не пытайся стереть чужой опыт.
Ван Ибо медленно отстраняется и внутренне ликует, замечая, как Сяо Чжань старается не смотреть на него, стыдливо отводя взгляд, и не знает, куда себя деть, чтобы не чувствовать удушающего чувства вины.
Это его маленькая победа. Она может увеличиться в несколько раз, если Сяо Чжань захочет узнать больше информации, а после — поделиться с кем-то, кто также поймёт его и поделится с другими. Она может остаться такой же по размеру, но превратиться в поддержку с его стороны к тем людям, решившим совершить каминг-аут перед ним.
И Ибо даже ни капли не жаль Сяо Чжаня в этот момент. Он сожалеет лишь о том, что время нельзя остановить, а, значит, минуты до окончания их первой — и последней — встречи стремительно заканчиваются.
— Ладно, давай не будем портить конец нашей встречи таким образом.
Ван Ибо поднимается с пола и расстёгивает пуговицы пальто, чувствуя, как пальцы согреваются от пристального взгляда. Он даёт ему время для выбора: остаться или же перечеркнуть этот вечер, окончательно расходясь и оставляя весьма яркое воспоминание друг о друге. Каждая тугая пуговица — это примерно пять секунды на то, чтобы вытащить её из петли. Сяо Чжаню нужно ровно двадцать пять секунд — ровно пять расстёгнутых пуговиц из шести, — чтобы подобрать необходимые слова и составить из них предложение:
— Прости, что посмел высказаться так, не осознавая, хотя скорее не видя всего того, что скрывается за нежеланием… понять?
— Всё нормально, я уже привык к этому. Главное, что до тебя дошло, по крайней мере я надеюсь на это, — он похлопывает его по плечу и ободряюще улыбается уголками губ. — Так. Чем бы ты хотел заняться ещё заняться помимо разговоров, пока есть время?
Ибо снимает пальто и отдаёт Сяо Чжаню. Тот продолжает сидеть на одеяле, прижимая к груди верхнюю одежду, и заглядывает в чужое лицо.
— Можешь показать парочку движений из своих танцев?
— А ты расскажешь мне какие-нибудь истории, связанные с рисованием? — ляпает первое, что приходит на ум.
— По рукам.
Ещё час они проводят на лестничной площадке. Ван Ибо отказывается показывать танцами просто так, предлагая лишь научить Сяо Чжаня некоторым рутинам, проливаясь на первой, второй, пятой и десятой попытках, а в перерывах Сяо Чжань, пытаясь отдышаться, расписывает в мелких деталях университетские будни перед сессией и говорит о Ван Гоге, его творчестве и жизни.
Но оговоренный час заканчивается, не спрашивая их разрешения, и с этим ничего не поделать.
Сяо Чжань спрашивает адрес и вызывает такси, параллельно собирая с Ван Ибо весь оставшийся мусор и одеяло, вовлекая того в шутливое соревнование, кто успеет сделать больше и быстрее. Надеть на себя мокрую одежду, схватить первым пакет с мусором, спуститься наперегонки вниз по лестнице, игнорируя существование лифта за дверью, открыть входную дверь подъезда, выкинуть пакет в стоящую рядом мусорку и удивиться тому, что до сих пор идёт дождь.
Ибо проигрывает во всём; у них были неравные условия с самого начала: кроссовки были сняты только у него. Однако впервые ему не хочется менять положение дел, добиваясь исключительно первых мест, а всё удовольствие появляется от радости соперника.
Молчание. Вновь кажется, что все слова были произнесены до этого, запас истрачен, а причины пополнить вовсе не существует.
Поэтому сейчас есть только они, дождь, с которого эта история начинается, и та клятва, которой всё и закончится, как только Сяо Чжань сядет в машину.
— Ты можешь написать мне, чтобы я знал, что ты доехал? — фраза вырывается сама, не успевая пройти проверку, стоит ли её произносить или нет. Хотя Ван Ибо точно знает, прошла бы, просто была бы произнесена немногим позже, где-то перед самим концом.
— Зачем? — Сяо Чжань поворачивает голову к нему, перекладывая зонт из одной руки в другой.
— Чтобы знать, что господин Сяо всё же не потерялся по пути домой и его никто не украл.
Они играют в гляделки. Ибо старается уместить всю испытываемую теплоту во взгляде, Сяо Чжань — последние попытки взять под контроль ситуацию, теряя из вида просачивающийся и успешно оттесняющий их страх.
“Любовь побеждает ненависть”, “добро одолевает зло” — правила, несуществующие в реальности. В жизни действуют свои неоспоримые законы: “чужая поддержка поможет сделать шаг на пути к решению проблемы”, “всё может показаться преодолимым, если рядом есть кто-то и ты сам захочешь двигаться в нужное русло”.
Вздыхая, Сяо Чжань соглашается на то, чтобы записать номер Ван Ибо как один из контактов под именем “Ибо”. Для большего счастья нужно лишь то, что Сяо Чжань всё же напишет.
Опять молчание. Опять лишь звучание разбивающихся об асфальт капель. Вновь Ван Ибо чувствует собственную обнажённость, те вылетевшие наружу эмоции, оставляющие его пустой оболочкой. Вновь такие же ощущения как посреди танца, как под дождём.
Всё имеет такой же конец, что и начало: неожиданное и быстрое, — осеняет Ибо, когда такси останавливается напротив подъезда, как бы он не умолял его проехать дальше, ошибиться с адресом, повернуть в другую сторону. Но Сяо Чжань раскрывает зонт и становится под дождь, в последний момент вспоминая обернуться.
— Что ж, Ибо, ты помнишь о нашей клятве? — он приподнимает руку на уровень лица, оставляя незагнутым мизинец.
— Конечно же, незнакомец с зонтом, — с трудом проговаривает он и отражает чужую позу. — Мне было приятно познакомиться с вами. Надеюсь, в скором времени вы приобретёте себя и найдёте своё дело, — вдох, выдох. —Делай то, что тебе нравится, и если тебе это действительно нравится, то делай всё, что в твоих силах[6].
— Продолжай следовать за мечтой, пока не удастся достигнуть её, пока не покажешь себя и не увидишь, насколько прекрасным может быть мир вокруг, танцор под дождём.
Они не обнимаются, как старые друзья, не пожимают руки, как знакомые, и не говорят “прощай”. Всего-навсего кланяются друг другу, и Сяо Чжань уходит, садится в машину и скрывается, будто его здесь никогда не было, будто всё это было странной галлюцинацией.
Он щипает себя за запястье, ощущая острую боль. Всё же не сон.
Ван Ибо не спеша поднимается по этажам вверх, с удивлением пялясь в экран телефон: разрешённые полтора часа заканчиваются ещё два часа назад, и никаких пропущенных от родителей. Также как и никакого намёка на то, во сколько доберётся Сяо Чжань — то есть незнакомец, мысленно поправляет — до дома.
Родители давно уснули, не дожидаясь его, — мысль неожиданная, но верная. Поэтому он старается открыть ключами дверь и зайти внутрь, как можно тише, не включая никакого света и не роняя ничего. Снять одежду, закинуть её в корзину для грязных вещей, принять горячий душ, удивившись тому, насколько Ибо замёрз, переодеться в домашние футболку с шортами, закрыться в комнате и лечь под одеялом — всё нужно выполнить бесшумно и быстро, оставаясь незамеченным.
Ван Ибо поглядывает на рядом лежавший телефон. Последний пункт плана — это необходимость дождаться сообщения, а после забыть, ни за что не вспоминать, не надеяться на случайную встречу и не умолять об этом Вселенную. А ещё не давать плохим мыслям одолеть его, долгому ожиданию — усыпить.
незнакомый номер.
“я дома”.
И даже если посреди сомнений возрастает росток неуверенности в том, что кто-то мог ошибиться номером, спутав, например, последнюю цифру при наборе или же поставив наугад любую на место недостающей, то она скрывается в самом углу, ждущая, когда восторг поутихнет. Ведь Сяо Чжань отправил ему сообщение. Ведь теперь у Ван Ибо есть его номер, и может через пару лет, когда они оба достигнут намеченных высот, он осмелится нарушить клятву и написать или даже позвонить, расспросить обо всём, попросить об одной встрече.
А может его опередят, и Сяо Чжань захочет сделать это первым.
На представлении их встречи, случайной или оговоренной заранее, Ван Ибо засыпает. И снится ему она же: прогулка под тёплым летним дождём, перекус в маленькой кофейне с расслабляющей музыкой на фоне и разговоры о всём, что успевает произойти в промежутке между их встречами. Во сне Сяо Чжань радостно сообщает, что у него всё получается, он больше не боится, а Ибо рассказывает об участии в мировых конкурсах совместно с танцевальной командой.
Однако на другом конце города для Сяо Чжаня видение будущего иное. Танцор под дождём — он запрещает себе произносить его имя, даже мысленно — бессовестно проводит черту между прошлой и настоящей жизнью, даёт толчок и становится тем переломным моментом, тем знаком к переменам, а возможность больше никогда не встретиться, не испытывать чувства стыда за слабости перед ним — маятником.
Дрожащими руками Сяо Чжань открывает заднюю крышку телефона и вытаскивает сим-карту, недавно купленной при входе в метро, чтобы заменить на собственную, недолго раздумывая, ломает и выкидывает в мусорку. Контакт, переименованный на “то, что нужно забыть” не удаляется ни по пути домой, ни дома, ни на следующий день, ни через несколько лет.
А тучи так и продолжат закрывать собою звёзды, и дождь закончится, дожидаясь своего часа, чтобы начаться вновь.
Восьмёрка[1] — счёт от одного до восьми (если углубляться в теорию, то выглядит как 4/4), который используют для разбития мелодии на части и простоты изучения/постановления танца. Встречается чаще по сравнению с другими отсчётами; например, для марша используется счёт раз-два, для вальса — раз-два-три.
Одышка и крупные капли дождя мешают нормально дышать. Он задыхается и чувствует себя, как никогда живым[2] - в одном из интервью во время съёмок “Неукротимого” Ибо рассказывал о сцене под дождём, где отпускает зонт, и о том, как ему понравился момент, когда из-за сильного дождя было трудно дышать.
Ведь чтобы приблизиться к центру Вселенной, нужно стремиться к небу[3] — строчка из песни Wang Yibo — Airdrop plan для Peace Elite Airdrop Festival
Закон [4] — закон об одном ребёнке на семью в Китае, действующий с 1979 года по 2015 год. По официальным данным было запрещено забирать детей из семей при многоплодной беременности или же при первенце-девочке, но никто не исключает случаев, что даже при подобном раскладе происходили разлучения детей с родителями.
Заказные изнасилования [5] — распространённое явления в странах третьего мира (однако это можно встретить в любой стране), когда родственники, считающие грехом гомосексуальнось/бисексуальность у девушки, просят знакомого мужчину изнасиловать её, иногда ещё и платят за это. Такая процедура для них — это искреннее верование, что девушка "станет" гетеросексуальна за счёт секса с мужчиной и, в частом случае, беременности.
Также пару слов о фетишизации однополых отношений. Ею подвергнуты как девушки, так и парни, но отличия первой и второй фетишизации колоссальны.
“Делай то, что тебе нравится, и если тебе это нравится в действительности, то делай всё, что в твоих силах” [6] — слова Ван Ибо, которыми заканчивается серия “Моё наследие и я 2” с ним в главной роли.