Work Text:
Дверь закрылась, и в квартире стало гулко. Так бывает на пустых складах: вроде еще совсем недавно суетились люди, а теперь только пыль и одиночество.
Одеяло, второе одеяло, плед — зябко.
Надо было решиться и попросить перед уходом: “Принеси еще чай, а?”
Промолчал.
Сам справится. Ноги не сломаны, руки тоже. Повезло. Вадик пожалел.
Внутри кокона все равно было лучше, чем снаружи, но пить хотелось. И в туалет.
И что угодно еще, лишь бы побыстрее закончилось время до восьми часов. До этого тоже ждал весь день. Бесконечность.
Улыбаться тоже больно.
Ждал, как в детстве, чтобы мама, освободившись от домашних дел, пришла сидеть рядом и читать книжку. Или хотя бы просто сидеть. Чтобы не один.
Из Серого мама определенно так себе, но и клянчить — противно. Не ясно почему, просто неприятно и все.
Олег может. Не маленький.
В носу засвербело, и Олег несколько раз зажмурился.
Встать — не так уж и сложно. Тысячу раз вставал.
Спустить ноги с кровати, не обращая внимания на холод. В чем смысл жалеть себя? Жалеть интересно, если кто-то подойдет и обнимет.
Никто не подойдет.
Никто не положит на лоб прохладную ладонь — знобит?
Переодеться бы еще — взмок пока лежал. Куча разных “надо”.
А повязки — оставить. До восьми.
Видишь, Серый, я хорошо себя вел. Заслужил минут двадцать в твоем обществе?
На злость тоже не было сил. Как когда-то давно, когда закрыл дверь в тот чертов подвал, оставив Серого одного. Ему тоже было одиноко, ведь так?
Расплата.
Главное вставать осторожно, чтобы голова не закружилась. А то вот подарочек будет Серому после выставки, если разобьет себе голову. Потом медленно — на кухню. Держась за стенки.
Еще спокойнее.
Тело под бинтами болело и чесалось. Если сорвать, то станет легче. Как будто здоровый, молодой и все ни по чем.
На кухне жарко, и везде грязные чашки. И посуда в раковине. И плита грязная.
Одиночество без одиночества.
Пришлось снова моргнуть.
Правый глаз отчаянно слезился, и наверняка был таким же красным, как левый.
Все хорошо, Олег жив, относительно цел. Почему же тогда так плохо? Взрослый здоровый мужик, а весь день ждал, что к нему подойдут и спросят “как себя чувствуешь? Где болит?”.
“Везде. Ляг рядом?”
Мог бы просто попросить, когда Серый принес еду, но запнулся о “Тебе кулинарный канал или с животными?” Что-то пробурчал и отвернулся. Лампа слишком била в лицо, а выключить не было сил.
И зачем взяли такую гигантскую квартиру?
Снова взмок, на этот раз пока набирал воду в чайник – ровно на чашку. Не тяжело, удобно, быстро вскипит.
Болезненно-желтый Питер скалился за окном провалами арок.
Снег растает, останется только серая бесконечная хлябь под ногами.
Почему никогда не говорил, что ненавидит Питер? За его беспомощную помпезность, растерянный за века блеск. Не осталось ничего от столицы империи, только облезлые дома и изредка — спрятанные жемчужины бывших дворцов.
Взять документы — какие есть — и в сумку. Можно и без сумки, были бы деньги. Уехать, куда получится, но, чтобы было тепло.
Чайник вскипел, осталось дождаться, пока он доворчит, чтобы было не слишком горячо. Просто теплую воду, ничего больше. И снова лечь.
Олег дернулся, когда хлопнула входная дверь.
— Ты перчатки не видел? Замшевые? К этому пальто? — крикнул Серый из прихожей.
“В порядке”.
— В шкафу лежали. Или в прихожей… Не помнишь?
“Немного болит бок. И рука. И лицо. И колено. А так хорошо”.
— Ты вообще где?
“Спасибо, что спрашиваешь. Мне очень приятно. Честно.”
В горле предательски булькнуло, и Олег отвернулся. Главное молчать. Если промолчать, то Серый не узнает. Не заметит. Не заметил же утром — Олег отвернулся, и всё. И его будто не стало.
— Олег…
Прозвучало совсем близко, из кухни. Серый, наверное, застрял в дверях.
— Не пугай меня так. Решил, что тебя украли. Чесался, да? Опять в крови всё. Переоденься что ли.
“Конечно”.
Олег кивнул. Серый должен был все понять и уйти, наконец. Мог бы уйти по-настоящему, оставив Олега разбираться с кланом Дагбаевых, этим домом-музеем, Лерой и всем остальным. Совсем всем. Олег против необъятного мира. Беспомощность, возведенная в абсолют.
И клык, как назло, остался в спальне. Его путеводная нить к детству. Настоящему. Напоминание, что оно было.
Черт с ним с чаем.
Быстро идти не получилось, но Олег смог протиснуться между Серым и стенкой, не подняв лицо.
— Ты куда? — отмер Серый, когда Олег уже вышел в помпезный коридор их мини дворца.
— Клык забыл.
Лучше бы молчал. Конечно, голос дрогнул, конечно, снова вытер слезящиеся от фингала глаза, а еще и нос.
Постель успела остыть, и только обняв подушку Олег вспомнил, что хотел в туалет. И пить. И клык. И мир во всем мире. И щенка. И чтобы Серый остался дома, если, не обнимая, то хотя бы в соседней комнате. Чтобы просто знать, что не один в городе.
Матрас дрогнул, когда Серый сел рядом.
Он бесконечно крутил в руках свою безумную летнюю шляпу, а потом сказал.
— Я сейчас, когда вернулся, вспомнил, что это плохая примета.
Олег кивнул. Не очень удобно кивать, когда лежишь на животе, но получилось.
Смотреть Серому в лицо он не собирался, просто вытер нос о подушку. Не лучшее решение, но какое есть.
— Если я приду с ноутом, то буду тебе мешать? — спросил Серый так тихо, что Олег еле расслышал.
— Нет, — такие короткие слова без всхлипов вполне получались.
Серый встал — матрас снова заворчал — и Олег остался в одиночестве.
“Я вернусь часов в восемь” — на часах даже стрелок нет, только камушки цифр. Они падают раз в минуту, не чаще.
Вечность, в которой нет и льдинок, приложить к разгоряченной голове.
“И перевяжу тебя”.
Я могу сам себя перевязать. Обними меня лучше. Не в восемь. Сейчас. И еще раз через двадцать минут.
Я хочу спать и не могу. Почему нужно столько времени, чтобы прийти в себя?
Почему я не могу быть здоровым — сразу?
— Ты пьешь? Опять не пьешь? Пей.
Олег хотел сесть, чтобы взять чашку с водой, но запоздало вспомнил, что она пуста. Специально кипятил чайник, к которому надо было вставать. Почему тогда снова лежит?
— Вот.
Олег клацнул зубами о протянутый стакан и немного пролил на кофту, но Серый не заметил. Хорошо.
Уже восемь? Хотя нет, все не так. Серый ушел, но вернулся.
В коконе из одеял быстро стало жарко, и Олег высунул руку, чтобы дотронуться. Не чтобы привязать к себе, а так. Убедиться и сам не зная в чём.