Work Text:
— Разве не странно, — слышать голос Норитоши вот так, без самостоятельного начала беседы, необычно, — мы столько учимся вместе, сражаемся вместе, едим... — он запинается, очевидно осознав ошибку, сжимает губы, продолжает: — разве тебе не странно?
— Что именно? — Кокичи силится быстрее разобраться, в чём дело, пока Норитоши не договорил.
— Что ты никогда не видел меня по-настоящему.
— А, — он дёргает головой, лёжа в ванной. Он в ней заперт, уйти от ответа так не получится. Норитоши не любит незаконченные разговоры.
— Ты вообще никого из нас не видел, — безмятежно продолжает Норитоши, режет без ножа и без того больное сознание Кокичи, — Касуми... — у продолжения очевидно есть окончание, услышать его не удаётся.
— На мало уродов посмотреть успел в жизни? Хотя уничтожаешь проклятия.
— Вот именно, ты разве относишь себя к ним?
Мимика Мехамару скупа как у человека, перенёсшего инсульт. Мимика самого Кокичи не сильно отличается от механической куклы, почём зря топчущей землю.
— Тц.
— Ладно, — Норитоши кивает, нахмуренный.
Они как будто забывают разговор.
Или Норитоши умело делает вид, что забывает.
На полгода точно, оставляя Кокичи в одиночество копошиться в мыслях-червяках, разглядывать светлое лицо Мивы, игнорировать хамоватое поведение Тодо, пытаться ответить хоть что-то в такт сказанному Мэй, изучать неказистую с виду Момо, не меняющуюся годами, застывшую в идеальной юности.
— Помнишь, ты предлагал встретиться, — пока говорит, разглядывая провода, кажется, что горло сжимает невидимая рука.
— Помню, ты отказался, — рубит ответом Норитоши.
— Если в этот раз предложу я, что ты ответишь?
— В тот раз не я отказался, моё предложение всё ещё в силе.
— Тогда, — он делает паузу, не верит самому себе. — Тогда я отведу тебя. Мехамару отведёт.
— Когда?
— Времени у тебя не так много, — чем дольше Кокичи придётся вариться в нервном ожидании, тем выше шанс, что он передумает, вернётся к изначальному варианту.
— Сколько?
— День, два? — предполагает, пытается пошутить: — Час, полчаса?
— Завтра, отведёшь меня завтра ночью.
Ночью. Будь у Кокичи больше опыта в обычных разговорах, точно бы пошутил про свидание при Луне. Он не может пошутить из-за собственного изуродованного тела, из-за внушительного ряда других факторов. И шутить у него не получается. Это как завершение.
У него ещё будет время попытаться пошутить, когда на лице Норитоши отразится настоящее отвращение.
Хотел встретиться, пожалуйста, будет встреча, первая и последняя. Сердце Кокичи резко перестаёт усиленно биться, всё сознание накрывает спокойствием. Он уродлив и этот мир тоже, возможно, так оно и должно быть.
Дорога до его «крепости» проходит в молчании. Пальцы Мехамару вдавливают код, когда Кокичи ещё раз поворачивает голову робота и спрашивает, позволяя Норитоши свалить. В последний раз позволяя:
— Уверен?
— Открывай давай. Или я сам могу, — тянет руку, отпихивая Мехамару, Кокичи ощущает, что его тело ведёт от такой дерзости, — у тебя кнопки тут все вытерты, часто заходят?
Не отвечая, за Мехамару действует Кокичи, проводит Норитоши к алтарю. Ещё полминуты и они остаются вдвоём, Мехамару кажется лишним.
— Странно видеть тебя без формы, — говорит Кокичи то, что решил не произносить через Мехамару.
— Скажи ещё, что я сплю в ней.
Его взгляд прикован к лицу Кокичи.
Сдерживаться помогает обычная — смешно её так называть будучи бесполезным куском мяса, неспособным передвигаться самостоятельно — сила и проклятая энергия. Боль усиливается, разливается по телу осязаемым кипятком. Не хватает только прожекторов, для полного ощущения себя под прицелом.
— И это ты прячешь? — спрашивает Норитоши, оглядываясь.
— Что?
— Ничего.
Норитоши должен быстро понять, что ничего походящего на стул здесь он не найдёт. Так быстрее уйдёт.
Цокнув в очередной раз, Норитоши стягивает с себя куртку, складывает её, подходит ближе, так быстро, что Кокичи вздрагивает, дёргает отсутствующими ногами, тревожит воду.
— Лучше уж так, — он прослеживает цепким взглядом провода и трубки, окружающие ванну, на бортик не сесть, — чем никак.
Кладёт куртку на пол, садится на неё, сгибает ноги, пачкая подошвой ботинок тёмные джинсы. На Норитоши потёртая футболка настолько, что принт не разглядеть.
— Доволен? — злобно как-то пытается выяснить Кокичи, он сам не понимает, почему резко стал недоволен. Потому что Норитоши не выказал ни одного признака неприязни? Потому что ведёт себя спокойно? Потому что единственный из учащихся колледжа предложил подобное?
— Чем забита твоя голова? — он утыкается локтем в колено и подпирает ладонью подбородок.
Полночь позади, Норитоши выглядит уставшим. Ещё один пункт в списке причин, почему должен быстрее уйти.
— В данный момент, попыткам придумать, зачем тебе потребовалась встреча.
— Для поддержания контакта, — улыбка у Норитоши быстрая, не смотри Кокичи в тот момент на него, не увидел бы. — Ради интереса. Убедиться, что ты существуешь такой.
Как принцесса, навечно запертая под семью замками. Дракона нет. Он сам принцесса-дракон, такой же уродливый, такой же сильный. Сильный с Мехамару.
Больно. От взгляда Норитоши больнее; не солнечные лучи, где-то очень близко.
— Кокичи, — зовёт тот, заставляет опять вздрогнуть. — Кокичи.
— Что?
— Пробую, — по лицу не понять ничего, — я же всегда зову тебя...
Мехамару.
Они все зовут. Смешно. С самого начала он не поправил. Так как будто легче: не живёт такую убогую жизнь, а управляет аватаром.
— Коки... — вздыхает Норитоши, — чи.
— Камо, — просит сбитым голосом, обычно так звучит Мива на грани слёз, — перестань.
— Почему Камо? Назови нормально.
Нормально. Словно Камо — не имеет к нему никакого отношения.
— Норитоши, — получается до смешного легко.
— Видишь, — оглядывается резко, распущенные волосы бьют по лицу, — мир не рухнул, да?
Не считая того, что для Кокичи он рухнул давно. Даже раньше, чем на свет показалось уродливое тельце.
— Ты так не хотел моего прихода, что у тебя и сесть некуда.
— Здесь незачем не задерживаться. Нет нужды. И только ты.
— Я?
— Я хочу спросить, — вспоминает Кокичи, успевший в рассуждениях повернуть на такое количество ответвлений разговора, что почти ощущает себя заблудившимся.
— Спрашивай.
— Это про Касуми.
— Конечно, это про неё.
Норитоши не удивлён, Кокичи задумывается, действительно ли так ярко выделяет Миву среди остальных учащихся?
— Что там?
— Это же только между нами? — уточняет тревожно.
— Не думал, что у меня репутация болтуна, — он задумчиво перебирает пальцами по бледной щеке, Кокичи отчего-то думает, что кожа у Норитоши холодная. — Спрашивай, я отвечу, никто не узнает, что ты спрашивал, что я отвечал, никто не узнает, что я здесь был.
— Как она пахнет?
Вопрос странный и вполне логичный — для отрезанной от общества единицы. Кокичи знает запах лекарств, испражнений, крови, он знает свои собственные запахи или вонь. При этом совсем не подозревает, как может пахнуть возлюбленная.
Перед ответом Норитоши задумывается, видно, как он вдыхает глубже, сопоставляя здесь и сейчас c одним или несколькими воспоминаниями.
— Она пахнет мылом, и шампунем, там нет яркого запаха, — ответ такой простой, что Кокичи не знает, как реагировать. Норитоши продолжает: — Иногда она пользуется духами Мэй, тогда начинает пахнуть, как персик. Когда устраивают шабаш на троих, то на следующий день от неё пахнет недосыпом, — он дёргает уголком рта, — это кисловатый запах, с примесью зубной пасты. После тренировок мы все одинаково пахнем, потому что потеем. В дороге это запах усталости, её постоянно укачивает, не может привыкнуть к долгим поездкам, всегда заваливается на кого-то.
В сердце колет незаслуженная ревность.
— Это всё? Только про запах и хочешь спросить? Или ты достаточно долго наблюдаешь за ней и больше ничего не интересует? Ты вообще знаешь, как пахнут персики? — вопросы Норитоши льются водой из дырявого ведра, безостановочно. Каждый следующий прибавляет в груди бессильной ярости.
Судьба та ещё сука, Кокичи убедился в этом давно. Что и люди могут быть суками, это каждый раз в новинку.
Заметив его молчание, Норитоши раскачивается на месте.
— Я понятия не имею, как с тобой разговаривать.
— Тогда молчи.
— Нет смысла в молчании, я пришёл для разговора, — он пожимает плечами, раздражая Кокичи.
Раздражает всем: техникой боя, спокойным выражением лица, гладкой кожей, густотой волос, тем, как тени от ресниц прямо сейчас ложатся на щеки.
Странная жизнь — в вечном превозмогании, Кокичи другой и не знает.
— Я помню из детства, что мне запретили приближаться к камидане, — начинает рассказывать Норитоши, — только и слышал, что много молюсь, раз делаю это так часто, то мои мольбы никогда не будут услышаны, ни один бог не захочет помогать мне. Они не спрашивали, о чём я молился, ведь заранее уверились в том, что каждая моя немая просьба — пустая. Вселяет надежду в любого ребёнка, а?
Он улыбается. Кокичи искренне не понимает, что из услышанного могло позабавить его самого.
— Молитвы это половина дела, — отвечает, отводя взгляд.
— Тогда я начал ходить в храм.
Ходить. Кокичи хотел бы реально ощутить, как это — уметь передвигаться на своих двоих.
— Я видел её братьев, — возвращает полное внимание к себе Норитоши. Одной фразой. — Страшные болтуны, визгливые, — секундная задумчивость, — они в разы её наглее. И пока не сильнее, пока, — задумчиво заканчивает Норитоши.
— Я не хочу больше слушать, — понимает и признаётся Кокичи.
Иди и живи свою жизнь, — вот, что он собирается сказать.
И сделай вид, что мы никогда не виделись.
— У тебя воспалённые глаза.
— Постоянно.
— Взгляд из-за этого настороженный, как будто ты сейчас... Или ты действительно хочешь, чтобы я ушёл?
— Да, хочу, — ему больно так, что впору кричать. Прозорливость Норитоши причиняет неудобства изнутри, там, где Кокичи не привык что-то чувствовать. Если и привык, то не такой мощности.
— Ладно, плохая была идея, — небрежным движением Норитоши заводит волосы за ухо.
Кокичи вспыхивает идеей, раз уж всё это происходит.
— Постой, — он дёргает бесполезной культёй. — Постой, — снижает громкость голоса, когда Норитоши задирает подбородок. — Вы же касаетесь друг друга, — старается не блеять обессилено.
Последний рывок, после можно всё забыть.
— Да, — соглашается Норитоши.
— И вы не должны сильно отличаться...
Он не договаривает, понимая, как глупо звучит. Наивно. Беспомощно. Один разговор, а Кокичи больше походит на мелко порубленное мясо.
— Если закрыть глаза? — заканчивает за него Норитоши. — Зависит от места.
Его шутки всегда такие — из-за серьёзного выражения лица не отличить.
— Твоё последнее желание?
Как же, последнее желание Кокичи прибережёт для кого-то другого. Того, кто поможет выбраться из заточения собственного тела, узнать нормальную жизнь.
Левая рука ощущается неуклюже, так долго Кокичи сжимал пальцы в кулак. Бинты прилипли к коже, он облизывает указательный палец и пытается развернуть себя же. Самая уродливая конфета в этом мире.
— Давай, — Норитоши стоит на коленях и тянется к нему.
Спокойно протягивает руки. Каждый день помогает сирым и убогим, теперь очередь и Кокичи испытать на себе — как это.
Это до ужаса неприятно.
Без бинтов только больнее, Кокичи морщится, корчится всем своим существом. Нужно быстрее всё закончить. Зря начал. Всё зря.
— Сосредоточься на мне, — подсказывает Норитоши, кося глазами на два пальца — размотал указательный и средний, — на моём тепле, или на том, как ощущается кожа, если она ощущ...
— Замолчи, — нельзя сбивать момент и без того слишком короткий.
Мягкое прикосновение, Кокичи старается не давить сильно, сам отводит волосы со лба, успевшие вновь вылезти из-за уха, сам очерчивает полоску брови, вжимает пальцы поверх ресниц. Норитоши замер на месте, видно только, как дышит. Глазные яблоки медленно двигаются под веками.
Если Кокичи закроет глаза, то сможет подумать о Миве. О её смешках, о её волосах, таких длинных, так и тянет каждый раз погладить, о том, как она смотрит в небо и зрачки сужаются, позволяя разглядеть радужку.
За своими мыслями Кокичи не закрывает глаза, он продолжает смотреть на бледного Норитоши, тот не отодвигается даже когда Кокичи задевает уголок губы. Зато открывает глаза.
Сейчас бы Норитоши усмехнуться, проявить какую-то эмоцию. Он больше на изваяние походит из-за чего в груди Кокичи с умеренной скоростью появляется горячий шар из разнообразных эмоций.
Трогать человека вот так.
Вот так — больно, потому что Кокичи выпадает из сосредоточенности и ему снова неприятно каждую секунду существования.
Норитоши поворачивает голову, полуприкрыв глаза, пальцы Кокичи мажут по его губам.
— Уходи, — говорит он и отдёргивает руку.
— Дай сперва замотать обратно, — упрямится Норитоши.
— Уходи!
Норитоши знает, что ему больно; Норитоши может только догадываться, скольких сил требует оставаться в здравом уме; Норитоши смотрит на Кокичи и кивает, соглашаясь.
— Ты хоть успел притвориться, что коснулся её? — финальный вопрос Норитоши.
Кокичи смеётся, булькает смехом на грани истерики, бьёт культями так, что брызги долетают до лица.
— Это первый и последний раз?
— Ты задаёшь так много вопросов, зная при этом ответ на каждый. Разве не утомительно? — глаза жжёт от слёз.
— Я был рад тебя увидеть, Кокичи.
Слова могут бить.
В словах таится большая сила.
Не так Кокичи хотел это узнать. Он не хотел знать вовсе.
— Она бы приняла тебя таким, — не может успокоиться Норитоши.
— Унеси это с собой.
— Это? — спрашивает и делает шаг вперёд, не назад, не к двери.
— Унеси с собой иллюзию возможности изменения.
С лица Норитоши сползают всё эмоции.
Последнее, что говорит Норитоши:
— И хоть мы все умрём в одиночестве, — он накидывает куртку на плечи, улыбается широко: — не значит, что нужно жить так же.
Кокичи закрывает глаза и не открывает их, пока Норитоши не уходит.
Никто из сокурсников не пытается повторить успех Норитоши. Никто из сокурсников не в курсе, что Норитоши видел уродство Кокичи. Никто из сокурсников не замечает изменение в поведении Мехамару.
Чуть позже Кокичи почти готов позвать Норитоши ещё раз, стать инициатором.
Он не делает этого, потому что в состоянии заранее предугадать реакцию.
Сам Кокичи, будучи на месте Норитоши, услышав безумный план, убил бы. Не колеблясь ни секунды.
Странно — иногда за границами боли Кокичи может ощутить ресницы Норитоши. Что-то одновременно реальное и нет. Как он сам.