Chapter Text
То, что я начинаю свое повествование с рассказа о самом несчастливом, как мне тогда казалось, дне моей жизни, может показаться странным. Летописцы, всему на свете предпочитающие порядок, посоветовали бы, чтоб я сперва уделил должное внимание своей родословной, описанию дома, где появился на свет, и своему детству. Менестрели, напротив, могли бы одобрить, но как менестрель я недостаточно искусен, да и повести этой никогда не стать песней.
Догадаться, что в итоге тот день мою жизнь навсегда изменил, не составит большого труда. Я, однако же, не благословлён – или, если угодно, не проклят – даром предвидения, и сказать, что уже тогда некое чутье упреждало меня о том, что грядет, было бы ложью. Тогда я едва ли понимал даже то, зачем мой отец, прозванный Мудрым, отправлял своего старшего сына в изгнание, причем «изгнанием» мой отъезд назвал именно отец, а не я сам. Но какими бы ни были ожидания, они вряд ли оправдались, и я сомневаюсь, что в последующие годы он не сожалел о своем решении.
Возраста, когда юношам позволяется надеть мужское платье, я еще не достиг, к охоте уже пристрастился, а сама мысль о том, что целый год мне предстоит провести вдали от столицы, при дворе дяди, была ужасна. Несмотря на то, что вид мне удавалось хранить бесшабашный и дерзкий, решение моего родителя по-настоящему меня потрясло, и если бы вместо года прозвучало бы хоть семь, хоть семь раз по семь лет, вряд ли оно смогло взволновать меня больше.
И вот, в самом начала Второго часа, когда внутренний двор был весь залит прохладным серебряным светом, я стоял, держа поводья своего коня, готовый покинуть королевский дворец. На душе было тяжело и неспокойно, а еще страшнее делалось при мысли, что несчастье мое заметно со стороны. Отец спустился нас проводить – будто проплыл вниз по ступеням, ни одна складка не сморщит мантию недолжным образом, ни волоска не выбьется из гладких темных кос. Почему это нравилось мне ровно в той же мере, что и раздражало, я вряд ли тогда понимал, да и после не давал себе труда подумать, просто с тех самых пор, как вырос из детских костюмчиков, воспринимал своего гордого и красивого родителя именно вот так двойственно.
Он обнял меня, но, почувствовав, как я обижен, отстранился и подал руку, помогая взобраться на лошадь. Продолжая избегать его взгляда, я взялся за поводья: в этом неуклюжем возрасте гордость столь же непомерна, сколь и нежна, а слезы все еще по-детски близко. Отец, должно быть, прекрасно это понимал, и сказал только: “Матушка на нас смотрит.“
Я поднял глаза. Она стояла на террасе с братом на руках и пыталась уговорить его помахать на прощание, а тот только неотрывно глядел на меня своими темными серьезными глазами. Похоже, тоже был не прочь разреветься.
Я уже попрощался и с королем, моим дедом, и с тетками, и, разумеется, с матерью тоже. В словах больше не было нужды, и я просто поднял руку в прощальном приветствии, искренне надеясь, что оно вышло достаточно непринужденным, и направил коня к воротам.
– Финдекано, – негромко сказал отец, взявшись за повод, – со временем ты поймешь, что это не было наказанием. Теперь же ступай, и да даруют тебе Валар добрую дорогу. Передавай брату мое почтение.
– Да, мой государь.
Я не хотел, чтобы это прозвучало настолько холодно, но слишком боялся, что иначе голос мой может дрогнуть.
– До встречи, – сказал отец и отпустил поводья.
Я направил коня к воротам, нетерпеливо сжав пятками его бока – чтобы обогнать и моего ментора Серондо, и конюха, и оказаться за воротами первым. Во дворе собралась уже небольшая толпа, так что мне не хотелось выглядеть перепуганным теленком, которого силой волокут на незнакомое пастбище.
Я не скажу, сколько времени ушло у нас в тот раз на дорогу – день, два? В последующие годы я, будучи верхом, легко преодолевал расстояние от нашего дома до дома дяди за два часа, а у Майтимо однажды вышло и того меньше. Но об этом после.
Вас, возможно, заинтересует, что нас могло задержать в пути, если не пришлось ни пережидать непогоду, ни биться с темными тварями, ни выслеживать диких зверей, что скрадывали бы нас в лесу вдоль дороги, но, кто бы вы ни были, вы, вероятно, судите как Второрожденные, чей краткий срок пребывания в Арде побуждает их вечно спешить. Или как те, кто всю жизнь провел среди бесчисленных опасностей Средиземья и относится к любой медлительности с легким снисхождением, никогда не испытав блаженства Амана.
Я помню, сперва мы встретили путешествующих, что возвращались из Валимара, разделили с ними трапезу и несколько часов вели с ними беседы. Поля только зазеленели, благословенная пшеница Йаванны едва пошла в рост, и вишни были в цвету. Дважды на землю проливался теплый дождь, и это время мы проспали, укрывшись в тени дерева. После повстречали пастуха, что просил нас высказать мнение о песне, что он только что сложил, и никто не пожалел о потраченном времени – ту песню я нередко пою и поныне, она скрасила мне немало зимних вечеров. А потом Серондо увидал редкий цветок и пожелал прочесть мне о нем лекцию прямо на лугу. Конюх, Андамайтэ, наукой не заинтересовался, но когда мы наконец смогли продолжить путь, у него было сплетено по гирлянде из плюща для каждого. Не можем же мы, приговаривал он со смехом, явиться в гости в будничной одежде.
Как видите, само время удерживало нас, ласково укачивая на своих волнах.
Дом Феанаро, единокровного брата моего отца, стоял в ущелье Калакирия, у самого подножья гор, к северу от Тириона. Дядю своего я тогда совсем не знал, и о причинах того я поведу речь позже. Также я должен сейчас обуздать свое желание подробно описывать его дом, иначе выйдет по меньшей мере двенадцать страниц, а слова все равно откажутся верно отразить то, каким он был.
Позволю себе лишь сказать, что я был пленен его красотой много раньше, чем начал прозревать в самой природе того, каким он был, семена будущего непокоя. И только теперь, оглядываясь назад, я со всей ясностью вижу, насколько дом Феанаро был похож на своего хозяина.
Мы подъезжали с запада, дорога прихотливо вилась, золотой Свет разливался у нас за спиной, и тени стлались впереди по серому камню дороги. Я помню, что подъехали мы на исходе последнего часа Лаурелина, и укрытый снегом склон Таниквэтиль сиял густым золотом, оттеняя бледную голубизну неба, и пихты сонно склоняли в предвечерней тишине свои мохнатые лапы.
Ворот не было – не считать же воротами странную арку с причудливым нагромождением каменных фигур, при взгляде на которые становилось тревожно. Для меня, никогда не покидавшего столицы, все здесь было в новинку. Разумеется, я не ждал увидеть широких проспектов и колоннад, но рассчитывал хотя бы на отделанный мрамором главный вход, террасу и мощеный двор, но перед нами была лишь узенькая, полузаросшая тропа, а почти скрывшийся за деревьями дом вырастал, казалось, прямо из высокой травы, цветочных кустов и буйно разросшейся клубники. Высокие башенки, среди которых не было и двух одинаковых по высоте или форме, были оплетены плющом настолько плотно, что он, казалось, сам подпирал каменную кладку. “Если только башни и вправду все сработаны из камня“, – подумал я, когда взгляд натолкнулся на невероятные витые железные конструкции, выступающие из переплетения побегов.
К главному зданию примыкали несколько пристроек, и вокруг них земля хотя бы казалась обихоженной: взгляд мой наткнулся на ровные ряды гряд и клумб, кустов и фруктовых деревьев, а вдалеке расстилались поля.
У нас дома был розарий. Но здесь – здесь розы росли повсеместно, они взбирались вверх по стенам, с флангов наступали на дорожки и воздвигали шипастые линии обороны вокруг заросших лилиями прудов.
Одна из дверей дома – проем тоже был выполнен в виде арки – стояла распахнутой настежь, но, когда мы спешились, никто не вышел нас приветствовать.
– Отведу лошадей на конюшню, мой господин, – заявил Андамайтэ. С лица его не сходила улыбка: уж он-то и раньше бывал здесь, служа гонцом и деду, и отцу, и теперь явно забавлялся моим замешательством. Такой уж был у него нрав.
Серондо же совсем растерялся от того, что нас не встретили как положено.
– Ну, – сказал он наконец, передернув худыми плечами, – Кажется, следует самим пойти поискать хозяина.
Как раз в этот момент из дверей показался высокий мужчина и вприпрыжку спустился по ступеням. Я едва не раскрыл рот, изумившись, как тот был одет: в рабочих штанах и грязном, прожженном во многих местах кожаном фартуке, его легко было бы представить выходящим из кузницы, но никак не из княжеского дома. В руке он держал яблоко и на ходу продолжал жевать. Увидев нас, он приостановился и хохотнул.
– Не узнаю. Значит, приезжие, – заявил он. – Заходите уже, а то от ужина ничего не останется.
Мы поднялись по ступеням, вошли в дверь, прошли по коридору, пол которого был изукрашен мозаикой редкой красоты, и очутились посреди хаоса.
Огромный зал был полон народу, и те, кто не угощались за многочисленными длинными столами, лавировали между, разнося блюда и кубки. Кто-то перебирал струны арфы, но музыку было едва слышно за шумом и гомоном – казалось, будто все говорят одновременно, и отовсюду то и дело раздавались то удивленные возгласы, то взрывы хохота. Я поискал глазами возвышение, где положено было быть княжескому столу, но не нашел ничего подобного. Несмотря на теплый день, в центре зала, в огромном каменном очаге, горел огонь, пламя ворочалось и ревело, словно огромный зверь, а камни казались такими древними, будто их покрыли резьбой еще до того, как траву Амана примяли шаги первых из эльдалиэ. Дым поднимался столбом и уходил прямо через круглое отверстие в крыше, но не весь, и, несмотря на то что в зале было множество высоких окон, в воздухе стоял отчетливый запах гари.
Я никогда в жизни не был робок, но, узрев все это, схоронился в нише у окна. Моему дорожному плащу и заляпанным грязью сапогам досталась пара удивленных взглядов, а кое-кто из присутствующих дружески кивнул мне, приветствуя, но никто со мною не заговорил, а когда я обернулся, чтобы сказать что-то Серондо, то оказалось, что тот куда-то исчез.
Недалеко от меня высокий юноша, от души рассмеявшись какой-то шутке сидевших с ним рядом женщин, встал со своего места и принялся прохаживаться вдоль прохода между двумя столами. Я не мог оторвать от него глаз, и не столько потому, что движения его были так красивы и точны, или оттого, что тот явно был слишком взрослым, чтобы носить мальчишеский короткий килт. Я вдруг понял, что видел его раньше. Он был при дворе короля несколько лет назад, когда праздновали свадьбу моего дяди Арафинвэ. Я не смог вспомнить его имя, но такой необычный цвет волос и такое приятное лицо трудно было забыть – особенно для обиженного мальчишки, вынужденного подсматривать за празднеством с галереи, в наказание за то, что подложил жука в чашку своей тетки. И то, что, оправившись от испуга, она даже смеялась над шуткой, наказания не отменило: мать ничего забавного в жуке не нашла.
Тем временем смех вокруг стих, шум прекратился, а на юношу в мальчишеском килте, с медно-рыжими волосами, небрежно собранными в приличествующую разве что школяру косу, обратились, вслед за моим, все взгляды зале. Повернувшись лицом к окнам, выходящим на запад, тот вознес традиционную хвалу и благодарность угасающей Лаурелин. Говорил он хорошо. Я понял, что и на исходе следующего часа, когда разольется Смешение Света, приветствовать расцветающий Тельперион тоже будет он. Так же, как у нас дома это всегда делал дед.
Я стоял и размышлял, кем бы он мог быть, этот мой родич, ведь совершенно очевидно, что сейчас он был в доме старшим. Но я слышал, что волосы у Феанаро черные, как у меня, так что это точно не мой дядя. Может быть, кто-то из кузенов. Я знал, что у Феанаро есть сыновья.
И, кем бы он ни оказался, мне необходимо было с ним переговорить. Я выбрался из ниши и двинулся вперед, по-журавлиному выворачивая шею, чтобы не потерять его из виду, когда кто-то налетел на меня.
– Ты что, не можешь смотреть, куда идешь? Ты кто?
Прямо передо мной стоял, прижимая к себе извивающегося щенка, маленький темноволосый мальчишка. Если его отмыть и причесать, он мог бы быть красивым ребенком. Он был бос, а его голубой костюмчик носил на себе явные следы пребывания в конюшнях. “Сын кого-то из слуг”, – подумал я, и сказал:
– Это едва ли твое дело, правда?
– Нет, мое! Это мой дом!
– Да неужели? Иди утри нос, а меня оставь в покое.
– Ты смешно говоришь. – лоб мальчишки прорезали две пераллельные морщинки. – Почему? Ты же взрослый. Не умеешь говорить правильно?
– Если кто-то из нас и не умеет говорить, то это ты, – заявил я. Разговор начал меня утомлять, и, отвлекшись на мальчишку, я потерял из виду рыжеволосого. – Только погляди, что у тебя с языком? Не помещается у тебя во рту? Давай иди отсюда.
Я протиснулся было мимо него, но мальчишка оказался шустрее: он выпустил щенка и прыгнул, оказавшись прямо передо мной и загородив мне дорогу. Чумазый, маленький, с руками, упертыми в бока, он выглядел настолько забавным, что я не мог не улыбнуться. Под слоем грязи его щечки, и так весьма румяные, стали и вовсе какого-то дикого красного оттенка.
– У меня с языком все в порядке! И ты не можешь указывать мне, что мне делать, – голос его зазвенел от гнева. – Мой дедушка – король! А ты здесь не живешь, так что это ты иди отсюда!
Я раскрыл рот в полном изумлении. Так это – один из сыновей Феанаро?
– Морьо!
Я обернулся на резкий окрик и увидел, что тот, кого я искал, стоит рядом с нами. Рыжий юноша спокойно поглядел на меня, потом присел на корточки рядом с маленьким чудищем, которое немедленно обвило руками его шею и запечатлело звучный поцелуй на его щеке.
– Во имя Ауле и его наковальни, – сказал старший, – где ты пропадал? И что это с тобой? – он ухватил со стола салфетку и вытер лицо сначала мальчику, потом себе. – Иди к матери и скажи, чтобы посадила тебя в ванну.
– Она в мастерской.
– Уже нет, она у себя. Давай бегом! – он шлепнул мальчишку пониже спины, и тот, к моему облегчению, в самом деле потопал прочь, что-то бормоча себе под нос.
Рыжеволосый поднялся, чуть склонил голову – можно было счесть это за поклон – и вопросительно взглянул на меня. Я вспомнил о манерах, поклонился в ответ и пробормотал приветствие.
– Я Майтимо, сын Феанаро, – представился он; тембр у него был приятный, с едва заметной хрипотцой, а то, что этот голос красив, когда звучит в полную силу, я уже знал. И его произношение было столь же странным, как и у мальчика, и я удивлялся, как мог не заметить этого раньше. – Добро пожаловать в наш дом. Твое лицо мне знакомо, но я никак не пойму, где видел тебя.
– Финдекано, сын Нолофинвэ, мой государь.
Его глаза изумленно распахнулись.
– Ну конечно! Я, должно быть, необычайно туго сегодня соображаю: ты так похож на деда. Что привело тебя сюда, кузен? Ты привез весть от короля?
Он казался искренне озадаченным. И, очевидно, ничего не знал о моем приезде. От смущения мне захотелось забиться в самый темный угол, но нельзя вести себя как ребенок, если желаешь, чтобы обращались с тобой как с мужчиной.
– Мой отец посылал письмо, мой государь, – твоему … то есть князю Феанаро. Просил его, чтобы принял меня в своем доме. Я должен прожить здесь год.
– Что ж, смею сказать, что ты и проживешь! Хотелось бы только, чтобы хоть кто-то сообщил мне.
Я прикусил губу и принялся изучать пол, а уже через мгновение ладонь мягко прикоснулась к моему локтю. Я поднял глаза – и увидел самую светлую из улыбок.
– Это было грубо, прости, – сказал он. – Не твоя вина, что меня не известили.
Быстро оглядев зал, он, кажется, нашел кого-то, окликнул, и к нам направился мужчина небольшого роста, с застывшим на лице озабоченным выражением. Мажордом, подумал я, припомнив, что именно он распоряжался подачей еды и вина. На вопрос о письме он только пожал плечами.
– Если он и получил его до своего отъезда, то мне не показывал. И не упоминал, что паренек должен приехать. Вы же знаете, каков он – никогда ничего мне не рассказывает.
“Он никогда ничего не рассказывает”. “Он” – это Феанаро, князь нолдор, королевский сын. Я смог только моргнуть. Но тон у мажордома был ласковый, а вздох и улыбка, которой они обменялись с моим кузеном, были подобны тем, какими обменивается родители, умиляясь причудам ребенка.
– А, вот вы где, Финдекано, – раздалось рядом, и Серондо едва не налетел на меня. Он сильно запыхался, и я даже не разобрал слов, с которыми он обратился к Майтимо, кланяясь ему, впрочем, они с ним явно были знакомы раньше. Я, должно быть, продолжал таращиться, поскольку Серондо быстро пояснил, что они встречались в Тирионе, но все равно оставалось странным, почему он не рассказывал мне об этом раньше.
– Вы ведь не ужинали, не так ли? – спросил Майтимо, и мы ответили, что нет; и мажордом принес салфетки и душистую воду для мытья рук в медном тазу, а после мы уселись за один из столов, счастливые, что можно наконец вытянуть ноги.
Перед нами поставили миски, полные жаркого, тарелки с сыром и с маленькими круглыми лепешками, наши кубки наполнили вином, и принесли еще разнообразных салатов и блюдо с яблоками в меду. Неплохо, подумал я. Если я и буду обречен в своем изгнании на муки, это не будут муки голода.
Пока мы ели, я продолжал следить за кузеном, что было не так легко, как может показаться: он словно бы был повсюду одновременно, а всякий раз, как я опускал взгляд в свою тарелку, Майтимо растворялся в толпе, возникая совершенно в другом конце зала, а потом исчез совсем, но вскоре явился, ведя за собой Андамайтэ. Мой конюх уселся рядом и с непринужденностью того, кто чувствует себя как дома, принялся между ложками жаркого излагать новости. Феанаро, как мы уже слышали, не было: он отправился в путешествие куда-то в западные земли, никто не знал с уверенностью ни куда именно, ни когда он должен вернуться. Двое братьев Майтимо были на охоте, а леди Нерданэль, моя тетка, сегодня пожелала ужинать в своих покоях.
Час подошел к концу, и Смешение Света расцвело в полную силу, и я снова услышал, как Майтимо произносит древние слова приветствия, и после этого народ начал расходиться. Посуду убрали, свернули грязные скатерти, принялись двигать столы и лавки. Большинству из тех, кто покидал зал, требовалось пройти к выходу мимо нашего стола, и тут я начал понимать, что Майтимо был далеко не единственным, кто странно одет. Женщины, казалось, разучились убирать волосы, хотя иногда все же вплетали в косы цветы, а некоторые и вовсе забыли, как женщинам следует одеваться, и причудливо мешали мужские и женские вещи. С мужчинами же дело обстояло, в целом, еще хуже, потому как большинство из них пришли прямо в рабочей одежде, с волосами, повязанными платком, хотя я все-таки приметил нескольких, одетых вполне достойно, и среди них мажордом, в тонкой шерстяной мантии которого даже моя мать не нашла бы изъяна.
К нам наконец вернулся Майтимо.
– Теперь, – заявил он, усаживаясь верхом на скамью и с трудом подавив зевок, – мы найдем комнаты для вас троих, и вы сможете отдохнуть с дороги.
Наши глаза встретились, и меня посетило редкое озарение: если кто здесь и нуждается в отдыхе, подумал я, то это ты, ведь ты валишься с ног от усталости, но скорее согласишься пройтись по горящим угольям, чем поддашься ей.
Я мог бы предугадать, что не может все пройти настолько гладко. И в самом деле, Серондо откашлялся с тем самым видом, с которым он обычно сообщал плохие новости.
– Есть еще одно дело, мой лорд Нельяфинвэ, и я боюсь, что дело это весьма деликатное…
– Продолжай, – сказал Майтимо, и брови его чуть сдвинулись.
Я был озадачен. “Нельяфинвэ”? В памяти что-то шевельнулось, погребенное где-то очень глубоко, но сейчас меня гораздо больше интересовало “деликатное дело”, о котором собирался сообщить Серондо.
– Суть вот в чем: мой лорд Нолофинвэ предпочел бы, чтобы его сыну выделили самое простое жилье, как у слуг, и не предоставляли никаких привелегий. Если же он станет причиной любых… э-э-м-м, неприятностей, лорд просит вас о них ему сообщать. – Серондо замолчал. Щеки его горели.
Что ж, отец выбрал хороший способ донести до всех условия моего изгнания. Серондо я не винил, он передал послание, не более того, но весь гнев и боль моего унижения, сопровождавшие меня с начала нашего путешествия, навалились с новой силой. Чувствуя на себя взгляд кузена, я сделал все возможное, чтобы изобразить безразличие. Какая разница теперь? Меня объявили избалованным смутьяном. Он, без сомнения, будет относиться ко мне соответственно.
Но Майтимо все молчал, подперев голову рукой, и выстукивал что-то на столешнице своими длинными пальцами. Мне стало неловко под его пристальным взглядом.
– Я полагаю, государь мой, – сказал он наконец, – что мой дядя будет рад узнать, что я не имею намерения предоставлять его сыну роскошные покои. Видишь ли, – прибавил он и неожиданно улыбнулся, – у нас их нет. Лишь в комнатах моего отца можно найти какую-то претензию на красоту и удобство, а у меня и у братьев нет ни вкуса к роскоши, ни времени, чтобы обустроить свое жилье подобным образом. Не могу сказать, чтобы в этом доме совсем уж никто не жил роскошно – на ум приходят спальни слуг, я должен побеседовать с ними! – но, полагаю, сын Нолофинвэ смог бы противостоять такому искушению. Если бы, увы, спальни слуг не были бы заполнены до предела. Что же до того, что Финдекано будет устраивать мне неприятности, то, поскольку до сей поры никто не смог сравниться в этом с моими братьями, ему придется очень постараться, чтобы я хотя бы заметил его усилия. Но, если замечу, то сообщу – да, сообщу непременно.
Серондо поспешил согласиться со всем и был явно счастлив, что щекотливый вопрос разрешился так быстро. Вероятно, его не сильно заботило и то, продолжат ли здесь следовать этим правилам когда он отбудет обратно в Тирион; в конце концов, я чувствовал, что учитель мой меня любит, и знал, что в прошлом он далеко не во всем был согласен с моим отцом. Еще я вдруг заметил, насколько несчастным он выглядит, и в первый раз подумал, что, быть может, он будет скучать по мне, а я несомненно буду скучать по нему.
Майтимо потребовалось два удара сердца и одно мгновение, чтобы понять, что именно продолжает печалить Серондо. Он заговорил снова, очень тихо, и на этот раз был совершенно серьезен:
– Не нужно беспокоиться за мальчика, здесь отнесутся к нему так, как приняли бы сына нашего дома. Тебя я приглашаю остаться с ним, но, государь мой, если тебе необходимо вернуться ко двору короля, смею надеяться, что ты сможешь навещать его так часто, как только пожелаешь.
Серондо просветлел лицом и поблагодарил, хотя должен был понимать, что вряд ли именно это имел в виду Нолофинвэ, отправляя сюда своего сына. Потом они с Андамайтэ ушли вместе с мажордомом, и мы с Майтимо остались вдвоем. Он встал, потянулся и глянул на меня сверху вниз. Одна рыжая прядь выбилась из прически и упала ему на лоб, он сонно смахнул ее небрежным движением.
– А теперь нам нужно найти комнату для тебя, – сказал он, и улыбка сверкнула снова, все такая же теплая. – Пойдем, сын Нолофинвэ?
Я кивнул и вскочил на ноги, едва не перевернув скамью. За тобой – хоть до самых берегов Внешнего моря, подумал я. И дальше, если ты захочешь, сын Феанаро.