Chapter Text
2 ноября 1821 года.
Вероятно, брать в долг у семьи с острова Сицилия, знаменитого резкими нравами своих жителей, — плохая идея, признаю. С другой стороны, разве был у меня выбор? И разве мог я предсказать череду неудач, приведшую меня к необходимости угона собственного корабля с одного из дальних доков порта Сиракуз? Зовут ли меня Кассандрой?
Перечитываю и сам понимаю, насколько глупы мои шутки, но нервное напряжение не стремится меня отпускать. Несколько часов назад я в срочном порядке окунал своего старпома в ледяную воду, а сейчас мы (я, старпом и большая часть моей команды, кроме самых откровенных пьянчуг, которых давно пора было выгнать) уже находимся ближе к Таормине, чем к Катании. И меня радует, что за нами нет никакой погони.
Солнце опускается за горизонт и скоро свалится в воду. Корабль медленно окутывает туман. Надеюсь, за ночь курс не собьется и уже к завтрашнему вечеру мы будем глубоко в Тирренском море.
3 ноября 1821 года.
Ночь прошла беспокойно. Я слышал нервные шаги ночного дозорного, высматривающего во тьме огни и силуэты нагоняющих нас кораблей. Несколько раз я поднимался на палубу, встревоженный гулким стуком сапог по дереву, но в густеющем ночном тумане невозможно было разглядеть даже самую яркую звезду.
Рассвет принес немного спокойствия (нас так и не догнали), протрезвевшую команду (вытошнили все во время ночной качки), густой белый туман и сломанный компас рулевого.
Иначе я просто не могу объяснить, почему компасная стрелка неспешно крутилась против часовой и не желала находить север. Секстант тоже был бесполезен, потому что в окружающем густом тумане не было видно ни горизонта, ни солнца, которое должно было подняться около получаса назад. Мы медленно дрейфовали, но куда именно — определить невозможно.
Мне пришлось отшутиться, что команда все еще не протрезвела, раз в обычном тумане им чудится зловещее предзнаменование из-за сломанного компаса. Но все это чушь: подобное природное явление может продлиться несколько дней. А пока не будет ветра, течение медленно отнесет нас в Тирренское море.
Лишь бы не наткнуться на скалы.
4 ноября 1821 года.
Прошлая ночь принесла команде новые переживания. Туман становился все гуще, а зрение становилось все бесполезнее. Из-за этого люди начали слышать… всякое. Звуки. Вой на грани слышимости, словно кто-то кричал из-под воды. Визг металла и стекла. Скрип дерева.
Почему матросов пугал скрип дерева? Корабль жил своей привычной жизнью, и его мерное дыхание, которое можно было услышать, прислушиваясь, пока лежишь в своей каюте, было единственным привычным звуком в окружающей тишине. Пугающей тишине, в которой не слышно ни шума ветра, ни голосов чаек.
А вечером, пока с кормы наблюдал за командой, я услышал вой. Еле различимый звук проникал сквозь кожу и заставлял мое сердце сжиматься, словно я слышал, как умирает любовь всей моей жизни, но не мог ей помочь.
Как хорошо, что моей единственной любовью было море.
5 ноября 1821 года.
Прошедшая ночь была безумной. Я спал несколько жалких часов, постоянно просыпаясь от странных звуков, доносившихся из-за борта. Звукам вторили сновидения: размытые неоформленные образы, такие же белые и густые. Сновидения окутывали меня, словно старые скисшие сливки. Образы и фигуры складывались из завитков тумана, но ни один из них не получалось распознать. Только прикосновение к коже, только горячее дыхание, только женский шепот в ушах.
День оказался не менее безумным, чем ночь. Один из матросов — Пикколо, самый молодой из нас, ему еще семнадцати не исполнилось, когда он попал в команду, — пропал. Испарился. Мы потратили несколько часов после рассвета, пока солнце не встало над кораблем. Оно было еле различимо в белой мути. Не удивительно, что, несмотря на небольшой размер Санты Паулины, мы не смогли найти Пикколо.
Матросы начали шептаться по углам, собираться на кухне и рассказывать страшные истории про мертвые моря, в которых никогда не поднимался ветер, а монстры жрали недвижимые корабли.
Наш парус не поднимался уже четыре дня.
Я верю, что с завтрашним рассветом туман рассеется.
6 ноября 1821 года.
На пятый день нашего неспешного дрейфа сквозь непроглядную пелену тумана, команда начала сходить с ума. Начали звучать разговоры о необходимости спасаться. Берти, наш самый зоркий дозорный, со вчерашнего дня рассказывает истории о семиглавом чудовище с семью парами горящих голубых глаз, поглотившем Пикколо после его пропажи. Он долго молол чушь про мерцающие огни то тут, то там, пока я не отправил его в трюм отсыпаться.
В этом проклятом тумане все равно ни черта не видно.
Старпом ходит мрачнее тучи, все еще пытаясь найти пропавшего матроса по корабельным углам. Только все мы знаем, что Пикколо не найти. Даже если его не проглотило описываемое Берти чудовище, то он давно свалился за борт. Санта Паулина не настолько велика, чтобы десяток бравых парней не мог найти одного матроса.
Я ничем не мог им помочь. Голова все еще полнится образами, вновь преследовавшими меня во сне. Я пытался ухватить их, пытался воссоздать, как только проснулся, но они ускользали от меня все дальше. Я точно знаю, что видел что-то, но не могу восстановить это в своей памяти.
Я не знаю, что принесет следующая ночь, но внутри меня бьется предвкушение и невыразимый ужас.
7 ноября 1821 года.
Туман не рассеялся.
Я проснулся с рассветом — предполагаемым рассветом, обозначавшимся лишь часами (и я не уверен, что они не сломались следом за компасом), — от громкого крика, доносившегося из корабельного трюма. Я не хотел вылезать из кровати, словно белая пелена все еще держала меня, но повторяющийся крик был полон боли и ужаса, а я капитан, и я должен разобраться, какого черта происходит на моем корабле.
«Оно ест меня изнутри!» — так кричал Абате, рулевой, пока тяжелой поступью поднимался на палубу, оставляя после себя кровавые следы, которые сразу скрывались под туманом, уже пробравшимся внутрь корабля. Абате кричал и умолял вытащить «это» из него, но стоило ему сделать несколько шагов по палубе, как его скрыл туман. Мы не видели, как рулевой упал в воду, только слышали плеск за бортом. И я готов поклясться, что слышал лязг зубов.
К вечеру мы почти отмыли кровавые следы, но запах остался. Плотный, как сам туман, запах гнили и испорченного металла. Надеюсь, этой ночью я смогу уснуть.
8 ноября 1821 года.
Разговоры о необходимости спасаться звучат все громче, но я не обращаю на них внимание. Я не выхожу лишний раз из своей каюты. Я думаю. Я так много не думал с тех пор, как пытался вычислить, ставить на красное или на черное. Не сказать, что тот опыт был удачным, ведь в итоге мне пришлось угонять собственный корабль…
Я думаю, потому что вспомнил свои сны. И во сне ко мне приходила Она. Она пела песни на незнакомом языке и шептала мне что-то нежно-нежно. Она прижимала ко мне призрачные туманные руки, и мне не чем было дышать. Она гладила мои волосы. Она призывала, и я шел. Я шел за ней все дальше и дальше, я брел, я полз.
Она звала, и я был готов сделать все ради нее.
Она обещала. Она просила поддаться. Она умоляла. Я не понимал, что она хотела. Все эти дни я видел ее, но не понимал. Этой ночью я понял.
Отдайся, поддайся. Иди за мной. Шагни в туман.
Ее голос звучал сладчайшей сказкой. Я знал, что не имею права ей поддаваться. Я поддамся — и все умрут. Но я шептал ей «да», пока спал, и кричал «нет», когда проснулся.
Разговоры ходили по кораблю, но я не замечал. Я слышал только ее искушающие речи и пытался не выйти из каюты, чтобы не поддаться искушению шагнуть в туман.
9 ноября 1821 года.
Я оказался между Сциллой и Харибдой. Нет пути вперед, нет пути назад. Где-то в Мессинском проливе, который не может быть настолько огромным, но он есть. В том самом проливе, тысячелетиями считавшемся местом обитания двух древних монстров. Ждать ли мне по правому борту огромный водоворот или он будет слева; или место, в которое мы попали, уже не на земле?
Команда почти не появлялась на палубе. Туман — густой, желтоватый, вонючий — проникал сквозь щели в корпусе, окутывал корабль со всех сторон, и наверху невозможно было увидеть пальцы на собственной вытянутой руке. Многие делали повязки на нос.
Нам некуда бежать.
Мне кажется, что пропал Старпом. Мне кажется, что пропала половина моей команды. А вокруг все еще клубится туман. Туман, туман, туман. Все мои мысли о нем. О ней.
Она обещала прийти этой ночью.
10 ноября 1821 года.
В этом проклятом Богом тумане невозможно разглядеть другой конец палубы и снующих по нему матросов, но я с ужасающей уверенностью знаю, что видел за бортом ее силуэт. Тонкая фигура складывалась из призрачных завитков, клубилась внутри себя, переливалась. Я сделал шаг вперед, потом еще один, пока не врезался животом в край борта.
Я не знаю, связано ли мое видение с тем, что я опять видел ее во сне. Она приходила в капитанскую каюту, чуть более просторную, чем гостевая. Она садилась на край моей койки, и простынь не приминалась под ее весом. Она была бледна настолько, что светилась в темноте. Она была такой реальной. Она обещала.
Команды на корабле не было. Только тени. Я остался один.
11 ноября 1821 года.
Она вновь приходила ко мне во сне.
12 ноября 1821 года.
Сопротивляться ее мольбам не осталось никаких сил. Этой ночью она резвилась вокруг в одной тонкой ночной рубахе, облегающей ее тело, просвечивающей тело. Она была реальнее, чем все члены моей команды, которой больше не было. Она была реальнее меня самого.
Она снова пела мне песни и танцевала. Я танцевал вместе с ней. Она обещала мне наслаждение. Я делал то, что она просила. Я сбросил с себя оковы привычных нравственных правил и просто делал. Я разрывал чужие тела — она просила. Я пил остатки подбродившего вина — ей было весело. Я забрался по канатам на мачту — она умела летать.
Она всегда была рядом. Она клубилась вокруг: справа, слева, сверху, снизу и даже внутри. Она была внутри. Попадала в меня с каждым новым вдохом, проникала внутрь вонью разлагающихся трупов.
Я точно знаю, что не спал. Я больше не буду сопротивляться. Я поддамся. Я пойду за ней. В туман.