Work Text:
Никогда Баязид не понимал ее.
Мать грезила о дальних краях, о непостижимых вещах, о землях, где Баязид никогда не бывал и даже не собирался. Она пела на чужом, незнакомом языке, но даже не пыталась научить Баязида этим песням. А когда он спросил, отчего она не поет по-турецки, лишь покачала головой, улыбнулась — и сразу завела одну из тех развеселых песенок, что звучали на городских площадях. Где она ее только подслушала? Баязид рассмеялся в ответ и позабыл, что хотел узнать.
А потом отец уступил ее странному капризу и отпустил Баязида с Гасан-агой в Крым и дальше, в степь. И мать заламывала руки, как от нестерпимой боли, говорила сама с собой, осыпала Баязида деньгами и велела раздавать их всякому встречному. Никогда прежде Баязид не видел ее такой. Она шептала, что родилась где-то там… И Баязид вообразил землю, изобилием и красотой подобную райским садам — но увидел лишь изнуренных людей и выжженные поля.
Гасан-ага не отпускал его никуда, ходил везде сам, и шах-заде мог только смотреть издали да изумляться, как его мать, Хюррем, прекраснейшая из всех, могла вырасти в этом страшном краю. Та, что часто смеялась и пела, так внимательно слушала, всегда давала уместные советы и отдавала мудрые приказы, разве могла она родиться здесь, где Баязид не увидел радости и мудрости ни капли? Это казалось противоестественным. И тогда он решил, что, подарив матери жизнь, эта земля иссохла.
Султан больше склонялся к Селиму, ведь лицом и рыжей шевелюрой тот удался в Хюррем. И Баязид не мог упрекнуть отца за это. Иногда пытался представить, как бы все обернулось, родись он рыжим и веснушчатым, а не похожим на валиде Хафсу, которую толком даже не знал. Только мать однажды обмолвилась, что у бабки были такие же, как у него, тонкие, темные, будто иссушенные жаждой губы, и она так же стремилась на волю.
Баязид не понял тогда.
Сколько он помнил, именно мать рвалась на свободу, из дворцовых стен, сильнее прочих. Но он расспросил учителей о валиде, и те сказали — правда. Он знал, султан ненавидел и любил валиде Хафсу так, что даже о мертвой не мог говорить о ней спокойно. Любил как мать и ненавидел ту, что не любила Хюррем. Нелюбви к Хюррем султан не прощал никому.
И Баязид смирился, что отец всегда будет искать в нем черты ненавистной валиде, а не обожаемой жены. А мать любила его больше всех, непонятно отчего, но выделяла его среди детей, и он тянулся к этой любви как к солнцу, даже если никогда не понимал ее.
Он знал страх, терзавший душу матери за всех детей — кроме Михримах, которая не могла унаследовать престол.
Он знал — однажды отец сделает выбор.
Если бы султаном стал старший, сводный брат Мустафа, им всем — Селиму, Баязиду, Мехмеду — достался бы черный шнурок. И разве что калека Джихангир пережил бы их ненадолго, ведь питье, утолявшее его боль, так же надежно и медленно убивало. Но Баязида ждал черный шнурок даже от Селима. Быть предпоследним сыном султана — быть мертвым от самого дня рождения. Обожаемая Хюррем родила их одного за другим для такой судьбы.
Они сошлись в этом невольном поединке: Сулейман и Хюррем, Хюррем и закон Османов, и только одного сына победитель был готов уступить побежденной. Долгие годы отец и мать заслоняли весь горизонт. Остальные казались слабыми тенями в этом сиянии, а Баязид был только предпоследней тенью в ряду.
И в день, когда по приказу отца черный шнурок опустился ему на шею, когда рядом такими же душили его собственных маленьких сыновей, он наконец стал тем, кем давно обречен был стать — мертвецом. Отец выбрал рыжего Селима, снова выбрал Хюррем.
Но мать отомстит за него — она умрет сама.