Work Text:
а я одно видел:
вы — Джоконда,
которую надо украсть!
"Ты двадцать первого свободен?" — пишет ему Чанбин.
Сынмин мысленно прогоняет в голове свой график. Потом заглядывает в расписание, для надёжности. На двадцать первое декабря ничего, как и на двадцать второе. Что очень кстати, поскольку на уме у Чанбина наверняка что-то интересненькое.
"Да, — набирает он. — А что?"
"Ликс подогнал два вип-билета на свою выставку, сказал кого-нибудь пригласить. Погнали?"
Выставка! Сынмин миллион лет не был на выставках. На выставках сладостей так и вовсе никогда. Такую возможность, несомненно, пропустить нельзя.
"Я польщён, — отправляет он, пока Чанбин не передумал. Хотя это не в его духе. — Заедешь за мной?"
"Супер. Заеду, конечно, куда ты без меня"
"Опоздаешь — съем", — отправляет Сынмин, после чего блокирует телефон.
🍪🍪🍪
Чанбин, разумеется, опаздывает.
Но не беда. Зато есть время перепроверить собранное, положить в сумку забытый фотоаппарат, выпить чашечку кофе и намотать на шею любимый трёхметровый шарф. Когда наступает время выхода, Сынмина прямо-таки снедает предвкушение перед встречей с прекрасным.
И под прекрасным имеется в виду вовсе не Чанбин.
Выставка располагается в доме культуры, в одном из тех, где небольшие выставочные залы перетекают друг друга, а экспонаты то до неприличия бросаются в глаза, то забиваются в уединённые ниши подальше от глаз посетителей. Для вип-персон предусмотрены отдельные вход и гардероб, со швейцарами и словами "добро пожаловать" на половом коврике. Чанбин сдаёт свою огромную дутую куртку, а Сынмин — опасливо — пафосное дорогое пальто для оказий и зверского холода, как сегодня. Ботинки его в снегу.
Из афиши он узнал, что выставка называется "Застывший в глазури" (навевает жутковатые ассоциации с пойманными в смолу насекомыми, но тут уж не ему судить) и что представлены там будут преимущественно "мучные кондитерские изделия различных форм и размеров". Афиша не солгала: первый же зал полностью завладевает сынминовым вниманием. Вернее, всё начинается ещё на входе, где стоит плоская пряничная фигура создателя выставки, Ли Феликса Ёнбока, солнечно улыбающегося сахарными зубами и пригласительно указывающего левой рукой в зал.
А в самом зале, в самом его центре — городок из пряничных домиков. Он заснежен глазурью и сахарной пудрой, каждая маленькая лавочка, каждая шоколадная веточка покрыта снегом, а кое-где виднеются следы: собачьи, птичьи, человеческие.
Подобные миниатюры всегда Сынмину нравились, он бы часами только и делал, что каждую детальку разглядывал. "Город" — лаконично значится в названии.
— Смотри, — говорит вдруг Чанбин, тыкая куда-то в правый угол композиции, — ты.
В указанном месте сидит крохотная пряничная собака. Весело пихнув друга в плечо, Сынмин отходит в сторону, к расположенным вдоль стен экспонатам.
И там чудеса сплошные: птицы, звери, причудливые растения, карамельные короны и ребёнок с волшебными шариками из skittles и m&m’s, мозаичные панно из кусочков разного печенья и какие-то уж совершенно абстрактные фигуры. В общем, фотоаппарат без дела не болтается. Сынмин опускает его только один раз.
Он обошёл уже два зала; а в третьем, слепо замкнутом, находит его. У него шоколадные волосы, белая рубашка с полосатым свитером поверх и скулы из светлого печенья, а ещё добродушная, растерянная улыбка. Как живой.
Чувствуя смутное узнавание, Сынмин бросает взгляд на табличку. Он всегда читает названия экспонатов — зачастую это помогает лучше их понять.
"Чонин".
У печеневого юноши настоящее имя. В этом не было бы ничего необычного, если бы остальные фигуры на выставке не назывались просто и общо: "Феникс", "Дитя с воздушными шариками", "Корона". Ни у одного из пряничных людей (кроме стоящего на входе плоского Ли Феликса, автопортрета создателя выставки) нет имени. А у Чонина оно есть, и это снова дёргает в Сынмине неведомую ниточку.
Он снова смотрит на табличку, ниже имени, чтобы прочитать список ингредиентов. В картинных галереях его не заботят холст, масло, бумага и акрил, да и здесь он особенно на материалах не зацикливался. Просто у Чонина такие настоящие черты лица.
"Печенье по авторскому рецепту, тёмный шоколад, белый шоколад, тёмная шоколадная глазурь, белая шоколадная глазурь, сахарная глазурь с пищевым красителем "розовый" и ароматизатором "вишня"" — значится там.
Вот и всё, что Чонин являет собой.
Чанбин уже ушёл смотреть прочие экспонаты, но Сынмина что-то держит именно здесь. Ровная чёлка, наверное, из тёмного шоколада, "лакированные" ботинки тоже; штаны и торчащий воротник рубашки с расстёгнутой пуговицей из белого, а шоколадная глазурь двух цветов шахматной клеткой чередуется на жилете. Где вишнёвая?
Вишнёвой густо и ровно обведены губы, шальными мазками набросан румянец щёк. Наваждение, — Сынмин встряхивает головой. Не бывает таких губ у живых людей. Язык тяжелеет от прилившей к нему слюны.
Этой же слюной Сынмин чуть не давится, когда кто-то весело приветствует его из-за спины. Будто его поймали за неприличным занятием — а он просто рассматривает экспонат на выставке, зачем так дёргаться, ради всего святого.
— Нравится?
Обернувшись, он видит создателя экспозиции. Создателя Чонина. Тот улыбается хитрым изгибом век над веснушками, сложив подушечки пальцев перед собой; очень похож на того, что стоит при входе. Только объёмный.
— Да, — медленно отвечает Сынмин, возвращаясь взглядом к скульптуре. — Я совершенно очарован.
Ли Феликс склоняет голову.
— Мне очень приятно слышать это. Признание публики — высочайшее вознаграждение.
Последнее слово зажигает в голове Сынмина лампочку идеи. Не давая себе передумать, а кондитеру — уйти, он выпаливает:
— Сколько вы хотите за него?
Потому что в афише, кажется, было сказано, что все экспонаты можно купить и съесть (за договорную цену), и вип-персонам присваивается приоритетное право выбора.
— Приношу свои глубочайшие извинения, но "Чонин" не продаётся, — сообщает тот, сдвинув бровки домиком. — Любое другое творение станет вашим со скидкой 20%, если пожелаете.
— Нет, спасибо, — Сынмин качает головой. Его немного дёргает от формулировок "Чонин не продаётся" и "станет вашим", будто Ли Феликс какой-нибудь рабовладелец или сутенёр, чёрт знает, что из этого хуже. — Почему не продаётся именно он?
Арт-кондитер жуёт свои птичьи губки, коротко оглядывается по сторонам и шепчет Сынмину на ухо, как в кино:
— "Чонин" будет десертным блюдом на сегодняшнем банкете для вип-персон, так что вы всё-таки сможете его попробовать. Но пока что это секрет.
Так вот оно что. Это, наверное, должно утешить его, но он расстроен, что не сможет скушать всю печеневую статую кусочек за кусочком, растянув на дни и даже недели. Чонин должен был достаться ему. Целиком. Сынмин даже никогда сладкоежкой не был, господи, что с ним вообще такое.
— Спасибо, что сообщили, — слабо благодарит он. Ли Феликс снова улыбается своими искристыми веснушками.
— Пожалуйста.
И оставляет его наедине с Чонином. Сынмин запрещает себе долго на него смотреть, он и так торчал тут минут десять, не меньше — пересиливая себя, уходит воссоединяться с Чанбином. Тот наверняка уже потерял его.
Проходя мимо стены, он осматривает оставшиеся экспонаты, стараясь кое-как собрать рассеянное внимание. Они ему нравятся, но не цепляют взгляд. Не так, как Чонин. Фотоаппарат тихо ударяется о живот, пока Сынмин скользит вдоль стены выставочного зала.
— Здравствуйте! Будете так любезны уделить мне минуту вашего времени? — окликает кто-то.
Сынмину знакома эта формулировка. Неловко называть себя знаменитостью, но певец он точно небезызвестный, и журналисты временами опознают его в общественных местах. Будь Чанбин поблизости, мог бы отвлечь внимание — он, на удивление, любит поболтать с интервьюерами, и вцепляется в них едва ли не плотнее, чем они в Чанбина — но Сынмин ещё не успел до него доползти, так что разбираться придётся самостоятельно. Глубоко вдохнув, он оборачивается.
— Здравствуйте. Да, конечно.
— Господин Ким Сынмин, какая удача! — ярко улыбается журналист с надписью "Хан Джисон" и названием информационного ресурса на бейджике. Боже, у них у всех такие большие любопытные глаза? Хан Джисон протягивает к его лицу микрофон. — Скажите, пожалуйста, что вам больше всего понравилось на этой прекрасной выставке?
— Юноша в полный рост из печенья с шоколадом, — отвечает Сынмин. Мог бы и название сказать, но осторожничает. Знает он этих журналистов. Ляпнешь сдуру, что тебе на выставке больше всех Чонин понравился, а они отроют тут какого-нибудь живого Чонина, упаси бог, знаменитого, и напишут шокирующую статью о страстной любви и публичном признании. А потом и ему, и предполагаемому Чонину придётся все эти глупости разгребать. Спасибо, нет.
— Ооо, значит, "Чонин", — Хан Джисон одобрительно кивает. — Он выглядит очень живо, не правда ли?
— Да, — Сынмин не вполне понимает, к чему тот клонит, но пока придерживается честных ответов. Журналист заговорщически бегает взглядом туда сюда и говорит:
— Среди посетителей летает версия, что на самом деле это настоящий человек, превращённый в скульптуру из печенья.
Сынмин хмурится на него, как на идиота.
— Поэтому у него, единственного из экспонатов, человеческое имя, — продолжает Хан Джисон, будто не замечая этого взора. — И что "Застывший в глазури" в названии выставки — именно о нём. А вы как думаете?
— Я думаю, что это может стать занимательной городской легендой, — усмехается Сынмин. — Жил-был добрый и светлый юноша, невинный, как сахарная пудра, и коварный волшебник Ли Феликс Ёнбок… Чёрное сердце волшебника было полно завистью к Чонину, и он превратил его в печеневую скульптуру, чтобы подать его как десерт на своём пиру.
— Неужели у несчастного Чонина нет шанса на спасение? — Хан Джисон трагически прижимает руку ко рту. — Может, кто-нибудь расколдует его поцелуем?
— Кто знает, — пожимает плечами Сынмин. — Я не сказочник.
— Думаю, скай были бы рады услышать от вас песню с подобным сюжетом, — журналист легонько кланяется. — Спасибо, что уделили мне внимание — и приятного вечера!
Что ж, это было не так уж и плохо.
Но Сынмин снова находит себя возле статуи из печенья, принесённый туда собственными ногами не пойми как. Он смотрит на Чонина и понимает, что точно прежде видел это лицо. Узнавание, которое он почувствовал при первом взгляде, было не обманчивым. Даже имя кажется знакомым…
Чушь. Волшебников не существует. Злых в том числе. И люди не превращаются в печенье.
— А, Минни, всё ещё здесь? Ну ты и залип, — появляясь за спиной, хмыкает Чанбин. — Пойдём, ценитель искусства, нас на пирушку зовут.
Сынмин кивает, бросая на Чонина прощальный взгляд. Он, конечно, увидит его снова — уложенным на длинный банкетный стол, где каждый сможет отщипнуть от него кусочек.
Честно говоря, Сынмин за всю свою жизнь не был так близок к краже.
🍪🍪🍪
— Прошу приступить к закускам, дамы и господа! — Ли Феликс торжественно раскидывает руки в стороны. — Совсем скоро вам будут предложены основные блюда, а пока вы наслаждаетесь ими, мы нанесём финальные штрихи в торжественный десерт!
По залу волнами прокатываются аплодисменты, пока последние слова ёкают у Сынмина в сердце. Совсем скоро Чонина не станет. Увы, украсть его нельзя — Ли Феликс и без всякой полиции догадается, кто виновен. Но хотя бы взглянуть ещё разок…
Вдоль стены, незаметно от шумихи, катят что-то горизонтальное, накрытое сверху широким белым полотном. Как труп, — думает Сынмин. Он скользящим взглядом прослеживает траекторию каталки до двустворчатой белой двери с круглыми стеклянными вставками, после чего крупным глотком допивает своё шампанское, опуская бокал на стойку. Только второй за вечер, а он уже то ли в шутку, то ли всерьёз рассматривает идею прокрасться за эти белые двери и поцеловать огромный ком углеводов, чтобы проверить, не превратится ли тот, случаем, в человека. Кажется, ему хватит.
Я просто посмотрю на него ещё раз, — говорит себе Сынмин, лавируя между вип-персонами в зале. Если он привлечёт чьё-то внимание, его могут задержать и станет слишком поздно.
Никто не мешает. Он идёт сквозь толпу, как вода течёт сквозь сито: не слишком быстро, но уверенно — и проскальзывает за белые двери в считанные мгновения. Свет в этом помещении выключен, что хорошо. Лишнее внимание ни к чему. Всё, что нужно, просматривается благодаря свету праздничных гирлянд с улицы, поэтому Сынмин не зажигает даже фонарика на телефоне.
Полотно, покрывающее каталку, чуть светится снежной белизной. Сынмин аккуратно поднимает его и складывает на стул, обнажая прозрачную выпуклую крышку с двумя овальными отверстиями-ручками; крышка тускло бликует своей поверхностью, мешает рассмотреть, что под ней. Внимательно оценив вес, Сынмин убирает и её. Пластиковая.
Он не думает ни о чём, когда, наконец, безо всяких преград видит лицо Чонина. Видит не слишком хорошо: в комнате темно, несмотря на брызги мигающей гирлянды за окном — но это неважно. Он помнит каждую черту, каждую линию. Восприятие достраивает облик печеневого юноши в его голове.
Как просто было бы откусить сейчас его ушко.
Сынмин щёлкает себя по виску в попытках выбить из черепа глупые мысли. Безуспешно. Зато взгляд соскакивает на губы из вишнёвой глазури, и он даже не фанат вкуса вишни, ну сладкая и сладкая, в лучшем случае. Он и к мучному такого рода не особо тяготел. Возрастные изменения пищевых предпочтений?
Палец ложится на чонинову скулу. Она слегка влажная, будто печенье ещё не выпекали; а может, это палец у Сынмина влажный. Не разберёшь. В который раз за вечер приходится сглотнуть густую слюну.
Неясно, кто с кем прощается — он с самообладанием или самообладание с ним — но Сынмин склоняется над лицом прекрасной скульптуры и проводит языком по её губам. Сладкая вишня едва заметно колется на самом кончике, дразня рецепторы. Непреодолимо. Наверное, ему вообще не стоило сегодня пить.
Потому что, облизав губы (на этот раз свои собственные), он приникает к искусственным, чужим, и вязко целует — из необъяснимого желания, без какой-либо цели.
И резко отдёргивается, услышав хруст трескающегося печенья.
Глаза Чонина распахнуты в живом блеске, из приоткрытых губ с размазанной вишнёвой глазурью вырывается тёплое дыхание. Снова раздаётся треск, и на этот раз получается засечь его источник: чониновы пальцы. Тот старается сгибать их и разгибать. Не позволяя себе задуматься над происходящим, Сынмин хватает чужие руки и помогает очистить их от печеневого слоя, под которым оказывается заляпанная крошками кожа. Очистив кисти, Чонин садится на своей каталке, и они вдвоём принимаются за лицо.
— Тебе нужно бежать как можно скорее, — говорит Сынмин, проверяя чониновы волосы. На ощупь они мягкие, но шоколадом ещё пахнут — впрочем, не беда.
— Почему?
Какой приятный у него голос.
— Потому что Ли Феликс хотел скормить тебя своим гостям на десерт. Теперь, когда ты больше не печенье, ему не удастся это сделать — но он явно желает тебе зла. Опасно здесь оставаться.
— Я даже не знаю, где я, — слабо произносит Чонин. — Не бросайте меня.
— Не брошу, не брошу, — обещает Сынмин, прикидывая расстояние до гардероба. Нужно выбраться отсюда, но на улице снег и мороз, а на Чонине рубашка и жилет, в которых на улицу можно в минимум +14° выйти. — У тебя есть верхняя одежда? — спрашивает он на пробу.
— Есть, — тот кивает. — В гардеробе.
— Пойдём в гардероб, и побыстрее, — Сынмин отходит от каталки, позволяя Чонину встать ногами на пол. — Я тебя прикрою.
Через круглое окошко двери Ли Феликс не просматривается. Приоткрыв створку, беглецы выскальзывают из тёмного помещения и быстрым шагом направляются к выходу. Руки дрожат от бегущего по сосудам адреналина, пусть за ними никто не гонится, никто не пытается остановить. До гардероба они добираются совершенно беспрепятственно, одеваются наскоро — Чонин помогает застегнуть пуговицы пальто, отодвинув сынминовы пляшущие пальцы. В этот момент Сынмин замечает, что у бывшей спящей красавицы нет ни шапки, ни шарфа.
— Где твой шарф? — сощурившись, спрашивает он, а тот только отводит глаза. На его шею Сынмин набрасывает свой — и это ощущается до странного по-собственнически, но он об этом не думает — и оборачивает один раз, после чего подступает ближе и укутывает свою шею свободным концом. Варежки у Чонина есть, и на том спасибо; а насчёт шапки у Сынмина имеется одна идея.
Из дома культуры они вылетают, как пробка из бутылки шампанского, и несутся куда-то по улице, вдыхая обжигающий мороз, подальше от шумихи и злых волшебников. Снег под ногами хитрый, скользкий, заставляет их терять равновесие и ловить друг друга. Родители мимо тянут детей на салазках, но вообще на улице немного народу: ещё только подкрадывается рождество. Да и толпы высыпают обычно позже — после семи-восьми, когда заканчивается рабочий день, а сейчас шесть только, хоть и темно, как ночью. Вторник!
Сынмин тянет Чонина на более оживлённую пешеходную улицу, с очищенной дорогой и праздничным освещением.
— Чего-нибудь горяченького? — спрашивает он.
— Не откажусь.
В уличном ларьке, деревянном и украшенном искусственными еловыми веточками, Сынмин покупает им обоим безалкогольный глинтвейн — потому что у Чонина нет паспорта, а ему уже хватит — и они садятся на припорошённую снегом холодную лавочку. Напиток обжигает, пить его они пока не решаются.
— Посиди здесь, я скоро, — говорит Сынмин, накидывая на шею Чонина свою петлю шарфа. — И стаканчик мой подержи.
Тот кивает. Через несколько минут он возвращается с шапочкой Санта Клауса за пазухой и торжественно презентует Чонину. Она тоньше, чем простая чёрная шапка Сынмина, но выглядит празднично и, наверное, способна сохранять тепло. Лучше, чем ничего, в любом случае.
Сынмин надевает шапку на чонинову макушку, аккуратно отодвигая чёлку с глаз, и наматывает обратно свою половину шарфа.
— Теперь ты похож на рождественского эльфа, — говорит он, получив обратно свой глинтвейн. Тот остыл чуть сильнее, чем хотелось бы, зато уютный вид Чонина согревает…
— Ага, не хватает только омелы над головой.
— Да мы и без неё неплохо справлялись, — Сынмин рассеянно прихлёбывает свой напиток. "Рождественский эльф" дёргается, проливая остатки своего глинтвейна на снег. Хорошо, что не на себя. — Прости, я пошутил, наверное, не очень удачно. Хочешь мой? — и протягивает стаканчик.
У Чонина красные от мороза очаровательные щёки.
— Ничего страшного, я от неожиданности, — он берёт напиток обоими руками. — А что, ты бы поцеловал меня ещё раз?
Сынмин возносит хвалу богам, что давиться ему больше нечем.
— Нет. Я не могу быть уверен, что ты совершеннолетний.
— А раньше тебе это не мешало, — тот делает глоток.
— Раньше я не знал, что ты живой человек.
— То есть целоваться со статуями для тебя в порядке вещей? — Чонин весело поднимает брови. Из горла Сынмина выплёскивается непрошеный звук фрустрации, пока он прячет лицо в ладонях.
— Нет, — восстановив речь, криво ухмыляется он. — Ты у меня единственный.
Тут Чонин чуть снова не переворачивает стаканчик, но Сынмин резво его перехватывает, прямо поверх чужой варежки. Скользнув взглядом по загнутому наружу пластиковому краю, думает: наверное, его губы больше не вишнёвые. Но не менее сладкие, — решает мгновение спустя. И говорит, сощурившись:
— Расскажи лучше о себе.
Они поднимаются со скамейки, идут дальше по сверкающей улице, и Чонин рассказывает. Он рассказывает, как они с Ли Феликсом ходили в одну школу, как тот пошёл на курсы повара-кондитера, а Чонин — в актёрский. В театре он не играет, больше снимается в разных проектах: сериалах, рекламе и всём таком прочем. Любит петь, танцевать.
— Так вот почему твоё лицо показалось мне знакомым, — замечает Сынмин задумчиво.
— Правда?
— Правда. Как насчёт покататься?
Справа от них каток, вьющийся дорожками и подсвеченный снизу прямо из-подо льда. Из динамиков доносится классическая музыка… или нет, нет, — думает Сынмин, это вальс из четвёртой части Гарри Поттера. Чонин качает головой.
— Не умею. Да и за сегодня я как-то устал. Давай лучше по той горке съедем, — взмахивает варежкой в сторону заснеженной земляной насыпи. Дети уж облюбовали это место за декабрь, и склон превратился в ровный ледяной скат со следами больших и малых ботинок по обоим краям.
— Прямо на жопе? — интересуется Сынмин, тут же прикусывая язык. Вау, как культурно.
— Да, — Чонин хихикает. — Но если тебе жаль пальто, я пойму.
Сынмину жаль пальто. Если бы Чанбин пригласил его протирать жопу на льду, он бы послал его на… на горки. Кататься там в одиночестве и не предлагать друзьям подобную чушь.
Сынмин берёт Чонина за руку и направляется хоронить пальто.
Приходится съезжать в обнимку, потому что их шеи всё ещё связаны шарфом — они ухитряются не свалиться с первого же раза в снег, и Чонин тянет его наверх за рукав, скатиться ещё. Где-то на шестом подходе они всё-таки падают в сугроб, вернее, Чонин падает и у него от скорости слетает шапка, а Сынмин приземляется сверху. Перчатки, которыми он упирается в снег по бокам от забавно растрёпанной чужой головы, за время катания промокли почти насквозь и теперь получают летальную дозу талой жидкости.
— Знаешь, что общего у холода и моей гитары? — спрашивает он у Чонина.
— Что? — тот заинтересованно приподнимает брови. Сейчас, когда его чёлка не лежит идеально ровными шоколадными плашечками, а клубится во все стороны, как скользящий по океанскому дну осьминог, его брови хорошо видны. И Сынмин заключает, что их обладатель забавно ими дёргает.
— Они пытаются оставить меня без пальцев, — и Чонин хихикает, закрывая глазки и показывая ямочки на щеках. — Пойдём-ка в тепло, пока у тебя не отвалился нос. Я по его цвету вижу, как ты мёрзнешь.
— Ммм, а знаешь, что общего у холода и тебя?
— Мы пытаемся откусить части твоего лица??? — Сынмин видит, что тот вслепую пытается нашарить шапку, и тянется за ней сам, чтобы подать. — Я хотел откусить твоё ухо, когда ты был печеньем, но сейчас, как ни странно, хочу ещё больше.
— Я не совсем об этом, — они наконец принимают более-менее вертикальное положение и встают, отряхиваясь от снега. — И если бы ты попытался так сделать, всё пошло бы против плана…
— Какого плана? — дрожь от холода поднимается в Сынмине вместе с любопытством.
— Давай в тепло, я по дороге расскажу, — Чонин отвечает уклончиво. — Твои перчатки совсем мокрые… снимай, толку в них больше нет. Надень вот эту на правую, — он протягивает свою варежку, — по размеру должна подойти, а левую руку давай мне.
После этого Чонин зачем-то залезает рукой в карман его пальто, не удовлетворяется и сплетает в замок их кисти — его левую и свою правую. Сынмин тогда только понимает, насколько обледенели его непослушные пальцы. Сцепленные руки Чонин опускает в правый карман своей куртки — там не слишком тепло, зато просторно и мягко — и вдвоём они идут в сторону разшалившейся улицы, к которой постепенно стекается народ.
— Думаешь, ты правда расколдовал меня? — спрашивает бывший печеневый юноша. Издёвки в его голосе нет, что можно назвать удивительным. Сынмин качает головой.
— Я не верю в сказки. Всему есть рациональное объяснение.
— Что ж, я готов дать объяснение, но не обещаю, что оно будет рациональным, — хихикает Чонин. — Только безумный гений мог бы придумать такое.
— Кто? — Сынмин позабавленно поворачивается к нему.
— Ликс, — тот улыбается. — Я не соврал, мы друзья. Это — и предположение, что моё лицо как актёра может иметь на выставке успех — и сподвигло его сделать именно меня моделью для его печеневой скульптуры в полный рост.
— Пока что звучит не очень безумно, — замечает Сынмин.
— Да, но я ещё не добрался до самого интересного, — зато тут они добираются до кафе, к которому шли, и стряхивают снег с ботинок на насквозь промокший входной ковёр. — Так вот, именно эта скульптура и выставлялась в зале. Меня там вообще не было. Вернее, я там был, но отдельно от неё. А ты, как увидел, вообще от неё не отлипал, — Чонин издаёт смешок, пока они усаживаются на диванчики друг напротив друга. — Ну, Ликс сказал мне так.
— Он прав, — ничего не попишешь. Сынмин не из тех, кто отрицает очевидное.
— И вот тут начинается безумная и одновременно очень неловкая для меня часть, — Чонин отводит глаза, пряча их под приглаженную шоколадную чёлку. — Дело в том, что я Ликсу все уши про тебя прожужжал.
— Боже, только не говори, что ты скай, — трусливая часть Сынмина советует ему спрятаться под стол. Он любит встречи с фанатами, но не тогда, когда эти встречи похожи на свидания. Он весь вечер бегает от мысли, что это и есть свидание, но, видимо, недостаточно быстро.
Чонин закатывает глаза.
— Оу, Сынмини, прости, что у меня есть вкус, — тот невольно хихикает. — Но, если тебя это утешит, мы не так уж и далеки друг от друга в иерархии шоу-бизнеса. У меня одно время была мечта сняться в твоём клипе, но мой менеджер раскрошил её под подошвой своего ботинка, сказав, что я недостаточно опытен для работы с такой крупной фигурой, как ты.
Сынмин делает вид, что разблокировал телефон, и подносит динамик ко рту.
— Окей, гугл, как уволить человека, который работает не на тебя?
Этим он зарабатывает несколько секунд прекрасного, чистого смеха Чонина. Ярко улыбаясь, тот качает головой.
— Всё в порядке. Это было год или полтора назад, я понимаю, почему он сказал так. И не заговаривал об этом с тех пор.
— Я обязательно приглашу тебя поучаствовать в моём следующем камбэке, когда запланирую съёмки клипа, — обещает Сынмин. — Ты говорил, что любишь петь. Запишем фит?
— Это честь, — Чонин улыбается неловко, пряча глаза, а потом вскидывает их снова. — Так вот, я прожужжал о тебе Ликсу все уши. И он, увидев, как ты смотришь на моё сладкое воплощение, задумал план. План этот заключался в том, что он понажимает на кнопочки — я не знаю подробностей — и ты придёшь расколдовывать статую поцелуем, решив, что меня обратили в печенье.
— Звучит, как совершеннейшая чушь, — заявляет Сынмин. — Поверить не могу, что я правда это сделал.
Чонин кивает.
— Тем нелепее, что Ликс начал всю эту небылицу словами: "Не хотел бы ты получить поцелуй героя своих сахарных снов?" — Сынмин, не удержавшись, принимается смеяться после этих слов, но после следующих: — Он обожает свои кондитерские каламбуры! — принимается хохотать и того пуще.
— И как, — отсмеявшись, спрашивает он пытливо, — ты ответил "да"?
— Ликс не стал ждать ответа на вопрос и сразу приступил к изложению сути, — Чонин, может, и лукавит, но его не подловишь. — Изначально блюдом-десертом должен был стать "Город", но в последний момент Феликс изменил планы, чтобы ты не смог купить скульптуру, а был вынужден увести её из-под носа гостей. Когда он объявил о "финальных штрихах в торжественный десерт" — это был сигнал специально для тебя, чтобы ты понял, что время на исходе. Что же ещё… да! В комнате за белыми дверьми отрубили электричество, чтобы ты смог включить большой свет — иначе ты бы увидел, что там две каталки. На одной их них, стоящей в тени, была скульптура, а на другой — я.
— Вау, — выдыхает Сынмин. — Но свет я бы не стал включать. Боялся привлечь внимание.
Чонин усмехается.
— Да, ты почти такой же продуманный, как Ликс. На моём лице и руках был не слишком толстый слой печенья, только губы были щедро смазаны вишнёвой глазурью…
— Я заметил, — не выдержав, перебивает Сынмин.
— …которую я чуть не съел, пока ждал. Что, понравилось? — Чонин хмыкает и, не получив ответа, продолжает: — Таким образом была создана иллюзия превращения. Ещё одна причина, почему свет необходимо было отрубить… при нём обман был бы слишком очевиден.
— Эта часть исполнена мастерски, — произносит Сынмин задумчиво. — Меня занимает психологический аспект. Как Феликс заставил меня думать в нужном ему направлении? Вот что правда изумительно.
— Он безумный гений, — Чонин пожимает плечами. — По-твоему, много людей становятся знаменитостями, будучи кондитерами? Уже само это звучит достаточно дико.
Сынмин хихикает.
— Да, ты прав.., — и снова задумывается. — Имя "Хан Джисон" тебе о чём-нибудь говорит?
— О да, это Ликса большой приятель. Журналист, кажется. Они не разлей вода.
Сынмин щёлкает пальцами.
— Вот они, кнопочки, — и пододвигается ближе к Чонину через стол. Тот пододвигается в ответ. — Сперва реверсивная психология: "ты хочешь купить печеньку, я не продам, ты будешь хотеть сильнее". Потом он подослал ко мне приятеля-журналиста, и тот уже навешал мне на уши лапшу о легенде, якобы летавшей среди посетителей выставки — на самом деле, конечно, легенды не было, Феликс придумал её сам, чтобы вложить в мою голову нужные ему мысли. Остальное было делом шампанского и моего восприимчивого творческого ума. Блестяще, — Сынмин откидывается обратно на спинку дивана, пока Чонин тихонько аплодирует разомлевшими от тепла ладошками. — А запасной план у вас был? На случай, если бы я так ничего и не предпринял.
— Тогда Ликс отколупал бы печенье с моего лица сам и представил бы нас друг другу во время банкета, как это происходит у нормальных людей, — Чонин, смущённо улыбаясь, пожимает плечами. — Я даже немного надеялся на этот исход, пока ты не…
Он сжимает руки в кулаки и закрывает рот так резко, что клацают зубы.
— Пока я не?.. — улыбаясь, Сынмин снова облокачивается на стол и склоняет голову набок. Тот, поджав когда-то вишнёвые губы и избегая смотреть в глаза, упрямо молчит.
— У тебя телефон звонит, — говорит тот вдруг. И верно — на безмолвствующем экране звонок от Чанбина. Сынмин не любит, когда его беспокоят в редкое нерабочее время, поэтому ставит телефон на беззвучный.
— Не думай, что ты так просто от меня отделаешься, — заявляет Сынмин и берёт трубку. — Да, привет.
— Ты куда пропал? У нас тут уже десерты скоро начнутся. Я когда у Ликса спросил, не видел ли он тебя, он на меня так посмотрел загадочно, будто у него тайные знания какие-то. Не знаю, в общем, где ты, но пропускать сладкое на этом банкете — грех. Подгребай скорее.
— Ага, Бинни, спасибо, что сообщил. Скоро буду. Потом тебе всё расскажу. До встречи.
— Пока.
Сынмин откладывает телефон.
— Пешком, я думаю, около получаса, — он вопросительно смотрит на Чонина. — Если ты хочешь туда, я вызову такси. Хотя сомневаюсь, что твой печеневый двойник слаще тебя настоящего.
— Да хорош уже, — Чонин проводит рукой по лицу, которое всё красное, только уже не от мороза. — И я голоден, так что поехали.
— Поехали.
На банкете оказывается, что им оставили немного основных блюд, чтоб поели нормально, и что вип-гостям всё же решили скормить "Город", а не "Чонина". Последнего Ликс в шутку обещает им в качестве свадебного подарка; хотя шутка это или нет — одному Ликсу известно.
конец.