Work Text:
Му Цин дремал, опершись неловко плечом на пышущую жаром скалу. Ещё только мгновение назад он раздражённо шипел за спиной окруженного сияющими серебром бабочками Се Ляня и не подавал виду, что едва держится на покалеченных ногах. Сидел Му Цин очевидно неудобно, скрестив ноги в подобие позы лотоса и устроив поверх коленей израненные в кровь ладони с растопыренными пальцами. Казалось, будто сон сморил Му Цина прямо во время медитации, как бывало порой у Фэн Синя в пору обучения в монастыре.
Обгоревшие в лаве волосы теперь едва доставали Му Цину до плеч, неровные, выбившиеся из когда-то аккуратной прически пряди спадали ему на лицо, занавешивая собою тревожно подрагивающие смежённые веки. Будь Му Цин простым смертным, жаром и пламенем ему бы, висящему над пропастью, слизало его шевелюру до самого скальпа. Не будь Му Цин настолько обессилен проклятой кангой и затяжным боем, напуганный мощью божества огонь и не посмел бы его коснуться.
Пристроив свой лук к покинутой возлюбленным хозяином сабле, Фэн Синь опустился наземь и поморщился. В груди, куда сразили его стрелы, болезненно тянуло и зудело, но уже не кровоточило: раны затягивались одна за другой, уступая его божественной силе и воле. Уже завтра от них не останется и следа. Внизу под мостом, где всё ещё бесновались неупокоенные души, что-то с грохотом снова обвалилось в огненную реку, раздался гул голосов, в раскалённый воздух поднялся сноп искр. Но Му Цин не проснулся, лишь уголок рта его нервно дрогнул, и от движения этого обожжённые губы лопнули, как перезревшие вишни. Капля крови медленно расчертила его подбородок и шею неровной красной полосой и скрылась стыдливо под высоким воротом.
Рука Фэн Синя будто сама потянулась вперёд, чуть дрожащие пальцы стёрли кровавую дорожку с белого, точно высеченного из благородного нефрита лица и коснулись приоткрытых немного губ. Кончики пальцев опалило горячим дыханием, сам же Фэн Синь выдохнуть не смел, только вливал тонким животворящим ручейком духовную силу и смотрел, как затягиваются нехотя изувечившие скулу Му Цина ожоги. Будь тот в сознании, откусил бы ему уже пальцы и осыпал искусной бранью, не принял бы от Фэн Синя ни капли, как отказался принять Фэн Синь от него тот проклятый мешок с рисом восемьсот лет назад.
— Руки… — прохрипел вдруг пробудившийся Му Цин, и Фэн Синь резко отшатнулся. Неоконченная фраза хлёстко ударила хлыстом, а брошенный взгляд из-под нетронутых огнём ресниц и бровей прожигал насквозь. В любой другой момент Фэн Синь упрекнул бы Му Цина в излишнем самолюбовании и пижонстве. Где это видано — весь обгоревший, но зато при бровях. Теперь же Фэн Синь дразнить его не смел.
— Я просто…
— Залечи сперва руки, — чуть слышно перебил его Му Цин и кивнул на свою саблю в стороне, — иначе мне не управиться с Чжаньмадао. — И после повисшей между ними долгой паузы добавил жёстче: — Залечи.
Не просьба о помощи. Приказ. Гордый Му Цин никогда ни о чем не просил, он скорее был готов размозжить себе висок, чем обратиться за помощью. Но в том, что он стал таким, вина Фэн Синя наполовину.
— Чтоб ты сдох… — беззлобно фыркнул Фэн Синь, тут же расслабившись, и подхватил протянутую ему ладонь. Руки, что с одинаковым мастерством управлялись и с саблей, и с кистью для каллиграфии, что с нежностью когда-то расчёсывали волосы Его Высочества и безжалостно выбивали дух из Фэн Синя, теперь источали ни с чем не сравнимый запах горелой плоти. Кожа полопалась, всегда отличающиеся своею аккуратностью ногти были обломаны, там, где запястье волею Владыки было сковано проклятой кангой, остался безобразный рубец.
— Я пытался, — ехидно напомнил ему Му Цин и тут же вскрикнул. Это Фэн Синь резким движением оторвал припекшиеся к его пальцу остатки шелкового рукава. — Но ты же не позволил.
Из-за воспоминаний о Му Цине, вот-вот готовом проломить свою дурную голову, волосы встали дыбом на загривке, а плечи покрылись колючими мурашками. Сердце в груди пропустило удар и тяжёлым камнем ухнуло куда-то вниз. Фэн Синь видел тысячи смертей, но этой никогда узнать не желал. Даже если сам Му Цин и считал иначе.
— Прости, — буркнул Фэн Синь и накрыл чужие ладони своими. В плену огромных смуглых ладоней узкие кисти Му Цина выглядели обманчиво миниатюрными и слабыми. Духовная сила, которой так щедро Фэн Синь сейчас делился, потекла по их тёмным от копоти пальцам, давая желанные исцеление и искупление.
— Простить тебя за то, что не дал мне умереть?
— За то, что сделал тебе больно, — Фэн Синь провёл большим пальцем там, где вместе с оплавившейся тканью им была неосторожно содрана обгоревшая кожа, и открытая рана медленно затянулась.
— За который раз прощения просишь, Фэн Синь? — Му Цин знакомо закатил глаза, лицо его тут же сделалось надменным, и желание ударить по нему расцвело под болящими рёбрами Фэн Синя шипастым цветком.
Но Фэн Синь только сжал плотно зубы и выдохнул со свистом воздух. Всю жизнь Му Цин был таким: ершистым, злопамятным до крайности, нетерпеливым и импульсивным, загорающимся от искры, как сухая лучина. С детства они с Му Цином дрались до крови, вспыхивая моментально и угасая так же быстро. Се Лянь разнимал их одним только взглядом, но отчитывал за перебранки всегда только одного Фэн Синя, но в том, что эти драки случались, вина Му Цина наполовину.
— Ты знал, что Се Лянь больше не испытывает боли? — произнёс Му Цин, не дождавшись ответа, и несильно сжал кулак. Будто на пробу. Меж бровей у него залегла морщина, а кончик носа брезгливо дёрнулся. Сбитый с толку от перемены темы Фэн Синь растерянно перевёл взгляд на кисти его рук, которые всё удерживал: там, где кожа едва-едва зажила, остались выглядящие чужими на теле Му Цина уродливые шрамы. — После всех выпавших на его долю испытаний он перестал реагировать: хоть тысячу раз проткни его мечом — больно ему не будет.
— Да, — Фэн Синь утвердительно коротко кивнул. — Зачем ты?..
— Мне больше не больно, Фэн Синь. И извинения свои оставь себе, — Му Цин отнял ладони, потёр один из рубцов, а после раздражённо накрыл руку уцелевшим краем рукава, словно один только вид увечья выводил его из душевного равновесия. — Всё равно никогда они тебе не удавались.
Фэн Синь нахмурился и поджал губы. Это правда, что в красноречии и душевности силён он никогда не был, предпочитая словам пустым — дело. Ладонь Му Цина была горячей и солёной на вкус, когда Фэн Синь коснулся её губами ровно по центру, духовная сила потекла быстрее, смывая собою грубые шрамы. Раздался шумный выдох, глаза Му Цина в обрамлении тёмных длинных ресниц распахнулись удивлённо, а щёки вспыхнули красным цветом не то от злости, не то от смущения. Выглядел Му Цин теперь не надменным, а беспомощным, обескураженным, и сердце его билось так, что и Фэн Синь услышал.
— Мне… Мне больше не больно, — повторил севшим голосом Му Цин и отпрянул, но Фэн Синь держал его крепко и, целуя неспешно светлое запястье, с которого одна за другой исчезали отметины, хотел бы, чтобы оставленные на сердце Му Цина раны могли излечиться так же быстро.