Work Text:
***
Приклеенная к небу луна освещала тропинку — меньше был шанс переломать себе все ноги, пока лез через кусты. Хотя Ген добрался бы и в темноте: приметил скалистый обрыв еще когда первый раз обшаривал местность и с тех пор наведывался сюда довольно часто. Небольшой каменный выступ, окруженный деревьями и не просматриваемый с пляжа, почти нависал над водой и дарил уединение с красивым видом прямо на океан.
И на площадку запуска. Тогда еще не построенную, а теперь — каждой своей лампочкой напоминающую о торжестве науки.
Мысли все равно были только об одном, как он ни старался отвлечься.
Ген отодвинул последнюю ветку, подошел к краю обрыва и глубоко вдохнул. Воздух пах морской солью и прелой зеленью, из поселения слева тянуло чем-то сложным — то ли техническим маслом, то ли горячей резиной. Было тихо: шуршали листья и песок снизу, мелкие волны накатывали на берег, у домов гудели генераторы. Перед отлетом все будто замерло в предвкушении. Гену бы тоже хотелось замереть и ждать чуда, но вместо этого получалось только тревожно суетиться и не находить себе места.
И в поисках спокойствия он снова вернулся сюда.
Прививки одиночества — так он красиво назвал бы побеги последних месяцев, если бы попытался описать. Медленное и болезненное отклеивание прилепившегося намертво пластыря. К дедлайну. Но лучше уж так, чем если бы этот самый пластырь, резко оторвавшись в День Икс, забрал с собой в космос какой-нибудь важный кусок самого Гена.
Просто ему нужно было немного подумать, вот и все. Прийти в себя, подышать свежим воздухом, избавить разум от ненужных чужих проблем, очиститься от непрофессиональной нервозности. Позаботиться лично о себе, как раньше, и не чувствовать за это вину, ускользая от Ксено, ускользая от Рюсуя, от Челси, от всех, особенно от Сенку. Он ведь всегда считал себя одиночкой, действующим только в своих интересах. Так что же изменилось?
Ничего. Кроме того, что за последние несколько лет он оставался по-настоящему один от силы пару раз. И ни разу не сходил с орбиты, на которой вращался. На которой вращались они все.
И уж точно храброе самопожертвование в разных видах вряд ли вписывалось в концепцию «своих интересов». А ради чего тогда?..
Луна смотрела на него с неба равнодушно и безучастно. В ней была вся проблема апокалипсиса, человечества и, в данный момент, лично Асагири Гена, но ей было все равно. В этом Ген ей завидовал. Хотя одно у них было общее: она точно так же была просто спутником и никуда не могла деться от своей планеты, тысячи лет вращаясь вокруг.
И тоже — вряд ли хотела бы. В космосе так холодно одному.
Шумно выдохнув, Ген опустился на корточки и откинулся назад, садясь прямо в пыльную крошку. Согнул ноги, устроив запястья на коленях, и закрыл глаза. В полной темноте и под звуки отлива можно было представить, что это просто небольшая передышка в одном из их бесконечных постапокалиптических приключений. Или что они снова на «Персее», плывут куда-нибудь все вместе: на мачтах трепещут паруса, волны лижут деревянные борта, на палубе играют в карты, Франсуа протирает бокалы, переговариваясь с Укио и Рюсуем, Цукаса тренируется с боевой командой, а Сенку с Хромом и Касеки в каюте связи под рубкой сидят над картами и расчетами. Не хватало только мерной корабельной качки. Все-таки Гену нравились их плавания. Была точка отправления и пункт назначения, а между ними — время, когда можно было спокойно наслаждаться путешествием. Говорить обо всякой ерунде, шутить, обсуждать ничего не значащие мелочи.
Можно было даже представить, что Сенку вот-вот окликнет его, как сотни раз до, и ему снова придется в ужасе работать до самого утра над чем-нибудь, для чего требовались чуткие пальцы и внимательность. От этой мысли по спине побежал холодок, но хуже всего было то, что Ген почувствовал, что совсем не против. Сейчас он уцепился бы за такой шанс с отчаянием утопающего, и вот это — это было пугающе.
Все-таки что-то в нем бесповоротно сломалось за время, проведенное рядом. Беспощадно привыкло.
Справа зашуршали ветки, кто-то чертыхнулся, по векам мазнуло светом, и он распахнул глаза. Узнавание было мгновенным, Гену не надо было настраиваться, чтобы почувствовать Сенку, он жил в его голове свободно и уже очень давно: раскидывался указаниями, давал советы, участвовал в дискуссиях с самим собой и просто составлял компанию, отпуская едкие комментарии.
С той стороны, через которую он пытался проломиться, не было тропинки, кусты смыкались очень плотно, а рядом был только обрыв, поэтому, когда ветки затрещали совсем страшно, Ген позвал его, привлекая внимание. Сенку на секунду замер, а потом все-таки выбрался в правильную сторону, тут же погасив фонарь.
— Вот ты где. Так и знал, что найду тебя на какой-нибудь возвышенности.
Ген приподнял уголок губ. В груди так резко и неправильно потеплело от одних только этих слов, что все прививки разом показались бесполезными. Кто бы сомневался.
— И тебе доброй ночи, Сенку-чан. Что-то случилось? Я думал, вы с Ксено-чаном перед отлетом решаете сверхважные вопросы. У вас был такой сосредоточенный вид, что никто не рискнул бы отвлекать.
Это было полуправдой: Ген не рвался смотреть, чем они там занимаются, он сбежал с последнего обсуждения настолько быстро, насколько позволили правила приличия и собственная гордость. Костюмы, оснащение ракеты, оборудование, свойства материалов, замеры и проверки, расчеты, теории — он так устал от этого в своей голове, что наверняка уже знал больше, чем положено простому гражданскому менталисту. С него было достаточно.
И еще он просто не хотел видеть последние приготовления. От них холодели руки и пересыхало во рту.
— Да мы уже десять миллиардов раз все перепроверили, — Сенку задумчиво почесал затылок, вытащил из своей безумной шевелюры несколько зацепившихся листиков и щелчком пальцев отправил их в полет. — С ракетой все нормально, погодные условия отличные и прогноз такой же, костюмы в порядке, двигатели продули и осмотрели, с кислородом разобрались, топливо залито, расчет первоначальной траектории выполнен, «Медуза» подготовлена, остальное с поправками уже в космосе, так что если кому-то и надо…
— И ты бросил Ксено-чана одного со всем этим? — невесело хмыкнул Ген.
Не то чтобы он не хотел его компании сейчас, чтобы так отвечать. Наоборот: хотел так сильно, что лучше бы Сенку не приходил совсем. Но бежать было уже некуда.
— О, уж он точно найдет, чем заняться до рассвета, — ехидно улыбнулся тот. Ген понятливо уточнил:
— Стэнли-чан?
Сенку в ответ неопределенно пожал плечами. Подошел еще чуть ближе, шаркая каменной крошкой, и оглянулся, щурясь в темноту, будто в кустах мог кто-то затаиться.
— А куда делся твой вездесущий компаньон?
— Челси-чан? — Ген моргнул и развел руками. — В последний раз, когда я ее видел, Рюсуй-чан уводил ее к себе. Кажется, собирается что-то строить в ближайшем будущем, ему нужны были пояснения по ландшафту.
— Ясно.
Встав совсем рядом, Сенку замолчал, скрестив руки на груди, и Ген в кои-то веки не стал сразу помогать ему продолжить разговор. Если бы Сенку нужно было что-то срочное, он уже сказал бы об этом и потащил его в поселение за шкирку, несмотря на все протесты и здравый смысл, но он молчал и тянул время — значит, это было нечто личное. Что-то, о чем он предпочел бы не говорить — ни сейчас, ни, возможно, никогда. Что ж, это желание Ген прекрасно понимал.
— Разве тебе не надо выспаться? — спустя пару минут все-таки спросил он.
— Перед окаменением? Нет смысла, я и так буду в лучшем физическом состоянии, когда пройдет реакция раскаменения.
— А твой экипаж? Где они сейчас?
— Черт их знает, — хмуро отмахнулся Сенку, будто ему не хотелось это обсуждать и вообще Ген задавал глупые вопросы. — Прощаются, наверное.
Тогда Ген все-таки повернулся к нему, чтобы посмотреть снизу вверх. Подумал: «Ну и пусть». И спросил:
— Так зачем пришел ты, Сенку-чан?
Сенку набрал воздух через нос и поднял плечи, будто собирался перечислять неприятные факты перед научной командой.
— Знаешь, менталист, ты так и не сказал, чего хочешь, — вместо этого агрессивно начал он. — Я всю голову сломал, пытаясь понять, что ты там задумал. Все о чем-то попросили, а ты нет. Это какой-то твой план? Ни за что не поверю, что нет ничего, чего бы ты хотел лично для себя. Что-то должно быть. Так что это?
«Возвращайся», — неконтролируемо просочилось в мысли. Просто вернись обратно. Живи дальше. Живи здесь.
Ген одернул сам себя. Хватит.
— Хм-м… Может быть, колу? — сказал он вслух.
Сенку со смешком отстегнул с пояса мешочек. Звякнули две бутылки, одну он за горлышко протянул Гену, вторую открыл сам. Чокнулся самым донышком.
— Ты хорошо меня знаешь, Сенку-чан, — рассмеялся Ген, отпивая.
— Недостаточно, — серьезно ответил тот.
Ген перевел на него вопросительный взгляд и застыл. В красных глазах переливались огни стартовой площадки. Сенку рассматривал его спокойно и внимательно, будто пытался понять, как он работает и, самое главное, что же с ним не так. Со всеми так, а с ним — нет.
— Чего ты на самом деле хочешь, Ген?
Вообще-то он и сам хотел бы знать.
По коже побежали мурашки — то ли от налетевшего с океана бриза, то ли от того, как близко Сенку подобрался к тому, что Ген старался не трогать. Сосредоточившись, он заставил себя хитро усмехнуться.
— Боюсь, ты уже в любом случае не успеешь. Нечто настолько грандиозное вряд ли будет легко воссоздать даже такому гению, как ты. Вряд ли даже вместе с Ксено-чаном вам удастся воплотить мое желание в реальность, это проект не на один день и точно не на пару часов перед рассветом, поэтому я не стал вас дразнить. Лучшие фокусники современности выложили бы кругленькую сумму только для того, чтобы пустить его в разработку, знаешь ли…
— Да брось, — азартно вернул усмешку Сенку, кажется, попадаясь, — что там такого? Отличное представление, но это хоть из двадцать первого века механизм?
— Разумеется, — послушно подтвердил Ген.
А сам подумал: лучшее изобретение двадцать первого века, выпущенное четвертого января две тысячи четвертого года. Самое полезное и потрясающее воображение. Восхитительное.
Ирония жалила пчелиными укусами.
— Ну и? — Сенку скрестил руки на груди и дернул подбородком. — Выкладывай.
Драматично вздохнув, Ген покачал головой.
— Нет, я не хочу, чтобы наш великий ученый забивал себе голову перед отлетом. Расскажу когда вернешься. Договорились?
Вместо ответа Сенку отпил колу и отвернулся — к далекой полоске горизонта, где небо и вода только начинали разделяться. Там, у пересечения миров, одна за другой гасли звезды: близился рассвет.
— Ты же знаешь, что я не могу этого пообещать. Так что уж как получится.
Именно это Ген не хотел слышать. Он слишком много думал об этом в последние месяцы, просыпался от кошмаров, видел знаки в совпадениях и вообще сходил с ума — и не хотел слышать вот так, напрямую. Это было парадоксально и глупо, но он ничего не мог с собой поделать, не мог перестать переживать, не мог… справиться.
Он ни за что не стал бы мешать полету Сенку, в нем была вся их надежда, его личная мечта и вендетта, смысл, который он вкладывал в последние годы бесконечной работы. Это должен был быть Сенку и никто больше. Это было важно. Это было нужно человечеству. Все эти правильные героические эпитеты, окутывающие голую практичность, которая Сенку так нравилась.
Но Ген не был Сенку — у него не получалось просто взять и отпустить его. Никак.
«Поэтому, — подумал он, на мгновение пряча глаза за челкой и обращаясь то ли к себе, то ли к Сенку, — давай притворимся, что сегодняшний день ничем не отличается от всех предыдущих. Завтра будет завтра. Все будет по-прежнему. И все будет в порядке».
— Тогда хорошего полета, Сенку-чан, — разбавляя голос патокой, произнес он. — Знаю, удача тебя не любит, но она вам пригодилась бы. Когда вернешься — расскажу о коварных изобретениях иллюзионистов прошлого, тебе должно понравиться.
Они снова замолчали — в этот раз совсем иначе. На пару минут тишина накрыла их плотным теплым покрывалом, словно они снова работали всю ночь, только закончили и теперь просто не расходились, давая друг другу уютную паузу.
— Собираешься остаться с ними? — вдруг негромко спросил Сенку. Было непонятно, с какой интонацией, и никто не придал бы значения, но…
Но. Десять миллиардов «но», рассыпанных между ними каменными осколками.
Ген делил с ним комнату и планы, сотни и тысячи историй — его и своих, — слушал безумные теории, справки и зубодробительные формулы с названиями, которые не смог бы даже выговорить, не то что запомнить. Обсуждал прошлое, делил настоящее и будущее, ставил свою жизнь на кон, всегда выбирая его сторону. Был рядом, когда наступало время улыбок, и впитывал, деля на двоих, когда судьба распоряжалась иначе. Делил те волшебные моменты, когда у Сенку отрастали крылья, а по коже от возбуждения бежала статика. Делил минуты, часы, дни и годы, наблюдая его историю через тонкое непробиваемое стекло…
…и, к сожалению, изучил слишком хорошо, чтобы сделать вид, что не понял, к чему был этот вопрос. Они оба это знали.
— Я же лжец, Сенку-чан, — покачал он головой, — мое слово ничего не стоит, помнишь? Но я постараюсь о них позаботиться. В конце концов, это моя работа: следить за тем, чтобы боевой дух в нашем Королевстве Науки не падал ниже плинтуса.
«И чтобы твое сердце было спокойным», — промолчал он.
Поэтому просто возвращайся. Пожалуйста.
Будто в ответ на его мысли, Сенку допил колу и выдохнул:
— Ага. Пора.
Ген поднялся и отряхнул хаори, переводя взгляд. Сенку смотрел на занявшую небо луну — прямо, с явным вызовом, задрав подбородок и уперев руку в пояс. От него, как и раньше, ощутимыми волнами исходило нетерпение. Он ждал этого момента так долго, и теперь оставалось только переступить последнюю черту: заглянуть под завесу тайны, как под корпус сломанного устройства, покопаться там, разобраться и все починить. Все исправить. Потому что он мог — и потому что хотел. Не было такой силы, которая смогла бы сейчас его остановить.
Сенку недобро усмехнулся — чему-то, что больше никто, кроме него, не мог видеть, и Ген почувствовал, как за толстыми защитными барьерами глубоко в груди откликнулась боль. Бессилие — вот как называлось это чувство. И оно, в отличие от Сенку, собиралось остаться.
Хотелось, наверное, хотя бы искренне пожелать удачи, а не выдавить жалкое подобие, но он лучше всех знал, что Сенку и удача — понятия несовместимые. Когда тот чего-то хотел, он составлял план, двигался по нему и достигал цели без оглядки на везение. Даже не учитывал его в расчетах, не полагался, как на ненадежный инструмент, бесполезный для науки. Всегда сам, своими силами, долгим и упорным трудом своих гениальных мозгов.
Влажный ветер пробрался под слои одежды, и Ген поежился, по привычке пряча пальцы в рукавах. Грубая ткань до сих пор царапала кожу. До сих пор было больно.
Хотелось… наверное, прикоснуться напоследок. Простого, минимального физического контакта — тронуть ребро исполосованной ладони на границе с обмотками или выпуклые шершавые костяшки; прижаться локтем, коснуться коленом, сидя рядом, или уронить голову на плечо, притворяясь заснувшим. На короткое мгновение почувствовать тепло щеки при объятиях. Опустить руку поверх руки. Хотя бы похлопать по спине. Но все это было за гранью — тем, на что Ген никогда не имел права. Сенку бы не позволил ему такие неудобные сантименты.
Он и сам бы себе не позволил. Поэтому оставалось только смотреть.
— Пора, — прикрывая глаза, мягко согласился Ген.
Солнце выглянуло из-за горизонта, плеснуло лучами по воде, дотягиваясь первым теплом до самого берега. Окрасило в рыжий песок, зелень и прищурившегося Сенку, заслонившего глаза козырьком ладони.
Ген улыбнулся.
Поблекнув в ярком небе, утренним туманом заплакала луна.