Work Text:
— Что, шериф, набил брюхо? — вкрадчиво произнес Лерой.
Бодекер опустил глаза: над ремнем форменных брюк торчала крутая выпуклость живота. Он сунул плотный сверток купюр в карман, размышляя уже не в первый раз, что пора бы скинуть пару фунтов, когда на его глазах живот вдруг начал вздуваться.
Сначала стало просто неудобно, потом рубашка натянулась, пуговицы едва держались в петлях, и вдруг одна отлетела, укатившись куда-то под стол, а почувствовавшее свободу брюхо начало, казалось, расти еще быстрее. Оно было уже огромным, как у женщины на сносях, и Бодекер едва мог дышать. Живот не останавливался, рубашка выползла из-под ремня и распахнулась, майка задралась, на свет показалось бледное, покрытое редкими темными волосками брюхо, прочерченное венами. Оно уже походило на дирижабль, и Ли, не удержавшись на ногах, опрокинулся на спину, больно ударившись затылком о грязный дощатый пол, а брюхо все росло и росло, как в дешевых ужастиках, придавливало его к полу, так что он мог только жалко скрести каблуками по доскам и дергать раскинутыми руками.
Словно на него уронили валун, и тот не давал ему дышать, душил и вжимал в пол, и Бодекер подумал, что сейчас он задохнется под собственной ненасытной утробой… Живот уже заслонил все вокруг, ничего не было видно, кроме чудовищного холма шевелящейся, тугой плоти, которая все вздувалась и вздувалась. Потом, словно кожа не выдержала, на ней появилась трещинка. Побежала, змеясь, от пупка к груди, разводя кожу в стороны. Бодекер почувствовал жуткую боль, и, если бы мог, обхватил бы себя руками, чтобы не позволить животу надуться еще больше, но он даже рук приподнять не сумел. Лежал, задыхаясь, и смотрел, как растет жуткая громада у него перед глазами.
А потом брюхо лопнуло с отвратительным чавкающим звуком, словно гнилой арбуз, что упал на землю и развалился пополам. Из него во все стороны фонтаном ударили кровь, дерьмо и полетели купюры. Целые пригоршни однодолларовых, двухдолларовых и пятидолларовых бумажек, мятых, рваных, потрепанных, которые ему совали торговцы и крестьяне, сутенеры и контрабандисты, чтобы он закрывал глаза на их мелкие грешки. Все собранные им за годы службы взятки вдруг оказались у него в животе, и теперь вылетали под напором кровавым фонтанов вверх, кружились в воздухе, часть падала на пол, а часть — прилипла к лицу, и он ощутил смесь вони дерьма и крови, как на бойне.
Себастиан резко проснулся и сел в кровати, все еще ощущая неестественную тяжесть жуткого накладного живота, превратившегося в наполненный грязными деньгами мешок, чуть не задушивший его. Сон казался таким реалистичным, что он обхватил себя поперек тела руками, боясь ощутить под ними обвисшую плоть или разверстую рану. Но никакого объемистого выпуклого брюха у него не было. Был его обычный в последние годы пресс, ходивший, правда, в этот момент ходуном, но целый, плоский. Ни малейшего намека ни на вздутие, ни на повреждения. Внутри тела все еще ощущались блеклые отголоски фантомной боли, таявшие с каждой секундой. Только картинка никак не желала исчезать: перепачканные в крови и дерьме купюры летали в воздухе, грозя облепить лицо и погрести под собой.
Он сделал долгий медленный вдох, задержал дыхание, отсчитывая секунды в голове, потом так же медленно и контролируемо выдохнул. Откинулся обратно на подушку. Пришло ощущение собственного тела: влажного от пота, дрожащего, утомленного. Да, съемки были непростые. Да, бегать по лесу с толстой накладкой живота и силиконовыми валиками за щеками, изображая сбрендившего от жадности и страха шерифа, было непросто. Но не до такой же степени! Это была всего лишь в роль в не слишком дорогом фильме для стриминга. Ничего особенного. Бывало куда хуже. Однозначно. Тогда почему?
Себастиан прикрыл глаза, пытаясь успокоиться, но стало только хуже. Перед глазами возникла забегаловка, выглядевшая куда более замусоренной, грязной и реалистичной, чем во время съемок. Дешевая кафешка мелкого городка прямиком из середины пятидесятых. Он немедленно распахнул глаза. Про сон можно было забыть.
Встав, Себастиан подошел к окну. Стоял апрель, светать еще не начало. Он посмотрел на улицу перед гостиницей. Она была совершенно пустынна, что, собственно, было неудивительно в четыре утра. Вернув занавеску на место, Себастиан включил свет, стянул влажную от пота футболку и направился в ванную, еще не уверенный, собирется ли он только отлить или сразу пойдет в душ. Краем глаза уловил отражение в зеркале и остановился. Повернулся боком, провел ладонью по своему втянутому поджарому животу, проверяя, не является ли тот сном.
Может, на самом деле сам он — жирный мерзкий слизняк Бодекер с мягким колышущимся брюхом, жадный до любых доступных удовольствий: денег, дрочки, сладкой и жирной еды? Может, это сейчас он спит, и ему снится, что откормленный как свинья шериф чудесным образом превратился в привлекательного и стройного актера? Себастиан потряс головой. Какой же бред порой привидится!
Он решительно отвернулся от зеркала и направился в ванную.
Последний день съемок всегда бывал суетным и бестолковым. Они решили доснять что-то на всякий случай, и делать Себастиану было нечего, только изображать из себя труп. Для этого пришлось опять влезать в ставший ненавистным бутафорский живот, надевать форму, гримироваться, совать в рот валики. Он улегся на мокрую прелую листву, терпеливо дожидаясь, когда режиссер удовлетворится полученными ракурсами.
Накладка была тяжелой. В начале это ему даже нравилось: легче было имитировать движения толстяка, походка менялась сама по себе, болела поясница, и он неосознанной разминал ее. Режиссер это заметил и оценил. Но сейчас, после полубессонной ночи, проклятый реквизит давил так, что сон сам собой всплывал в памяти, дышалось тяжело и неприятно. От земли шла влажная вонь перепревшей листвы, нагретой софитами. Себастиан даже скосил глаза, чтобы убедиться, не вздувается ли его накладное брюхо.
— Снято! — крикнул, наконец, режиссер. — Актеры свободны! Всем спасибо.
Худощавый парень со светлыми волосами и такой же бородкой с бейджиком ассистента подбежал к Себастиану и протянул руку, помогая подняться. Он мог бы встать сам, но все же Себастиан был ему благодарен. Не терпелось содрать темно-синюю, залитую фальшивой кровью форму, потом майку, потом проклятую накладку… Встать под горячий душ и долго, долго мыться, избавляясь от Ли Бодекера, который налип на него, как жирная пленка на грязной воде.
Ассистенты суетились, собирая реквизит, сматывая кабели, отключая технику. На них не обращали внимания. Семеро парней и девушек, приехавшие на съемки практически из любви к кинематографу. Себастиану припомнился разговор, подслушанный несколько дней назад: один из ребят жаловался другому, что денег за съемки не хватит даже на месяц съема квартиры. Он-то думал, что за фильм со знаменитостями вроде Паттинсона или Васиковска им заплатят нормально, а выдали на руки по семьсот баксов.
От этих мыслей Себастиана отвлек подбежавший к нему ассистент режиссера. С какими-то листами на планшете в руках и стопкой конвертов.
— Себастиан, мне тут срочно надо счета закрыть, не могу перевести остаток гонорара… Ничего, если я тебе наличкой отдам? Я для всех приготовил, вот тут только распишись… Потом отсканирую. В этой дыре все по старинке. Держи, там пять штук и квитанция, для финансовой отчетности. Все, с тобой рассчитался, извини, мне еще к другим надо.
Себастиан замер, глядя на конверт в руке, ощущая в нем плотную пачку. Надорвал верхний край, заглянул… От вида купюр, хоть и не мелких, а сотенных, стало не по себе. Где-то в голове мерзкий голос хихикнул: «Что, набил брюхо?» Брюхо… Себастиан еще не успел переодеться, и без того неприятная накладка словно начала расти, как во сне, давя и душа его. Он торопливо сунул конверт с деньгами в карман, не желая держать его в руках. Словно в дерьмо окунулся.
Мысль избавиться от денег пришла ему во время душа. Он не мог перестать думать о конверте с деньгами и о том, что придется ехать с ними в банк и класть на счет. По-настоящему они не были нужны. Вся эта роль была ему, по сути, не нужна. Это Эванс скинул ее ему, словно шубу с барского плеча. Которая Крису оказалась не по мерке, а Себастиана душила и давила. Как накладное брюхо.
Себастиан любил сниматься, но не любил бывать в компаниях знаменитостей. А их на квадратный метр съемочной площадки малобюджетного фильма собралось слишком много. Все «не такие», все «талантливые», но при этом какие-то слишком… успешные. Даже Холланд, самый молодой из всех, сиял, а что уж было говорить о Скарсгарде, золотом мальчике из актерской династии, как Эванс, или Васиковска. Паттинсон вжился в свою роль, как во вторую кожу, и вел себя отвратительно-надменно даже после того, как выключали камеру. Возможно, Себастиан надумывал. Никто на актеров не жаловался, режиссер был всеми доволен, но Себастиан ощущал себя не в своей тарелке. Не его это была компания.
Он закончил с душем и направился искать ассистента режиссера.
— У тебя найдутся семь конвертов? — спросил он его, отыскав где-то среди трейлеров.
Ассистент странно посмотрел на Себастиана, а потом вдруг вытащил из объемистого кармана куртки целую пачку.
— Бери, мне больше не понадобятся. Чтоб я еще раз с наличкой связался…
Себастиан ушел в свой трейлер, сел за крошечный откидной столик и положил перед собой конверт с деньгами и пустые конверты. Посмотрел на них. Вытащил квитанцию, выписанную от руки — принтер у них сломался, что ли? — и убрал в бумажник. Она ему действительно еще понадобится. Потом достал деньги. Пересчитывать не стал: прикасаться к ним лишний раз было неприятно. Положил три сотенные купюры в один из пустых конвертов, лизнул самый краешек клапана и заклеил его. Потом повторил это еще шесть раз. Остаток денег сунул обратно в надорванный конверт и убрал его в карман куртки. У него появился план.
Ассистенты были молоды. Себастиан помнил, как интересно было ему в этом возрасте принять участие в съемках, и каким разочарованием оказалась муторность, медлительность и трудоемкость процесса. А на плечи этих ребят легла самая неблагодарная, скучная и утомительная работа: подготовка, уборка, помощь, бесконечные проверки, «подай-принеси». И то, что за это им платили меньше всех, было несправедливо. Изменить киноиндустрию Себастиан не мог, но мог слегка подсластить им завершение съемок, и поставить для них не точку, а восклицательный знак.
Он заказал для всех пива и куриных крылышек для начала, а когда ребята слегка расслабились, предложил выбирать из не слишком обширного меню местного бара все, что захочется. И сам наплевал на свои обычные ограничения. Свиные ребрышки были очень жирные и невероятно вкусные, как и картошка фри, и холодное пиво.
Сейчас, слушая воспоминания и впечатления от съемок, он наконец начинал чувствовать, что не зря приехал сюда. Это был хороший сценарий и важный фильм. И это была интересная роль.
После того, как он раздал конверты и расплатился по счету, осталось совсем немного, несколько десяток, пятерок и пара однодолларовых купюр. И лишь теперь Себастиан спокойно смог положить их в карман, потому что только их честно и заработал.