Work Text:
Она упала прямо ему в руки. Оказалась тяжёлой — Леви едва слышно зашипел и сжал пальцы, упавшая газета соскользнула с колен и зашуршала по портовой брусчатке. Мозг ещё не привык к увечной кисти, и он едва не выронил тёплую мягкую тяжесть тоже, покрепче стиснул левую ладонь. Она вяло трепыхнулась, и он успел подумать, что слишком крепко сдавил и этим сделал ей больно.
— Ого! — Габи наклонилась к нему из-за спины, и Леви подавил желание раздражённо дёрнуть плечом: наглая соплячка бесцеремонно нарушала личные границы и дышала над ухом. — Фалько, ты глянь! Огромная!
Фалько был более чутким — обошёл коляску сбоку и тоже наклонился, разглядывая.
— Действительно огромная. Как вы её поймали, мистер Аккерман?
— Я не ловил. Она сама упала.
— Может, она больна? Ветер вроде бы не такой уж сильный…
Погода вообще радовала. Если бы не полное эмоциональное истощение и невесёлая причина, из-за которой Леви оказался в порту, — он бы не преминул провести на пирсе больше времени, чем необходимо, чтобы проводить остатки своего специального отряда на корабль, который прислала королева Хистория.
Леви бы смотрел на волны и россыпь мелких рыбацких лодок у пристани. Слушал бы крики чаек, подставляя лицо свежему, солёному ветру — он как раз дул с моря, и зловоние гниющей пустыни, которая осталась после дрожи земли, относило дальше на материк.
Чайка в руках шевельнулась, и Леви отвлёкся от тягостных размышлений. Аккуратно положил птицу на колени, ослабил хватку, надеясь, что она почувствует свободу и улетит, но чайка никуда лететь не собиралась — подобрала лапки и тоже затихла.
Он аккуратно её ощупал.
У чайки были неожиданно жёсткие маховые перья, под которыми прятался мягкий и тёплый пух. Тонкие кости легко прощупывались под перьями, и тщательное их изучение не пришлось ей по душе — она вертелась и трепыхалась, хотя переломов Леви вроде бы не нашёл. За спиной Фалько и Габи спорили о какой-то птичьей болезни, чайка тяжело, неровно дышала и диковато косилась на него круглым жёлтым глазом, но вела себя смирно, не клевалась.
Не улетала.
— Да она как ручная, — сказал вернувшийся Оньянкопон. — Дрессированная чайка. Что? Я видел таких!
— Нужно будет походить вокруг порта, почитать объявления. Вдруг её будут искать, если правда ручная. Фалько, давай придём сюда завтра?
Оньянкопон толкал коляску, по бокам шагали Габи и Фалько, заговорщицки переглядывались, будто вели ещё один разговор, который никто, кроме них, не мог услышать, сияли глазами, молодые и счастливые. Леви старался на них не смотреть лишний раз, поэтому всё внимание досталось упавшей в руки чайке.
Птица успокоилась и затихла, изредка вертела головой. Её не пугали корабельные гудки, шум, людная улица, не беспокоили чужие взгляды, которые Леви на себе ощущал буквально физически.
Инвалид в коляске — зрелище довольно распространённое после дрожи земли, но на лицо в уродливых шрамах всё равно пялились. Чужие взгляды обтекали его невозмутимость, как волны омывают прибрежный песок острова Парадиз, но вода точит камень — и Леви тоже это в себе чувствовал.
Выдержка истончалась. Немощь, одиночество и боль постепенно подтачивали то немногое, что от него осталось. В последней войне, эхо которой до сих пор витало в свежем морском воздухе, он потерял слишком много себя. Цель, здоровье, друзья — всё осталось на песке возле форта Слаат.
Чайка завозилась на коленях, отвлекая от мыслей, и Леви осторожно переместил её поближе к животу: она была крупная, тяжёлая, и от её веса больное колено начинало понемногу ныть. Чайка не возражала, трепыхнулась только, нахохлилась и снова затихла.
Почему она не улетала? Леви уже три месяца жил в маленьком прибрежном городе и до сих пор не видел от наглых крикливых чаек такого дружелюбия и покладистости. Этому пернатому народу палец в клюв не клади: они воровали еду, перед рассветом кричали громче любого будильника, людей не боялись, но и в руки не шли, предпочитая выхватить надкушенную булочку у зазевавшегося прохожего и улететь.
Может, расспросить врачей в госпитале? Вдруг кто-то из персонала умеет обращаться с птицами. Прийти на плановый осмотр нужно было через три дня, и Леви решил, что поспрашивает, хотя чайка не выглядела больной: упитанная, с блестящими упругими перьями и чистым клювом, крупная. Заодно и Габи с Фалько могут успеть поискать объявления о пропаже, если это действительно чья-то ручная птица.
На всякий случай Леви осмотрел её шею и лапы, но не нашёл ошейника или шнурка, или хоть какого-то доказательства наличия хозяев у внезапной гостьи.
— Ты там осторожнее, береги уцелевшие пальцы, — предостерёг Оньянкопон, заметив, как он щупает чайку. — Они клюются будь здоров и вообще довольно агрессивные. Может, оставишь её тут? Вдруг хозяева действительно ищут по всему порту.
«Куда тебе, увечному, ещё и с чайкой возиться».
Оньянкопон этого, конечно же, никогда бы не сказал. Он был искренним, добродушным и тактичным, умел ненавязчиво помогать и не нервировал лишней болтовнёй, не лез в душу, и Леви злился на себя за мысли, полные бессильной злобы в адрес человека, который их ничем не заслужил. Понемногу накапливающееся раздражение от собственной беспомощности время от времени просачивалось в мысли, сил не хватало контролировать ещё и это.
— Будет повод выбраться сюда ещё раз, если сопляки найдут хозяина.
Оньянкопон согласно покивал. Он не раз сопровождал Леви в больницу и слышал рекомендации: покой, хорошая еда и свежий воздух пойдут больному на пользу.
И эти рекомендации Леви старался выполнять. Снимал угловую мансарду — маленькую, но с отдельным входом, панорамными окнами и недалеко от госпиталя, никогда не отказывался от фруктов, которые регулярно приносили гости, только со свежим воздухом заминка вышла. Долго гулять не позволяла нога, а постоянно напрягать кого-нибудь просьбами о помощи с каталкой не позволяла совесть, но какое-то время Леви ковылял по белым дорожкам госпитального сада, опираясь на трость.
Правда, со временем прогулки потихоньку сошли на нет. Леви не очень-то понимал, как ему жить дальше и зачем, поэтому даже просто посидеть на скамейке под каким-то пышным кустом не хотелось, и вынужденному путешествию через половину города от квартиры до гавани он тоже не был рад. Отчасти потому, что здоровье не позволяло сесть на корабль с остатками своего специального отряда; отчасти потому, что не нравилось видеть жалостливые взгляды прохожих и то, как особо впечатлительные отводят глаза при виде его изуродованного лица.
Впрочем, этот обратный путь был ещё ничего. Леви не смотрел по сторонам, не видел чужих взглядов: всё его внимание забрала чайка — на удивление неудобная, за сорок минут неторопливой пешей дороги она умудрилась отсидеть все бёдра, хоть и вела себя спокойно и тихо.
Леви поселил её в большой коробке на кухне. Пересаживая птицу в новое жилище, в очередной раз удивился тому, какая она оказалась тяжёлая и большая, — вряд ли у него получилось бы её удержать, вздумай чайка упорхнуть. Но летать она всё ещё не пыталась, выбраться из коробки — тоже, воду не пила и предложенный хлеб с рыбой проигнорировала. Может, и правда больна, поэтому не ест?
Себе Леви в ужине не отказал и потом долго сидел на маленькой кухоньке. Чай давно закончился, за огромным окном догорал закат, чайка время от времени подавала признаки жизни, копошилась в коробке, но он сидел на жёстком табурете до наступления темноты не из-за пернатой гостьи.
Он просто не хотел ложиться в постель, хотя колено ныло, и нога требовала горизонтального положения и покоя.
Чем длиннее становились тени, тем тяжелее становилось у него на душе. Почему-то самые горькие мысли приходили после захода солнца, будто караулили его у постели, и он пытался себя обмануть, оттягивая момент, когда придётся лечь, накрыться одеялом и закрыть глаза.
И в темноте под веками снова и снова видеть, как ветераны разведкорпуса последний раз отдают честь, посвящая сердца победе человечества.
Леви не понимал, почему из всех достойных выжил только он. Зачем ему досталось последнее испытание — жить в новом мире и на чужой земле, с увечным телом и располовиненной душой. Он не был уверен, что справится с этим испытанием, и хотя старался как мог, — силы понемногу таяли.
Не физические — тело медленно, но верно выздоравливало, раны затягивались. Глаз и новые пальцы он себе, конечно, не отрастит, но врачи говорили, что со временем коляска будет не нужна. До этого времени нужно было дожить, и Леви жил — по инерции, по привычке, потому что не привык сдаваться.
Хотя сегодня он впервые оказался к этому близок как никогда. Потому что закрыв глаза в своей постели, он увидел не салютующий разведкорпус, а отрубленную голову Эрена в руках Микасы. Спутанные густые волосы, закрытые глаза — длинные ресницы отбрасывали на скулы густые тени, — красные полосы чужеродной плоти на щеках.
Леви распахнул глаза и невидяще уставился в темноту.
Он был согласен видеть всё что угодно — разорванные тела, кровь и смерти, последний салют ветеранов разведки, могильные тени нижнего города, — буквально что угодно, только не это.
Он не смог его убить. Не смог защитить.
И теперь чувствовал за это вину, понемногу разъедающую изнутри.
От неё сильно болело в груди, за рёбрами. Слева. И пощипывало уголки глаз. Сдерживаемые воспоминания прорвали плотину — Леви смотрел в темноту и думал о дипломатической миссии. Тогда Эрен подкараулил его ночью у дверей капитанского номера и задал, наверное, самый странный вопрос, какой только смог придумать.
«Кто я для вас, капитан Леви?»
Уже потом, возле форта Слаат он слышал, как за спиной взахлёб рыдала Микаса, всё время повторяла: «Если бы я тогда ответила по-другому… если бы только догадалась!» и боялся обернуться.
Армин ещё позже признался — Эрен и ему задавал этот странный вопрос. И Жану тоже. И Конни. Леви был уверен — если бы очкастая осталась в живых, то сказала бы, что и ей этот вопрос задавали. Никто не понял, о чём речь. Каждый ответил, как сумел.
Леви тоже не понял. Молча отвёл его руку, загораживающую проход, зашёл в комнату и закрыл за собой дверь, и только позже осознал, как сильно Эрен отчаялся.
Сейчас Леви думал, что это было самое отвратительное его решение. Самый неверный выбор. Надо было распахнуть перед ним дверь, пригласить войти, поговорить о чём-нибудь, а потом перестать себя сдерживать и поцеловать. Дать то, к чему Эрен четыре года настойчиво тянулся.
Всё это время Леви непоколебимо держал оборону, хотя сохранять дистанцию становилось труднее и труднее.
Эрен был удивительным. Упрямым, пылким, решительным и безрассудным. Покладистым, потерянным, робким и задумчивым. Открытым, эмоциональным, отчаянно нуждающимся в любви. Красивым настолько, что эта яркая красота слепила глаза. Леви не понимал, как этого не видят остальные.
В него невозможно было не влюбиться, и Леви уже не помнил, когда именно это произошло, но сейчас он думал, что, наверное, любил его всегда. Был с ним мягче, чем с остальными, старался не давить, помогал и поддерживал, и держал дистанцию тоже из лучших побуждений: молодой красивый парень и взрослый грубый капитан не очень хорошая пара. Эрен мог бы выбрать кого получше.
За стенкой что-то упало.
«Сраная птица», — подумал Леви с благодарностью и облегчением. Грохот с кухни вернул его из прошлого в настоящее, дал повод вырваться из омута горьких мыслей, полных одиночества и невысказанных чувств.
За этот повод Леви ухватился, как утопающий за соломинку. Встал, подхватил трость у изголовья и заковылял на кухню: судя по грохоту, чайка очнулась и принялась наводить птичьи порядки.
Хотя пока он шёл по коридору — шесть шагов, медленных и неловких из-за ноющего колена, — так и не понял, что же там так гремело. Не стол же она опрокинула, в самом деле. Коробку вот перевернула — она валялась в дверях, и Леви её поднял… А потом выронил, удивлённо уставившись на свои пальцы.
— Что за чертовщина?
Короб изнутри был мокрый и горячий. Сквозь задёрнутые шторы в кухню просачивался тонкий луч лунного света, красил комнату во все оттенки серого, а его пальцы — в чёрное. Такой же чёрный след тянулся по полу куда-то в угол, где ночь сгущалась непроницаемым облаком. Оттуда, из этой темноты, доносились странные звуки — влажный хруст и редкое хлопанье крыльев.
След на полу жирно и густо блестел. Леви потянулся к тумблеру на стене. Удивительные технологии были всё же за морем — чтобы включить свет, нужно было всего лишь щёлкнуть переключателем, а не искать огниво и потом высекать искры, чтобы зажечь свечу.
Тёплый яркий свет залил крохотную комнату, окрасил в красный отпечатки пальцев на стене, отброшенную коробку и мокрый след на полу — тоже. Леви проводил его взглядом — кровь и кое-где прилипшие перья — и даже не успел подумать, откуда её взялось столько, как увидел что-то совсем странное.
Чайку в этом узнать было сложно — птица распухла раза в три. Распростёртые крылья почти не шевелились, но когда Леви сделал осторожный шаг вперёд, чайка забилась, заворочалась, роняя перья, и, вроде бы, стала ещё больше, но Леви решил, что зрение его подводит. Он бы не поверил даже двум своим глазам, а у него сейчас был один, и тот как-то неважно видел, будто по комнате растёкся туман.
Когда Леви сделал второй шаг, чайка лопнула, как перезрелый фрукт. Кровью и намокшими перьями заляпало мебель, пол и стены.
— Твою мать, — пробормотал Леви вслух, рассматривая слишком большие для птицы рёбра, которые торчали из месива плоти, перьев, и мокро блестели. Ни в одной чайке не могло уместиться столько крови, но ею было изгваздано полкухни, и железистый тяжёлый запах заполнял комнату.
В своей жизни Леви повидал много крови: знал, какая она на вид, цвет и запах, и сейчас был уверен — та, которой заляпало стены и пол, была человеческая, но задуматься о различиях между кровью птицы и человека не успел.
Груда костей и окровавленных ошмётков шевельнулась.
Срань, которая случилась с чайкой, не закончилась. Мелькнуло что-то, похожее на огромную белёсую мокрицу, и скрылось в горке окровавленных перьев. Костей вроде как стало больше, прямо на глазах из мокрого комка вытягивался позвоночник, комнату окончательно заволокло паром, и Леви наконец-то понял, на что похож происходящий кошмар.
— Вот же блядство, — пробормотал он, осаживаясь на ближайший табурет, потому что ноги перестали держать тело. — Значит, ничего ещё не закончилось.
Сила титанов покинула этот мир. В этом был уверен Армин, неоднократно резавший себе руку в доказательство каждому неверующему, чтобы показать — народ Элдии избавился от проклятья. В этом была уверена Анни, которая отлично чувствовала в себе как мощь титана, так и её отсутствие. Была уверена Пик, которая потратила в последнем бою столько сил, что до сих пор не могла встать на ноги. Был уверен Фалько, потому что перестал ощущать в себе Порко Гальярда, его воспоминания и чувства к Пик. В этом с облегчением клялся Райнер, до смерти уставший носить в себе мощь Бронированного.
Леви даже ущипнул себя на всякий случай, хотя таких ярких, живых и детальных снов ему никогда не снилось, но реальность оставалась такой же невозможной.
С лёгким шипением испарялась кровь. Скелет полностью сформировался — совершенно человеческий — и начал обрастать мышцами. Перьев становилось, вроде бы, меньше.
Леви поднял одно пёрышко с уже чистого пола, повертел в пальцах и понял, что оно самое обычное, птичье, и испаряться не собирается, а значит меньше их не становилось — пух и перья просто пар разносил по комнате. Потом придётся долго выгребать их из-под шкафов, и больное колено спасибо за это не скажет: наклоняться всё ещё было неудобно, садиться на пол — больно.
Леви отбросил перо в сторону и уставился на влажно поблёскивающую плоть, которая неторопливо нарастала на костях. Ему доводилось наблюдать, как титаны отращивали конечности. Он видел, как регенерировал Эрен: затягивались мелкие порезы, за считанные минуты бледнели и исчезали синяки, заново отрастали зубы. Он привык, поэтому кровавое зрелище перед глазами не отталкивало и не пугало, и он не чувствовал себя уязвимым перед проявлением чужой нечеловеческой силы.
К тому же Леви знал, кто это был. Его одного он не видел среди прощающихся призраков, поэтому просто ждал, когда регенерация завершится и Эрен откроет глаза.