Archive of Our Own

1.

— Вы точно нормально себя чувствуете? 

Ханбин смотрит в холодные глаза медсестры и, помедлив, кивает. Он не чувствует себя нормально, но ему до смерти надоело лежать в больничной палате и весь день смотреть в окно. Именно эта палата почему-то одиночная, и к нему никто не приходил за все две недели, что он здесь лежал. Не было даже телефона – старый слишком сильно пострадал, а заявку на новый никто за него не отправит — чтобы написать в общий чат команды и спросить, насколько плохо себя чувствуют другие. 

— Приходите сразу же, если что-то пойдет не так, — произносит медсестра свою дежурную фразу, но она ударяется об спину Ханбина, как об стену. 

Если любое «что-то пойдет не так» когда-нибудь можно будет остановить, просто обратившись в больницу, все спасательные службы разом потеряют работу. 

Ханбин проходит по коридору больницы, занимающей три этажа здания их агентства, и без особой надежды заглядывает в приоткрытые двери палат. За все пять минут пути до лифта не встречается ни одного знакомого лица. 

Ханбин едва успевает дождаться, когда закроются прозрачные двери и, встав под камерой, чтобы спрятать выражение лица, позволяет себе расслабиться и закусить губу от боли, глядя в темную шахту соседнего лифта. Голова раскалывается, несмотря на выпитые обезболивающие, и лоб просто пылает, но от соприкосновения с холодным стеклом становится немного легче. 

На подъем с седьмого этажа на семнадцатый уходит совсем мало времени, и Ханбин, не успев прийти в себя, вываливается в лабиринт жилых коридоров. Лампы здесь горят тускло и мрачно, но после яркого больничного света глазам здесь легко и почти приятно. Даже головная боль перестает казаться такой сильной. 

Ханбин доходит до своей комнаты, дверь в которую является последней в своем ответвлении, и от других ее отделяет дверь в комнату Чживона – когда он проходит мимо нее, сердце пропускает удар, но непохоже, что за ней кто-то есть, потому что Чживон умеет быть тихим только во сне. 

Ханбин вводит код на сенсорной панели и, оказавшись внутри, позволяет себе сползти по стене. После двух недель строгого постельного режима даже такой короткий путь очень сильно выматывает. 

В комнате свежо, даже холодно, потому что, уходя на злополучное патрулирование, Ханбин оставил окно приоткрытым. Сил на то, чтобы встать и закрыть его, просто нет. 

Ханбин флегматично смотрит на горку из шести подарков, которые он успел разложить по подарочным коробкам (Чжунэ, увидев свою, с танцующими снеговиками, обязательно опустит шуточку про дедовские замашки), но не успел подписать и сложить в гигантский почтовый ящик на первом этаже. То патрулирование стало их Гринчем – похитило Рождество и сладкое чувство уходящего года. 

Оставив за собой пугающую неизбежность. 

Ханбин знает, что все члены его команды живы – иначе его бы, как лидера, сразу же поставили в известность, а Сандара-нуна, бывшая их куратором первые полгода, пришла бы и самолично отпилила ему голову, как самому ответственному. 

Но нужно найти в себе силы встать хотя бы для того, чтобы составить полную картину произошедшего – для отчета, который он будет предоставлять с завтрашнего дня и, возможно, до конца года, потому что такие случаи, когда семь человек разом оказывались выведенными из строя и неспособными работать, крайне редки. 

Особенно в такие тяжелые времена. 

Ханбин заставляет себя встать и, закрыв окно, открывает шкаф в поисках чистой одежды, на которую можно сменить опостылевшую больничную робу. Комната сразу начинает казаться душной и пыльной, и он обещает себе убраться после завтрашней экзекуции у директора Яна. 

Ярко-красная безразмерная толстовка сразу же окутывает его не только теплом, но и коконом личного комфорта. Натянув рваные джинсы, Ханбин закрывает дверцу шкафа с чувством выполненного долга и, развернувшись подходит к зеркалу, но смотрит в него не сразу, потому что отвлекается на беспорядок рядом с кроватью, который оставил здесь, когда вытаскивал подарки из пакетов, потому что до патрулирования оставалось совсем мало времени.

Ханбин поворачивает голову и сразу чувствует неладное. Зеркало – высокое, метровое в ширину, и больше двух метров в длину – досталось ему от прошлого владельца комнаты, и ни в какую не отклеивалось от стены, будто приросло к ней, несмотря на то, что всю остальную обстановку удалось поменять под себя почти сразу. Ханбин питает к нему искреннюю неприязнь, потому что завесить его чем-то очень тяжело, а отражения в полумраке очень пугают. 

Но сейчас Ханбин напрягается совсем не поэтому. 

Отражение выглядит странно, и это никак нельзя списать на пыль или головную боль. Ханбин точно знает – сегодня утром он был похож на мертвеца, когда зашел в маленькую ванную в палате, чтобы умыться – и вряд ли это могло измениться всего за три часа. 

Отражение так же настороженно замирает. Смотрит в глаза. Синхронно шевелит сначала пальцами правой руки, потом – левой. Поднимает одну ногу, а за ней – другую. 

Только взгляд его с каждой секундой кажется Ханбину все более смешливым и нахальным. 

В какой-то момент Ханбин списывает все на игру воображения и начинает медленно разворачиваться, чтобы уйти, и до последнего не сводит глаз с зеркала. 

Но отражение остается стоять на месте. 

Только смотрит на него с очень знакомым тяжелым выражением. 

— Тебя точно отпустили? – в десятый раз спрашивает Юнхен, чем успевает допечь не только Ханбина, но и лежащего на соседней койке Чану. 

Ханбин кивает и в очередной раз задается вопросом, почему из двух палат первой выбрал именно эту. Возможно, потому что другая палата находится на пятом этаже, там, где держат пациентов в тяжелом и критическом состоянии, а эта – на шестом, куда, как правило, переводят тех, кто идет на поправку. 

— Мне нельзя выходить на задания еще две недели, — будничным тоном говорит Ханбин и чувствует себя виноватым, когда ловит тоскливый взгляд Чану. Он присоединился к команде всего пару месяцев назад, и это был первый раз, когда ему доверили целую часть пространственного разлома. Маленькую, но все же значимую. 

И он не успел до нее дойти. 

— Я не смог узнать, где Чживон, — говорит Ханбин, упорно глядя в окно – вид за ним такой же, какой был из его палаты, поэтому очень быстро приедается и вызывает какую-то душевную оскомину. 

— Он почти не пострадал, поэтому его быстро выписали. Он заходит каждый день ненадолго, — легко отвечает Юнхен, и Ханбин чувствует волну облегчения, которая мгновенно меняется такой дикой обидой, что эпизод с зеркалом мгновенно отходит на второй план. 

— Ненадолго, — неожиданно для самого себя подчеркивает Чану, который, в отличие от Юнхена, видит выражение на его лице в этот момент. – Сегодня он еще не приходил. 

Ханбин чувствует какое-то подобие благодарности. Они слишком долго относились к Чану как к чужому, доверяя ему разве что проверку разломов до и после работы над ними, а он все же замечает различные мелочи и старается максимально незаметно сглаживать те углы, которые пропускает Юнхен, отвечающий за настроение в команде. 

— Что ты сам видел? – переключается Юнхен, закончивший самое подробное описание нескольких секунд своей жизни. Он видел даже меньше, чем Чану, который стоял дальше и успел рвануть к старшим, на ходу создав слабенький щит, едва заметный, но, как оказалось, способный спасти жизнь не только ему. 

Чану с его щитом отделил Ханбина и Чживона от эпицентра взрыва. 

— Ничего, — почти честно отвечает Ханбин. 

Голова болит слишком сильно, чтобы выстроить воспоминания должным образом. Ханбин отвлекся всего на секунду – посмотреть, как далеко отошел Чживон, по каким-то своим причинам не желавший стоять рядом с ним, и успел только увидеть пламя взрыва, разрезавшее непроглядную темноту пространственной трещины. 

Ханбин четко помнит только момент перед потерей сознания – как самый яркий щит из тех, что он видел, трескается над его головой и распадается на мелкие кусочки. Осколок этого щита, все еще едва теплый – доказательство, что кто-то из них без раздумий потратил несколько лет жизни на защиту других – лежит в кармане грязной порванной куртки, которую Ханбин получил вместе с другими своими вещами, когда очнулся. 

Он почти уверен, что другие осколки уже давно исследуются в лаборатории на минус десятом этаже. 

Потому что чужая жизненная энергия впервые в истории приняла настолько материальные формы.

До этого момента никто не был способен останавливать взрывы такого масштаба. 

И не знал, что это вообще возможно. 

— Вы видели, кто?.. – начинает Ханбин, повернув голову, но замолкает, наткнувшись на взгляд Юнхена. 

В этот момент он понимает, сколько сил старшему приходится тратить на то, чтобы выглядеть таким беззаботным. Пальцы закованной в гипс правой руки мелко подрагивают. На его лице, в отличие от лица Чану, нет ни синяков, ни царапин, но зато другие видимые участки тела покрыты повязками. 

Ханбин чувствует такую горечь, от которой хочется плакать. В тот момент он должен был думать обо всех и сделать все возможное для их защиты. Если бы он создал такой же сильный щит, все пострадали бы в два раза меньше. 

Если бы он только перестал отвлекаться на вещи, которые никак не относятся к работе. 

— Это не твоя вина, — словно прочитав его мысли, говорит Юнхен. – Ты проделал большую работу. За остальным должны были следить мы. 

— Я завтра зайду, — невпопад говорит Ханбин и почти вылетает из палаты, не в силах слушать, как его успокаивают. 

Эпизод с зеркалом окончательно стирается из его памяти, когда он доезжает на лифте на этаж ниже. 

Здесь все кажется мрачнее, сложнее, несмотря на то, что свет от множества лампочек такой же яркий. Люди, которые проходят мимо, выглядят угрюмыми и ушедшими глубоко в себя. 

Ханбин доходит до нужной палаты и на мгновение замирает, потому что не хочет видеть, в каком состоянии его друзья, но сбрасывает с себя мелкое малодушие и осторожно отодвигает дверь в сторону. 

Из четырех коек в этой палате заняты три. Первым Ханбин замечает Чжунэ, который тяжело смотрит куда-то в пространство между двумя койками напротив, полностью игнорируя еду на столике перед собой. 

Ханбин тихо заходит в палату, закрыв за собой дверь, но растерянно замирает, когда переводит взгляд на Донхека, лежащего на ближайшей ко входу койке. 

Правая половина его лица – один сплошной синяк, левая изрезана мелкими осколками. Над бровью виднеется несколько швов. 

— Пришел, — глухо отзывается Чжунэ. 

— Да, — отвечает ему Ханбин и огромным усилием воли заставляет себя сделать еще несколько шагов. 

На крайнюю койку, которая стоит напротив койки Чжунэ, он смотрит в самую последнюю очередь. 

Чжинхван, стоявший ближе всех к трещине и готовившийся передать работу Донхеку, сейчас покрыт повязками весь, с ног до головы. Голова перебинтована почти полностью, открытыми оставлены только глаза, которые сейчас закрыты, и нижняя половина лица. Верхняя губа разбита, но, кажется, уже заживает. 

— Он уже просыпался сегодня утром, — говорит Чжунэ, и в его голосе нет ни одной ободряющей нотки. – Но ему лучше спать. 

Чжунэ выглядит лучше, чем другие, только морщится от дикой боли, когда нужно сдвинуться хотя бы на сантиметр.  

Ханбин молча придвигает столик с едой к нему поближе и берет в руки ложку. Чжунэ смотрит на него в ответ таким уничтожающим взглядом, который, кажется, может вызвать взрыв и похуже, но послушно открывает рот, прекрасно понимая, что разубедить Ханбина что-то сделать почти невозможно. 

Тарелка пустеет медленно, но Чжунэ послушно съедает все до последней ложки. Ханбин убирает столик с посудой на пустую койку и помогает ему лечь. Даже в таком состоянии Чжунэ старается сохранить лицо, потому что гордость – это единственное, что у него не болит. 

Он пострадал, потому что до последнего о чем-то спорил с Донхеком, не желая отходить в сторону, несмотря на то, что уже закрыл свою часть трещины – третью по размеру после частей Чживона и Ханбина. 

Зато после взрыва там, наверное, образовалась гигантская пространственная дыра, которую не закрыть быстро даже всемером. 

— Дара-нуна сказала, что нам повезло, — говорит Чжунэ. – Что это случилось недалеко от агентства. 

Ханбин молчит. Он пытается убедить себя в том, что его никто не навещал, потому что ранения не были такими серьезными, но все равно чувствует обиду за информационный вакуум. 

— Тот щит, — медленно начинает Ханбин после очень долгого молчания, за которое Чжунэ, кажется, успевает задремать. – Ты помнишь, кто его создал? 

Чжунэ медленно поворачивает голову в его сторону и неотрывно смотрит на него несколько секунд, словно проверяет, насколько Ханбин вменяем. И после этого коротко отвечает: 

— Не я. 

По его лицу видно, что больше он разговаривать не намерен. Ханбин обходит все койки по очереди, поправляет одеяло у Чжинхвана и гладит Донхека по руке. Он чувствует себя виноватым, потому что должен был защищать их, а в итоге остался практически невредимым. 

Ханбин коротко прощается с Чжунэ, обещая зайти завтра, и идет к лифтам, намереваясь проспать до завтрашнего утра, чтобы предоставить отчет директору на свежую голову. 

Он успевает нажать на кнопку семнадцатого этажа, когда второй лифт замирает рядом, и встречается глазами с Чживоном, который собирается выходить, но останавливается и провожает его взглядом.

Ханбин чувствует этот взгляд на себе даже в тот момент, когда выходит на нужном этаже и направляется в комнату. 

Он вспоминает эпизод с зеркалом уже после того, как открывает дверь, и впивается взглядом в угол. 

В зеркале отражается все в этой части комнаты – угол кровати, край шкафа, стол и компьютерное кресло, заваленное одеждой. 

Ханбин подходит к зеркалу вплотную, 

но

даже в этот момент

его собственное отражение не появляется. 

— …считают, что наша реальность является чем-то вроде точки пересечения если не всех остальных реальностей, то многих из них. 

Ханбин проскальзывает в аудиторию и успевает занять место на одном из последних рядов так удачно, что его не замечает ни один стажер. Черин-нуна в этот момент смотрит в другую сторону, но Ханбин не тешит себя иллюзиями, что останется незамеченным до конца лекции. 

Он почти уверен, что мужская половина аудитории, да и часть женской, почти не слышит сказанного, потому что Черин, как всегда, выглядит сногсшибательно. Она источает какую-то особую ауру и, встретив ее на улице, незнакомый человек бы никогда не смог угадать род ее деятельности. 

Ханбин приходит на ее лекции, когда не знает, что делать, потому что она единственный наставник, который не будет задавать лишних вопросов. 

— Кроме того, есть гипотеза, что наша реальность – это точка отсчета других реальностей. Именно из-за множественности выбора в нашем мире рождаются другие. 

Здесь нет окон, и это создает зловещую и немного давящую атмосферу. Учебные аудитории и комнаты стажеров занимают несколько подземных этажей. Стажеры выходят наружу редко – их настолько заваливают лекциями и домашними заданиями, что не остается времени ни на что другое – и почти не бывают на верхних этажах. Из-за этого почти у каждого появляются стойкие ассоциации с жизнью в подвале. 

Ханбину, в отличие от многих, здесь нравится. Он вообще чувствует себя наиболее комфортно либо в кругу близких друзей, либо рядом с людьми, которые почти не взаимодействуют друг с другом. 

— Возможно, — взгляд Черин скользит по лицу Ханбина без удивления, но она делает небольшую паузу после этого слова. – Поэтому в нашей реальности открывается такое количество пространственных разрывов. Однако ни у одной гипотезы нет полного подтверждения. Как и нет подтверждения тому, что в других реальностях нет таких же людей, как мы.  

В этот момент она заглядывает Ханбину в глаза, и ее взгляд говорит что-то вроде «А вот таких, как ты, стоит еще поискать», и Ханбин едва сдерживает улыбку. Первые два года Черин очень строга и требовательна к стажерам, потому что контроль над жизненной энергией требует гигантских усилий и огромного багажа знаний, но к концу третьего года, когда те стажеры, которые принимают решение продолжить работу, оказываются близко к той черте, за которой скоро начнут всерьез вкладывать годы своей жизни в сохранность их реальности, временами позволяет себе быть мягкой, доброй и очень понимающей. 

Ханбин знает: каждый из его команды мог бы прожить около пятисот лет, если бы не пришел сюда работать. После вступления в должность можно уйти разве что в другое агентство по устранению пространственных разрывов. Контракт на работу пожизненный, и три года обучения тратятся в основном на то, чтобы дать осознать простую истину: после определенного момента пути назад уже не будет. 

Для некоторых истина осознается намного раньше. Люди с даром привязаны к определенной области, в которой родились. Если они, не зная о своей природе, пытаются уехать в соседнюю страну, а иногда даже – в другой город – то на своей шкуре ощущают, что значит медленная смерть в агонии. У них есть не больше двух дней на то, чтобы вернуться. 

Никто не хочет жить пять веков на одном и том же месте. 

В такие моменты Ханбин думает о Чживоне, который все детство мечтал побывать в Америке, но чуть не умер, пока летел туда вместе с родителями. 

Он не говорит об этом – так же, как Ханбин не говорит о том, что его начинает рвать на части, едва он выезжает за город. По этой причине Ханбин ни разу не был ни в горах, ни на море, но не отрицает, что когда-нибудь поедет туда умирать. 

В процессе работы у тех, кто выбирает действовать в одиночку, на жизнь остается в среднем сорок лет. Работа в команде дает больше преимуществ и может сохранить еще лет двадцать, но несет в себе определенные трудности – нужно настраиваться на каждого, чувствовать других людей, как часть себя. Любая неудача может расширить пространственный разрыв в несколько раз. 

Команда Ханбина – самая большая в их агентстве, и он готов нести за нее ответственность до конца жизни. 

Они всегда действуют как единый механизм, как составные части одного трансформера, что бы ни случилось за пределами работы, и как бы сильно они ни ссорились. 

Черин рассказывает про устройство пространственных разрывов, показывает документальные фотографии реальностей, которые наслоились друг на друга и тем самым друг друга уничтожили. Материалы каждый год обновляются, потому что реальностей с каждой секундой становится все больше, и они сталкиваются все чаще. 

Ни у кого нет объяснения тому, с чем это связано, и почему все реальности в какой-то момент перестают быть параллельными. 

Возможно, их просто слишком много. Возможно, есть что-то такое, о чем никто даже не подозревает. 

Возможно, ни в одной реальности еще не родился человек, который мог бы это остановить. 

Лекция заканчивается в половину второго. Стажеры собираются, перебрасываясь редкими фразами. У них по расписанию обед – в своей столовой на минус четвертом этаже, в которую редко спускается кто-то, кроме них. 

Ханбин остается сидеть на месте, потому что считает, что будет невежливо уйти, не попрощавшись. В последний раз он был здесь на лекции третьегодок, полтора месяца назад, и с тех пор не пересекался ни с кем из наставников. 

Он уже собирается встать, когда уходит последний ученик, но Черин сама поднимается к его ряду и останавливается, испытывающе глядя на него сверху вниз. 

— Директор Ян снова вытряс из тебя душу? – с иронией интересуется она, но в ее голосе нет никакого сочувствия. 

Будучи лидером своей команды, она понимает Ханбина лучше всех, и в то же время требует от него гораздо больше, чем он может сделать. Первый год он выходил с ее экзаменов едва живым и был едва ли не единственным из всего курса, с кого спрашивали всю программу от начала до конца, особенно в конце года обучения. 

И все же, было кое-что тяжелее, о чем не хочется лишний раз вспоминать. 

— Нет, — отвечает Ханбин, и Черин, в отличие от него, не удивляется. – Он выслушал меня и отпустил. Сказал отдыхать. Я не понимаю, что это значит. 

Это действительно так, и Ханбин, все утро нервничавший перед визитом к директору, до сих пор не может понять, почему провел в самом жутком месте во всем агентстве от силы двадцать минут вместо ожидаемых двух часов. Как правило, директор Ян делает все, чтобы вынуть душу даже за самую маленькую провинность, и самым большим невезением можно считать повторную ошибку в одном и том же месте. Ханбин одинаково часто слышит как похвалу, так и жутко едкие, но емкие и справедливые замечания о своей работе. 

— Это значит, — Черин разворачивается, но перед этим мимолетно гладит Ханбина по плечу, — что ты хорошо поработал. И в этом нет твоей вины. 

Обычно от проявлений ее мягкой стороны всегда становится легче. Но в этот раз Ханбин чувствует себя еще хуже, чем до прихода на лекцию. 

Он давит из себя благодарную улыбку – получается вполне достоверно, – и еще несколько минут после ухода Черин просто тупо смотрит в потолок, пытаясь справиться с нахлынувшей головной болью. 

Что-то упорно идет не так, но вряд ли в больнице ему с этим помогут. 

4.

В этот раз отражение на месте, но уже не тратит время на обман. Оно сидит по-турецки, подперев подбородок кулаком, и смотрит на Ханбина без всякого выражения. На нем другая одежда – но нет ни одной незнакомой вещи, даже черная кепка Чживона, которую тот отдал Ханбину пять лет назад, когда они только-только подружились, и которая сейчас лежит на самой дальней полке в шкафу как самое большое сокровище. 

Ханбин не хочет оставаться в своей комнате. Он полностью игнорирует свое своевольное отражение, берет сменную одежду и полотенце, идет в общий душ в другом конце коридора, и не возвращается оттуда до тех пор, пока не чувствует, что кожа вот-вот засверкает от чистоты. 

Он не видит смысла рассказывать кому-то о своей проблеме. Скорее всего, его снова упекут на больничный этаж для бесконечных обследований, и придется еще очень долго лежать и изнывать от невозможности что-то делать, чувствуя при этом каждый пространственный разлом, открывающийся в радиусе пятнадцати километров. 

Это – одновременно и самая полезная способность, и самое большое наказание. Ханбин привязан к этому радиусу и не может выбраться за его пределы. Но при этом чувствует, что происходит, намного тоньше и четче, чем остальные. Он – уникальный путеводитель и самый настоящий навигатор для своей команды.

Мало кто обладает таким чутьем, чаще всего другие замечают трещину, когда она оказывается в нескольких сотнях метров, но у них есть возможность увидеть море в свой выходной. 

Или поняться на гору, чтобы стать еще ближе к небу. 

Ханбин валится на кровать и, не удержавшись, смотрит на зеркало. Отражение видно даже под таким углом – оно продолжает сверлить его ничего не значащим взглядом, и с такого ракурса это выглядит очень зловеще. 

Ханбин ощущает леденящий душу ужас, но при этом всякий раз успокаивается, вспоминая, что все это происходит в его голове. Возможно, это последствия удара об землю, не зря же он несколько дней провел в полной отключке. 

Возможно, даже врачи говорят ему не все. 

Ханбин некстати вспоминает, что в комнате Чживона нет зеркала, да и кровать такая же удобная, потому что они, не сговариваясь, купили одинаковые в одном и том же мебельном, когда получили свою первую – и приятно удивившую их – зарплату. 

И на стене в комнате Чживона висит огромная плазма, и раньше они чисто по-соседски собирались и смотрели фильмы вдвоем, а потом долго говорили о ерунде до самого утра. Ханбин чувствует себя эгоистом, потому что это был его единственный способ стать немного ближе. 

В их агентстве запрещено иметь отношения между собой в команде, потому что это может привести к потере концентрации, да и Чживон мало похож на того, кто придет в восторг, если узнает, что нравится лучшему другу. 

Теперь у Ханбина нет даже этих моментов, потому что несколько недель назад Чживон неожиданно сказал, им нужно отдохнуть друг от друга, как будто они уже десять лет были семейной парой с пятью детьми. Ханбин считает, что это очень тупо – говорить подобные вещи, особенно друзьям, но не хочет в этом копаться. 

Нет смысла принуждать к общению человека, который этого не хочет. 

Но, тем не менее, Чживон – единственный член команды из тех, кто находится в сознании, который до сих пор не рассказал ему, что успел увидеть во время патрулирования. 

Возможно, он даже успел заметить, кто создал щит. 

Ханбин считает себя совсем никудышным лидером, потому что должен нести ответственность за связи в команде. Слишком многое зависит от того, как они взаимодействуют между собой и насколько доверяют – потому что приходится настраивать друг на друга свою жизненную энергию, чтобы всем вместе закрыть один пространственный разрыв. Они могут сшить его, как нитками, но от этого будет мало толка, и рано или поздно разрыв произойдет в другом месте. Нужно восстанавливать ткань пространства по кусочкам, как мозаику. 

Как набивать новую татуировку поверх старой. 

Ханбин решительно поднимается с кровати, понимая, что не уснет здесь. Он собирается провести ночь на медицинском этаже, потому что не знает, куда можно еще пойти. Он может подать запрос на смену комнаты, но это будет означать, что потеряется эта маленькая соседская связь с Чживоном. 

Ханбин не хочет завешивать зеркало или передвигать шкаф, чтобы закрыть его. Это не решит проблему. Будет еще страшнее от неизвестности. 

Если галлюцинации – последствия удара головой, значит, они должны пройти через некоторое время.

Или со временем достаточно усугубятся, чтобы отдать себя на растерзание медицинскому этажу. 

Ханбин нерешительно замирает напротив двери в комнату Чживона, когда оказывается в коридоре. Всего-то нужно – протянуть руку и постучать, ведь даже нет никакой гарантии, что тот у себя. За дверью слишком тихо, а Чживон может быть тихим только тогда, когда спит. 

Иногда кажется, что он неосознанно выплескивает свою жизненную энергию, отчего его действия, даже самые простые, кажутся порывистыми и мотивирующими двигаться. Однако Ханбин предпочитает думать, что использовать свои силы таким образом невозможно. 

Иначе это будет означать, что жизнь Чживона сокращается каждый раз, когда он вдохновляет кого-то жить дальше. 

— Что ты делаешь? 

Ханбин даже не вздрагивает. Где-то в глубине сознания он просчитывает самый неудачный исход ситуации, который, несомненно, обязательно случится. Занося руку для того, чтобы постучать, он понимал, что может оказаться в тупом положении перед человеком, с которым даже не может нормально поговорить. 

Чживон не выглядит раздраженным или удивленным. На его лице странное выражение, которое он пытается спрятать под кепкой, чуть наклонившись таким образом, чтобы половину закрывал ярко-зеленый козырек. 

Ханбин мимоходом отмечает, что Чживон похудел, заносит это изменение во внутренний дневник, в котором прячет свои – иногда постыдно-фанатские – чувства к нему. И заставляет себя забыть об этом. 

— Ничего, — сдержанно отвечает он. – Мне нужно узнать, кто создал тот щит. Ты не видел? 

— Нет, — отвечает Чживон, подняв голову и, наконец, посмотрев Ханбину в глаза. Он выглядит таким уставшим и погасшим, каким не был ни разу с момента появления здесь. – Это был не я. 

Ханбин кивает в ответ на его слова и, посчитав разговор законченным, разворачивается и идет в сторону лифтов. Ему кажется, что рука Чживона дергается в попытке остановить его, когда он проходит мимо. 

Но он заставляет себя списать этот жест на игру воображения. 

5.

Синяк на лице Донхека постепенно сходит, и, наблюдая за тем, как ему окончательно снимают первые повязки, Ханбин чувствует, как камень весом с многоэтажный дом, давивший на его плечи с момента пробуждения, потихоньку начинает крошиться. 

Чжунэ, как единственный свидетель того, что Ханбин уже неделю приходит спать на пустую койку, хранит угрюмое молчание и не задает лишних вопросов. За всю неделю он едва ли сказал пару фраз, ограничился только тем, что нарисовал какое-то зубастое чудовище на гипсе Юнхена, когда тому разрешили спуститься сюда и навестить друзей. 

Гипс уже сняли, но Юнхен утверждает, что будет хранить это произведение искусства до конца жизни. 

Чжинхван окончательно приходит в себя ближе к середине дня. До этого он просыпался меньше чем на минуту, чтобы сказать пару бредовых фраз под действием обезболивающих – одну из них Чану украдкой записал на диктофон с целью шантажировать старшего до конца жизни, – а потом снова надолго засыпал. 

— Хочу тако. 

Ханбин смотрит на лицо старшего в этот момент – ему кажется, что глаза открываются как в замедленной съемке, и требуется долгое время, чтобы взгляд из бессмысленного стал осмысленным. 

Но слова Чжинхван произносит громко и четко. Можно не сомневаться – это его первое трезвое желание. 

— Когда тебя выпишут, я куплю тебе столько тако, сколько ты весишь, — обещает Ханбин, придвинув стул к нему поближе. Он слышит, как за спиной, садясь, возится Чжунэ, не желающий упускать ни одного момента. 

— Может, ты просто будешь покупать мне их следующие лет пятнадцать? – предлагает Чжинхван, улыбаясь. Улыбка получается слабой, и на нее, видимо, уходит много сил, и поэтому она кажется Ханбину драгоценностью, которую нужно беречь. 

Он решает оставить свои вопросы о произошедшем на потом. 

— Я подумаю. 

— Почеши мне нос. 

На одной руке у Чжинхвана гипс до плеча, другая исколота капельницами. Фраза сказана максимально беззаботно, но у Ханбина предательски щиплет глаза, и он роняет на колени несколько слезинок, пользуясь тем, что старшему слишком тяжело сейчас повернуть голову и посмотреть на него. 

Им часто попадаются агрессивные миры. Миры, полные непонятных злобных тварей (после третьего такого столкновения они натренировались вытаскивать пистолеты из кобуры почти так же быстро, как ковбои в старых вестернах) и миры с людьми, враждебно настроенными ко всему новому. 

Но агенты на заданиях гибнут очень редко, потому что в экстренных ситуациях им разрешается оперативно сшивать пространство, не заботясь ни о чем, кроме собственной безопасности. 

Никто из них никогда не думает о том, что умрет раньше, чем жизненный срок закончится. 

Возможно, именно эта мысль делает их немного… Беспечными. 

И непредусмотрительными к той опасности, которая может таиться за тишиной, темнотой и неизвестностью. 

Ханбин чешет Чжинхвану нос. Осторожно, потому что не знает, что под бинтами, но тот все равно довольно щурится. 

В этом весь Чжинхван. Он может ныть и бесконечно жаловаться на какие-то мелочи, но, когда все действительно очень плохо, он предпочтет говорить о какой-нибудь ерунде, потому что прекрасно знает, в каком состоянии все остальные. 

Дверь за спиной открывается, и Ханбин оборачивается, чтобы посмотреть, кто пришел. Чживон медлит, увидев его, но совсем недолго, и заходит в палату под недовольным взглядом Чжунэ. 

Донхек, собравшись с силами, поднимает руку в приветственном жесте. Ханбин чувствует некоторую ревность, потому что младший не выглядел таким радостным и воодушевленным до этого момента. Но Чживон – его локальный кумир, а также сейчас – единственная связь с внешним миром. 

Донхек слишком активный, чтобы лежать неподвижно, он быстрее умрет от скуки и, скорее всего, сбежит с медицинского этажа сразу же, как будет в состоянии это сделать. Чживон по часу в день, чтобы не утомить его, рассказывает новости или, если нет новостей, какие-то байки из жизни, которые всегда новые и ни разу не выдуманные. 

Чживон – человек-история. Удивительное происходит с ним на каждом шагу, потому что он сам удивительный. 

— О. 

Чживон осторожно подходит к койке Чжинхвана по другую от Ханбина сторону и наклоняется над старшим, внимательно изучая каждый не скрытый бинтами участок его лица. 

— Привет от мумии, — говорит ему Чжинхван, и в его голосе сквозит неприкрытая угроза. 

Он всем своим видом показывает, что прекрасно слышал многочисленные шуточки Чживона на эту тему, но тот, кажется, не выглядит обескураженным. Только начинает сиять от радости еще больше. 

Ханбин осознает, что любит его так сильно, что вот-вот снова начнет плакать от невозможности еще как-то выплеснуть это чувство. Он поднимается со стула, чтобы уйти хоть куда-нибудь, но Чживон неожиданно поворачивается к нему и, порывшись в кармане джинсов, достает что-то и протягивает вперед, хотя по-прежнему смотрит куда-то в сторону. 

Опустив взгляд, Ханбин видит новый телефон с матовым экраном без единой царапинки, и долго смотрит на него, пытаясь понять, что это, а потом до него доходит. 

— Спасибо. 

Ханбин понимает, что это вряд ли проявление заботы или внимания, потому что из его команды Чживон – единственный, с кем можно связаться без необходимости обойти все здание агентства. Их технический отдел не любит лишних действий. 

Но заглушить внутреннее тепло от этого жеста невозможно никаким способом. Ханбин берет телефон в руки, бормочет что-то о том, что зайдет позже, и выходит из палаты достаточно неторопливо, чтобы не выглядеть подозрительным, а потом со всех ног несется к лифтам. 

Он заваливается в свою комнату и, с облегчением осознав, что отражения нет на месте, с размаху валится на кровать и с наслаждением зарывается в одеяло. 

Он долго вертит в руках телефон, понимая, что из-за информационного голодания проведет в интернете остаток дня, как только разблокирует экран. По своей функциональности этот мобильник ничем не отличается от старого. Все телефоны изготавливаются такое долгое время, потому что в них ставят самые мощные в мире приемники. Чтобы агент, каким-либо образом оказавшийся в другой реальности, мог в любой момент связаться с другими и найти способ попасть домой. 

И, если нет нужных трещин в пространстве, можно будет создать новую. Совсем маленькую, для одного человека. 

Все владеют этими знаниями только в теории, и никому еще не приходилось применять их на практике. 

Задняя панель кажется чужой без родных трещинок, потертостей и, самое главное, наклейки с фотографией их команды с внутренней стороны – они сделали, кажется, миллион этих фото, когда отмечали свою первую зарплату, и люди, ждавшие своей очереди в фотобудку, проклинали их потом всю оставшуюся жизнь. 

Последнюю такую фотографию из своих запасов Ханбин посвятил своему предыдущему телефону.

Он садится на кровати и тянется к ящику в прикроватной тумбочке, всерьез собираясь заменить новую панель на старую. Достает телефон с полностью разбитым экраном и бережно кладет рядом с собой. 

После этого аккуратно отделяет заднюю панель у нового мобильника, но, перевернув ее, пораженно замирает. 

Потому что со внутренней стороны уже наклеена точно такая же фотография. 

6.

Дверь палаты закрывается, отрезая от них утренний обход врачей, но радостный гул не возвращается. Юнхен пытается сказать что-то ободряющее, но его голос гаснет уже на втором слове, Чжунэ предпочитает изображать мебель, а Донхек вздыхает так скорбно, что у Ханбина заходится сердце. Чану предпочитает делать вид, что его нет с ними, но, Ханбин уверен, отмечает изменения в настроении каждого. 

Три месяца бездействия на восстановление – не такая уж и большая цена за возможность остаться в живых, но Чжинхван все равно выглядит обескураженным. Он старается двигаться хоть немного, несмотря на боль, потому что сходит с ума, будучи запертым в собственном теле. Перспектива остаться одному в палате уже через месяц его ни капли не радует. 

Ханбин понимает его как никто другой. Он провел в одиночестве всего две недели и в следующий раз лучше умрет, чем позволит этому повториться. 

— Ладно, — говорит Чжинхван, когда тишина становится невыносимой. – Это всего лишь три месяца. 

Это всего лишь три месяца, за который каждый из них потратит около семи лет жизни. Работа в команде дает свои плюсы, но основной минус в ней – панический страх умереть позже других. 

Доживать свою жизнь в одиночестве. 

Ханбин отчаянно хочет знать, кто из них так сократил свою жизнь, чтобы скорректировать работу над разрывами. Исключить кого-то на время, чтобы выровнять это. Или несколько лет заниматься только маленькими трещинами, которые открываются в гигантских количествах и не требуют почти никаких затрат. Ни у кого из них нет цифр, нет таблицы с резервом, поэтому приходится делать навскидку. 

Такие, как они, начинают чувствовать приближение смерти всего за несколько дней, когда ничего уже невозможно исправить.

— Получишь самые большие части, — обещает Ханбин. – Когда выздоровеешь. 

Он чувствует себя одновременно и неуютно, и радостно, потому что завтра они с Чживоном начинают работать. Вдвоем, только на вечерних патрулированиях, целую неделю, пока Чану не получит разрешение вернуться к работе. 

По крайней мере, появится возможность выяснить, собирается ли Чживон начать разговаривать в ближайшие лет сто. 

Ханбин раздражается каждый раз, когда думает об этом. Не столько из-за Чживона, сколько из-за себя самого – произошло так много плохого, а на первый план все равно выходит обида и непонимание. 

И Чживон не выглядит как человек, который собирается что-то объяснять. Он не отводит взгляд, когда обнаруживает, что Ханбин смотрит на него, но его лицо ничего не выражает. Ханбину кажется, что они могут смотреть друг на друга часами. И не добиться при этом никакого результата. 

— Эй, — зовет его Чжинхван в тот момент, когда в коридоре раздаются голоса. Он собирается что-то сказать, но медлит, потому что ему больно разговаривать, и не успевает. 

Ханбин узнает голос Черин-нуны, которая довольно резко кому-то отвечает, и его прошибает холодный пот, когда еще один голос раздается в ответ. Этот голос он не слышал с самого выпуска и не думал, что услышит в ближайшие несколько лет. 

Ханбин бегло обводит взглядом лица остальных, отметив, что они чувствуют то же самое, и пересаживается на койку к Донхеку, чтобы быть ближе всех к двери и попасть под основной удар. Они занимают единственную палату на этом этаже, и можно даже не сомневаться, к кому сейчас заявятся гости. 

Самые жуткие минуты, конечно же, происходили с ними в кабинете директора Яна, когда он был чем-то недоволен, но это совершенно не значит, что жутких моментов больше не было. Ханбин напоминает себе, что он больше не ученик, и его не ждет еще один мучительный экзамен под ледяным взглядом, ощущаемым даже сквозь стекла солнцезащитных очков. 

Ханбин подрывается, когда открывается дверь в палату, и успевает вздохнуть с облегчением, потому что Черин заходит первой и окидывает их каким-то растерянным взглядом, как будто одновременно и ждала, что они будут здесь все вместе, и надеялась, что кого-то не застанет. 

Квон Джиен заходит следом, и палата сразу же начинает казаться Ханбину неуместной. Неполноценной. Такой, каким он чувствовал себя все годы обучения, каждый раз, когда оказывался в одном классе с этим человеком. 

Джиен не делает и не говорит ничего, что могло бы унизить окружающих, но для того, чтобы сдать ему экзамен, каждый раз приходилось перепрыгивать через самого себя. Становиться в десять раз лучше. Быстрее, четче, изобретательнее. Он владеет своей жизненной энергией настолько виртуозно, что даже значительный разрыв в пространстве занимает у него не больше минуты. 

Ханбин чувствует себя неполноценным до сих пор, потому что осознает, что даже спустя два года после выпуска между ними все еще гигантская пропасть. Эта пропасть не только в работе. 

Эта пропасть между ними как между лидерами. Как между индивидуальностями. 

Как между гениями. 

И попытки стать лучше почему-то неизменно оказываются попытками сократить эту пропасть, из-за чего берега все время только отдаляются друг от друга. 

Джиен не делает никаких акцентов на этой разнице, но ему достаточно просто существовать. Там, за стеклами очков, спрятаны слишком чувствительные к свету глаза, которые все время болят, но никому даже в голову не приходит использовать эту слабость против него. 

Чтобы сделать его менее значительным. 

Не таким далеким и больше похожим на человека. 

— Расслабьтесь. 

Произнеси эти слова кто-нибудь другой, Ханбин бы попытался. Но прямо сейчас даже не думает начинать. 

— Директор Ян не считает, что вы в чем-то виноваты, — пытается улыбнуться Черин, но по ее лицу видно, в каком месте она видела бы эту вину при любом другом раскладе. У нее с директором Яном свои счеты и, возможно, она единственная в агентстве, кто может позволить себе – и, вероятно, имеет право – продемонстрировать недовольство его словами или действиями. 

Не будь тут Джиена или будь тут Дара вместо него, кто-то бы обязательно пошутил в духе «Иначе он спустился бы сюда сам», но все молчат и напряженно ждут продолжения. 

— Мы все каждый день сталкиваемся с новыми видами разрывов, о которых раньше ничего не знали, и нам приходится искать выход на месте, — продолжает Черин, мягко положив руку Ханбину на плечо, заставляя его сесть, и при этом ненавязчиво закрывает собой от чужого взгляда. 

Она знает Джиена дольше и лучше и, вероятнее всего, видит в нем обычного человека, а не генератор неподражаемости. Но прямо сейчас Ханбин очень благодарен ей за несколько секунд защиты от собственного несовершенства. 

— Мы уже начали работу над новой системой оповещений. На случай подобных ситуаций. Надеемся, что никому больше не придется…

Она запинается. 

У Ханбина возникает подозрение, что окружающие знают на порядок больше, чем он сам, но он старается не думать об этом. Работа в команде не означает отсутствие секретов друг от друга. 

Она означает уважение и понимание по отношению к чужим тайнам. 

— Директор Ян попросил передать, что впредь каждый, кто осознанно создаст подобное или начнет ставить эксперименты, будет переведен в другое агентство без возможности вернуться. 

Джиен говорит это спокойно, без угрозы – тем самым тоном, которым ведет свои лекции, но его голос при этом как будто заполняет каждую молекулу воздуха. Что-то в этом звучании заставляет цепляться за каждый слог всеми своими чувствами. 

Он достает из кармана пиджака осколок – чуть меньший, чем Ханбин хранит у себя – но вполне узнаваемый. 

Под пальцами как будто ощущается это спокойное пульсирующее тепло. 

— Результаты исследования показали, что такой щит отнимает гораздо больше лет, чем мы думали. 

Тишина становится настолько звенящей, что Ханбин с трудом узнает свой голос, когда спрашивает, сколько. 

И, получив ответ, сам превращается в один большой осколок. 

7.

Ханбин чувствует себя гораздо хуже, чем в тот момент, когда проснулся в больнице и оказался в информационном вакууме. Он удирает из палаты, даже не став врать про дела. Просто прощается со всеми и уходит в середине натянутого разговора. 

Отражение задумчиво ходит в своем зазеркалье, засунув руки под безразмерную футболку и поглаживая себя по бокам. У него такой отсутствующий взгляд, что Ханбин в очередной раз убеждается, что это галлюцинация. Проекция подсознания. Он сам собирался провести вечер точно так же, погрузившись в свои мысли, потому что теперь ему нужно составить план на ближайшие несколько лет, так, чтобы выровнять их запасы жизненной энергии. 

Пятьдесят два года – это около четырех лет спокойной, но непрерывной работы для каждого из них. Возможно, теперь уже даже меньше, потому что разрывов с каждым днем становится все больше. 

Ханбин достает из шкафа коробку со старыми записями с обучения и садится напротив зеркала, чтобы не выпускать отражение из вида, потому что так спокойнее. 

Все наставники уделяют расходу жизненной энергии особое внимание, но Черин и Джиен, как лидеры своих команд, уделяют исследованиям очень много времени и стараются делиться результатами по мере их появления. 

Они вдвоем вывели примерные формулы, рассчитывающие затраты энергии, на основе продолжительности жизни и объемов работы очень многих людей, в том числе и из других агентств, и это что-то вроде дела всей жизни для них обоих, что-то святое и сокровенное. 

Ханбин знает – рано или поздно у них появится что-то вроде руководства для лидеров с самыми важными вопросами. 

Поэтому он скрупулезно собирает собственный опыт, надеясь, что в будущем это тоже окажется очень полезным. 

Пространственные разрывы никуда не денутся, и ни у кого нет гарантий, что людей, которые захотят жертвовать жизнью, не станет со временем меньше. 

Возможно, когда-нибудь они научатся жить дольше или, если количество работы увеличится, сохранить свой срок. 

Отражение спотыкается об потрепанный черный блокнот и, заметив это, Ханбин вздыхает и достает из ящика стола такой же. 

Блокнот поделен на семь частей, отмеченных разноцветными стикерами. 

По части на каждого. 

Ханбин высчитывает и записывает каждый день, вычитает расходы энергии и составляет примерные прогнозы для всех, и все в его команде знают об этом, но никто до сих пор ни о чем не спрашивал. Возможно, никто не хочет знать, возможно, каждый считает сам. 

Он сам предположительно в минусе по сравнению с другими, и Чживон с Чжинхваном – тоже, потому что им легче всего настроиться друг на друга, из-за чего они берут самые большие части разрывов, но у Чжинхвана эта разница выправится за время его бездействия. 

Ханбин достает чистые листы и начинает выписывать формулы – среднюю площадь разлома, среднее количество энергии, которое придется на нее затратить, количество дней, которое на это уйдет. Он собирается сосчитать, как не оставить без работы человека, отдавшего пятьдесят два года жизни за спасение других, но при этом не потерять его слишком рано. 

В мире, который каждую секунду трескается по швам, им остается только держаться друг за друга. 

Перейти к расчетам Ханбин не успевает – замечает резкое движение в зеркале и, подняв голову, роняет ручку от неожиданности. 

Он знает, что эта галлюцинация появилась для того, чтобы мучить его, но до этого момента не представлял, насколько разнообразными будут эти мучения. 

Его отражение не одно – вплотную к нему стоит другой человек, всем телом вжимая в дверцу шкафа, и тот, зеркальный, не делает ничего, чтобы отстранить его от себя. 

Ханбин не представляет ни одной жизненной ситуации, в которой не узнал бы этого человека. Эти растрепанные и влажные на вид волосы, этот неожиданно аккуратный нос, этот хитрый прищур, поджатые губы в дурацкой недо-улыбке губы, линию подбородка, венки на шее, эту растянутую черную футболку с Винни Пухом на плече.

До этого момента Ханбин считал, что все не настолько безнадежно до тех пор, пока он не видит эротические сны с участием Чживона, но его подсознание, видимо, оставляло эти фантазии для чего-то грандиозного. 

Тем не менее, Ханбин никогда не представлял, что это может быть… Так. 

Что его отражение будет так охотно и открыто отвечать на поцелуи, стараться перехватить инициативу на себя, так, будто все происходит далеко не в первый раз. Как будто они знают друг друга – до каждого сантиметра – но в то же время жадно пытаются охватить все и сразу, и Ханбин как будто сам чувствует эту жадность, потому что годами сдерживался, чтобы не прикасаться к Чживону так много и так часто, как действительно хочется. 

Ханбин оторопело смотрит, как его отражение стаскивает с Чживона футболку – тот поворачивается на несколько секунд, чтобы не потерять равновесие, и на его спине виднеется круглая татуировка. 

Ханбин знает о ней. Видел ее не один раз. У Чживона на момент их знакомства она уже была, и он так красочно расписывал, насколько это больно, что свою первую татуировку Ханбин ходил набивать вместе с Чжинхваном, чтобы, в случае чего, подержать его за руку, и из его друзей их хен был единственным, кто не станет шутить на эту тему до конца жизни. 

Татуировку Ханбин тоже видит – когда его отражение, наконец, перехватывает контроль и разворачивает Чживона, чтобы в этот раз прижать к дверце шкафа уже его, и бумажный самолетик с воздушными шарами кажется ему нелепым и неуместным, слишком невинным и легкомысленным. В этот момент Ханбин думает, что должен получить вызывающий взгляд, но тот, зеркальный, как будто бы вообще не помнит о его существовании. 

Как будто бы не видит никого, кроме Чживона. 

И это так похоже – на них обоих. 

Ханбин чувствует, как начинают гореть щеки, а вслед за ними – шея и, кажется, все тело, а потом жар разгорается изнутри. Все происходит так же медленно и тягуче, как его отражение покрывает поцелуями шею Чживона и спускается по груди ниже, прежде чем опуститься перед ним на колени. 

Ханбину кажется, что он просто не способен на то, чтобы испытывать так много эмоций одновременно, и это похоже на критическую перегрузку, от которой его начинает потряхивать. Он отворачивается, но понимает, что видел уже слишком много, и, похоже, упустил момент, когда умер и попал в ад. 

Ханбин вылетает из комнаты – так стремительно, что не успевает удержать руку, и дверь хлопает слишком оглушительно. Чживон, который собирается зайти к себе, вздрагивает и замирает, повернув к нему голову. 

Ханбин сглатывает. Он не готов к тому, чтобы видеть Чживона сейчас, хотя тот, конечно же, не виноват в том, что происходит. 

— Ты не спишь у себя, — говорит Чживон, и это первое за долгие недели проявление беспокойства с его стороны. – Почему? 

Ханбин не готов к вопросам. Не готов на них отвечать. Не знает, куда пойти, и как сделать так, чтобы видеть в зеркале свое собственное отражение, которое будет показывать то, что не должно показывать. 

Не понимает, как вернуть свою жизнь в нормальное русло и перестать чувствовать то, что не должен чувствовать. 

— Не могу, — давит из себя Ханбин и даже не лжет. Потому что действительно не может. Сегодня – тем более. 

— Пошли, — говорит Чживон просто и спокойно и кивает на приоткрытую дверь в свою комнату. Он уже собирается зайти, но видит, что Ханбин не двигается с места, поэтому подходит и легко подталкивает его в спину весь путь до кровати. Бросает ему свою футболку – ту самую, с Винни Пухом на рукаве, отчего пальцы начинают дрожать еще больше – и шорты, и сверлит внимательным взглядом, пока Ханбин скидывает кроссовки и стягивает толстовку и джинсы. 

Чживон хочет спросить что-то или сказать – это чувствуется в воздухе, потому что молчать он зачастую не умеет – но сдерживается, только выключает свет, когда Ханбин забирается под одеяло, и раздевается уже сам. 

Ханбин благодарен ему за то, что не видит этого. 

На сегодня уже хватит. 

Кровать не настолько широкая, чтобы они не мешали друг другу, и Чживон ложится совсем рядом. Он лежит на спине, касаясь плечом плеча Ханбина, и невысказанные слова как будто бы висят над ним мультяшным облачком. 

Ханбин заставляет себя дышать глубже, и от тишины и по большей части отсутствия всяких зеркал – у Чживона в комнате только одно, небольшое, на внутренней стенке шкафа – постепенно успокаивается. 

Почти заставляет себя воспринимать увиденное как сон. 

В какой-то момент Чживон тяжело вздыхает и, повернувшись на бок, притягивает его к себе, буквально сгребает в охапку совершенно собственническим жестом. Утыкается носом Ханбину в щеку и почти мгновенно засыпает, наверняка зная, что никаких возражений не последует.

Ханбину кажется в этот момент, что он просто взорвется, но все эмоции и переживания как будто выключаются. С каждым новым вдохом и каждым новым выдохом становится легче, несмотря на то, что рука у Чживона тяжелая, а сам он – горячий, и под одеялом становится душно и тесно. 

Ханбин осторожно гладит его пальцами по запястью и закрывает глаза. Он не верит, что заснет так же быстро. 

Но, неожиданно для себя, просто выключается. 

8.

Первое, что Ханбин чувствует, когда просыпается – это чужие горячие пальцы на своем запястье. Он некоторое время не может прийти в себя от неожиданно долгого сна, но почти уверен в том, что Чживон для чего-то проверяет его пульс. 

Раньше он делал это более ненавязчиво, когда обхватывал шею рукой, и Ханбин не сразу обращал внимание на то, куда давят подушечки пальцев. У Чживона свои способы поверить в то, что они все еще живы, и не стоит ему в этом мешать. 

— Отдохнул? – хрипло спрашивает Ханбин раньше, чем успевает остановиться, когда Чживон выпускает его запястье и придвигается ближе, почти вплотную. – От меня. 

Он открывает глаза в тот момент, когда Чживон поворачивает к нему голову, и почти сразу жалеет об этом, потому что натыкается на очень тяжелый взгляд. 

Чживон идеальный друг во всем, что не касается умения признавать свои ошибки. Ханбин схож с ним в этом, но раньше им как-то удавалось поставить дружбу выше принципов. 

Но до этого они еще ни разу не ссорились – если это, конечно, можно назвать ссорой – так, чтобы не разговаривать друг с другом несколько недель. 

— Это было тупо, — выдыхает Чживон в тот момент, когда Ханбин начинает думать о побеге из этой напряженной тишины, потому что ее между ними никогда еще не было так много. – Прости меня. 

Ханбин хочет съязвить о том, как быстро получил бы извинения, если бы ничего не случилось, но давит в себе это желание почти сразу, несмотря на то, что обида никак не хочет уходить. У него много вопросов, которым он никак не может найти ответов, но каждый из этих вопросов только усугубит ситуацию. Разрушит это перемирие. Отбросит их еще дальше друг от друга. 

— Ты такой придурок, — вместо этого отвечает Ханбин и от накатившего облегчения, внезапно для себя, начинает улыбаться. Все остается позади – и кошмарные галлюцинации, запертые в комнате, и недели изоляции и одиночества. Прямо сейчас он готов спуститься на один из больничных этажей и признаться, что у него не все в порядке с головой, потому что уверен, что Чживон спустится вместе с ним и будет ждать результатов обследования. 

И не отойдет от него ни на шаг, если узнает. 

— Ага, — легко соглашается Чживон и начинает улыбаться в ответ, и хочет сказать что-то еще, но внезапно становится серьезным. 

Для Ханбина это похоже на треск разрывающейся ткани, только усиленный в несколько раз, в зависимости от того, насколько близко образуется трещина в пространстве. После него, если это происходит рядом, волнами накатывает тошнота и появляется тупая боль в затылке – до тех пор, пока разрыв не закроет какая-нибудь из патрулирующих групп. Он привык к этим ощущениям, потому что испытывал их с самого детства, и сейчас хотя бы не просыпается из-за них, но в этот раз разрыв образовался где-то совсем близко, возможно, в буквальном смысле на пороге агентства, из-за чего начинает навязчиво звенеть в ушах. 

— Хочешь, сходим, закроем его? – предлагает Чживон, когда Ханбин морщится и кладет ладонь на затылок, слабо веря в то, что это поможет. 

— Слишком большой, — давит из себя Ханбин, радуясь, что вчера не смог поужинать, а сегодня еще не успел позавтракать. Он знает, что никто в команде не переживает разрывы так, но все чувствуют себя обязанными сорваться с места и начать работать, если что-то открывается совсем рядом с ними.

Юнхен как-то поделился, что для него разрывы похожи на брызги шипящего масла. Это не больно, если отойти подальше, но вызывает вполне закономерную боязнь. Чжинхван говорил, что если разрыв возникает рядом, то это сродни противному скрипу мела по доске. 

Чжунэ мрачно молчит на эту тему, Чану таинственно сверкает глазами, когда его спрашивают, а Донхек просто пожимает плечами и признает, что он самый счастливый из команды и не чувствует ничего, кроме осознания, что разрыв где-то рядом. 

Ханбин хочет знать, как все это ощущает Чживон – потому что уверен, что тот ощущает – но понимает, что это слишком личная и неприятная тема даже для близких друзей. 

Потому что Чживон единственный из них, кто до сих пор не смирился с тем, что заперт в пределах двух-трех городов на всю жизнь и никогда не сможет своими глазами увидеть то, о чем давно мечтал. 

Иногда Ханбин думает, что при всей своей любви к жизни Чживон рад, что ему не придется жить слишком долго. 

— Возможно, когда-нибудь все изменится, — фыркает Чживон и хлопает Ханбина по плечу, отчего тошнота становится немного сильнее. 

Ханбин зарывается лицом в подушку, с облегчением осознав, что кто-то уже начинает заниматься разрывом – чувствует, как тот постепенно сокращается. Тошнота проходит моментально, как только от разрыва не остается ничего, боль в затылке прощается последним уколом и тоже исчезает. 

— Что ты имеешь ввиду? – спрашивает Ханбин, когда к нему возвращается способность говорить без риска вывернуться наизнанку. 

— Черин-нуна вчера сказала, — говорит Чживон, придвигаясь к нему и как будто бы совсем не смущаясь от того, насколько близко оказываются их лица. – Что каждый день появляются новые виды разрывов. Я подумал, что когда-нибудь появятся такие, которые мы перестанем чувствовать и замечать. Например, если другая вселенная окажется достаточно похожей на нашу. 

Ханбин смотрит на него, распахнув глаза, и понимает, что самая лучшая мысль в этом году пришла в голову человеку, который не очень любит много думать. 

— Ты гений, — выдыхает он, чувствуя, как внутри поднимается нервная эйфория, от которой вот-вот затрясутся руки. Он так боялся зеркал все это время, что ему в голову даже не пришло проверить, в каждом ли отражение будет вести себя странно. 

Ханбин благодарно целует Чживона в нос, вызвав в ответ недоуменное фырканье, и подрывается с кровати, на ходу собирая одежду и кроссовки в один ком. 

— Нужное кое-что проверить, — бросает он на ходу и бежит в свою комнату босиком, так ничего и не объяснив. 

Отражение на месте. Сидит по-турецки, подперев щеку кулаком, и мрачно смотрит перед собой. Ханбин только сейчас замечает, что под глазами у него залегли тени, и выглядит оно уже не так хорошо, как при первой встрече. 

Ханбин понимает, что они не смогут слышать друг друга – иначе он услышал бы вчерашние звуки и сбежал бы отсюда еще раньше. Он сбрасывает вещи на кровать, а потом находит в шкафу черный маркер и одну из старых чистых тетрадей на пружинке, которую покупал явно не для того, чтобы общаться с человеком из другой вселенной. Подумав, садится перед зеркалом в точной такой же позе и, открыв маркер, замирает, не зная, что написать первым. Прямо сейчас ему нужно, чтобы отражение осталось на месте до тех пор, пока он не найдет и не приведет сюда Черин, чтобы задать ей тысячу и один вопрос. Но в то же время понимает, что сам ни за что не остался бы на месте, если бы какой-то странный тип из зеркала его об этом попросил. 

«Все в порядке». 

Ханбин пишет медленно и аккуратно, как не писал даже в школе. Он показывает лист отражению и добавляет «Ты не псих». 

Отражение смотрит на него долгим взглядом, выражающим весь скепсис вселенной, и Ханбин думает, что ему есть чему научиться у своего двойника. Тот встает через некоторое время, но не уходит, а возвращается с, будь прокляты совпадения, точно такой же тетрадью, только маркер в его руке красный. 

«Ты кто?»

«Меня зовут Ким Ханбин», — пишет Ханбин, чувствуя себя самым большим идиотом на свете. Нетрудно догадаться, как зовут человека, который выглядит как твоя копия, живет в копии твоей комнаты, одевается в такую же одежду и двигается точно так же. Но он все равно спрашивает: 

«Как я могу тебя называть?»

И получает в ответ всего две буквы: 

«B.I.»

Он смотрит на свое отражение, проговаривая это одними губами, чтобы привыкнуть. Но так намного легче – несмотря на все сходства, они разные люди, и тот, в отражении, хочет, чтобы его называли Биай. 

Ханбин уважает этот выбор. Это лучше, чем называть их Ханбин-1 и Ханбин-2. 

«Подожди меня здесь», — пишет он уже не так старательно, потому что уверен, что Биай поймет его почерк. – «Я вернусь через несколько минут и объясню тебе все». 

Ханбин дожидается короткого кивка и подрывается с места, переодевается, кое-как влезает в кроссовки, даже не завязав шнурки, и выбегает из комнаты, обнадеженный. 

Он чувствует укол вины за то, что не попытался выяснить ничего раньше, потому что уверен, что его отражению все это время тоже было страшно. 

Лифт едет ужасно долго, и Ханбину кажется, что по лестнице было бы быстрее, хотя он не может вспомнить, когда пользовался ею в последний раз. Возможно, еще когда они были стажерами – жутко хотелось на крышу, чтобы ощутить хоть какое-то подобие свободы, и они пробирались по лестницам тайком, потому что стажерам не позволено было подниматься выше пятого этажа. 

Крыша агентства была единственной доступной для Ханбина высотой и, возможно, забираться на нее было почти так же сложно, как и на вершину горы. Правда, вряд ли он когда-нибудь сможет сравнить. 

Ханбин бежит мимо аудиторий, радуясь, что у стажеров сейчас первый перерыв между занятиями, иначе ему пришлось бы ждать – Черин может прервать занятие только в том случае, если миру будет грозить опасность, и то если будет способна чем-то помочь. 

Ханбин добегает уже до середины аудитории прежде чем понимает, что что-то не так. Он резко останавливается и больно ударяется бедром об угол стола, потому что в последний момент его заносит влево от непреодолимого желания сбежать обратно. 

Квон Джиен отрывает взгляд от экрана ноутбука и смотрит вперед с нечитаемым выражением на лице. Ханбин всего второй или третий раз в жизни видит его без очков, и поэтому чувствует неловкость от осознания, что наткнулся на что-то очень личное. 

— Черин-нуна… — неуверенно начинает Ханбин, все еще сомневаясь, туда ли пришел. Дорогу сюда забыть невозможно, потому что весь первый год стажерства он провел именно здесь, но что-то пошло не так. 

— Сегодня в лаборатории, — спокойно отвечает Джиен, и прямо сейчас нет ощущения его давящей несравненности. Он простой – и живой, закутанный в объемный кардиган крупной вязки и какой-то дикой расцветки, из-за чего кажется еще более худым и маленьким. 

Он смотрит выжидающе, давая Ханбину время отдышаться и подумать, но вместе с этим приходит понимание, что без объяснений отсюда не уйти. Ханбин чувствует привычный трепет – перед человеком, за которым пытался угнаться едва ли не с первой встречи, но так и не смог достичь и десятой части его уровня, сколько бы ни старался. 

Он решается, потому что, на самом деле, нет никакой разницы, у кого просить совета. 

И потому что где-то там, в другом мире, Биай терпеливо ждет объяснений. 

— Я могу вам кое-что показать? – спрашивает он, забивая подальше мысль о том, что его проблема может быть не такой уж и значительной, и в ней можно разобраться самому. 

Но Джиен встает, берет солнцезащитные очки с угла стола и надевает их – но при этом не превращается в непобедимого босса. 

Он идет чуть позади, подстраиваясь под любой темп – и когда Ханбин нервно спешит, и когда останавливается, чтобы обойти группы стажеров на пути к лифтам, и в молчании между ними нет никакого напряжения, несмотря на то, что путь в наверх кажется таким же бесконечно долгим. 

У Ханбина миллион вопросов именно к такому Джиену – который не выглядит так, будто убьет ледяным молчанием в ответ на любое слово, которое не относится к делу – но он не может решиться начать спрашивать. 

Джиен ничем не показывает удивления, когда лифт останавливается на жилом этаже. Его взгляд становится внимательным и даже немного теплеет – Ханбин думает о том, как будет скучать, когда сможет перебраться в квартиру через несколько лет, потому что комната в агентстве не будет принадлежать ему до конца жизни. 

— Сюда, — говорит Ханбин, открыв дверь в свою комнату. В первую очередь он с облегчением замечает, что Биай все еще на месте, а потом осознает, какой беспорядок оставил здесь. Но Джиен проходит вперед, совершенно не обращая внимание на разбросанные вещи, только задерживает взгляд на листах с расчетами, которые валяются на полу, и неопределенно хмыкает, а потом останавливается рядом с зеркалом и снимает очки – снова. 

За несколько минут Ханбин слышит от него только: 

— Интересно. 

— Это не разрыв? – спрашивает Ханбин, справившись со своим внутренним трепетом. Биай в зеркале выглядит так, будто чувствует примерно то же самое, и остается только гадать, какое место Джиен занимает в его жизни. 

Ханбин собирается спросить его об этом – если такое соседство, конечно, не представляет для него опасности. 

— Нет, — спокойно отвечает Джиен, как будто твердо знает, с чем имеет дело. – Ты бы узнал об этом первым. Давно он здесь? 

— Около двух недель, может быть, дольше, — честно отвечает Ханбин. Он готов ответить на вопрос, почему никто не знал об этом так долго, хоть и чувствует себя самым большим идиотом на свете. – Он уже был здесь, когда я вернулся с больничного этажа. Наши миры параллельны? Поэтому нет разрыва? 

— Не совсем, — отвечает Джиен, обведя взглядом комнату в зеркале и оглянувшись на комнату Ханбина. Он задерживается на горке подарков, которые Ханбин так и не раздал, и на мгновение его лицо странно меняется. – Это скорее асимптота. Наши миры так похожи именно в этой точке, что в какой-то момент начали стремиться друг к другу. Но они не пересекаются. У тебя есть окно, но нет двери. Судя по всему, другого меня в своем мире он тоже знает. 

— Возможно, там вы тоже его кумир, — говорит Ханбин раньше, чем успевает подумать, и возникшее молчание носит какой-то удивленный оттенок. Джиен ничего не говорит в ответ на «тоже», но отчетливо хмыкает, и в его глазах появляется какое-то подобие улыбки. 

Ханбину определенно нравится такая его сторона, но он боится, что разрушит все, если покажет это. 

Он никогда не хотел бы иметь такого друга, но не отказался бы от возможности видеться с ним и говорить. 

Стоять с ним на равных, строить теории, получить доступ в их с Черин лабораторию, которая, как Ханбин подозревает, совсем не похожа на то, что люди обычно считают лабораторией. Скорее всего, там просто невозможно и шага сделать от завалов папок с исследованиями. 

Вносить что-то свое. 

Наравне с ними делать мир лучше и легче. 

— Мы пока не придумали, как закрывать такие окна, — продолжает Джиен, кивнув на зеркало. – Их слишком мало, но, если ты не хочешь, чтобы у тебя здесь поселилась толпа бесполезных ученых, я не буду никому рассказывать. Они не опасны для нас. И возможно, ты даже сможешь попасть туда, если захочешь сделать разрыв. 

— Спасибо, — говорит Ханбин, понимая, что не хочет ни консилиума среди своих личных вещей, ни путешествия в другой мир. Ему нравится здесь одному, даже с таким странным соседом в зеркале, который кого угодно может свести с ума. – Я могу задать вам еще один вопрос? 

Джиен смотрит на него слегка иронично, как будто только сейчас начинает осознавать тот трепет, который вызывает у тех, кто знает его только как учителя. Он никогда не запрещал задавать вопросы, пусть даже мало кто набирался смелости это сделать. 

— Почему директор запретил нам экспериментировать со щитами? Это может быть полезно. 

Вместо ответа Джиен протягивает к нему руку ладонью вверх, и спустя несколько секунд на ней появляется шарик теплого желтого цвета. Такого же, как осколок щита, который лежит у Ханбина в ящике. 

— Это, — говорит он, помедлив, и рядом с шариком появляется такой же маленький куб. – Два дня моей жизни. Как видишь, им можно придать любую форму. Как тупую, так и острую. Запрет на эксперименты с формой жизненной энергии есть в каждом агентстве. Но редко когда приходится рассказывать о нем. Понимаешь, почему? 

Ханбин кивает. С самого начала им говорили, что жизненную энергию можно использовать только в двух направлениях – заполнять разрывы, чтобы защитить свой мир, и создавать щиты, чтобы защитить себя. Их так долго гоняли по этим двум параметрам, что на эксперименты и воображение не оставалось ни одной свободной секунды. 

Они могли бы создавать оружие. Они могли бы начать убивать. 

Ханбин понимает. И обещает себе, что даже не будет думать об этом. 

Джиен опускает руку и делает пару шагов к двери, но останавливается и смотрит на Ханбина задумчиво и почти мрачно. 

И, когда он начинает говорить, слова даются ему с трудом. 

— Твоей команде запретили рассказывать тебе про щит. Но ты можешь сказать им, что я снимаю этот запрет под свою ответственность. 

Он разворачивается, чтобы уйти, но, уже положив руку на дверь, чтобы толкнуть ее, снова останавливается, правда, всего на пару секунд. 

Которых хватает ровно на одну фразу: 

— У меня никогда бы не получилось создать такой. 

Ханбин долго смотрит на дверь, осмысливая эту фразу, но, так и не выловив конкретную мысль, поворачивается к зеркалу. 

Биай уже сидит в своей привычной позе, подперев щеку кулаком, и рядом с ним Ханбин замечает тетрадь и красный маркер. 

Он вздыхает и садится напротив. 

Потому что задолжал объяснения. 

Очень много объяснений. 

9.

— Ты же помнишь, что ты мой лучший друг? – спрашивает Чжинхван, вытирая пальцы протянутой влажной салфеткой. Ханбин не уверен, что ему можно тако, но ему бы не хватило смелости отказать человеку, который недавно побывал лицом к лицу со смертью. 

Вопрос звучит очень серьезно – в нем не сквозит благодарность за ужин, и нет никакого намека на то, что Чжинхван скучает здесь один весь вечер, пока Донхек и Чжунэ на обследовании. Чживон куда-то сбежал, едва они вернулись с дежурства, но обещал зайти через полчаса, и Ханбин терпеливо ждет остальных, потому что не хочет откладывать серьезный разговор. 

— При всем желании не смог бы об этом забыть, — фыркает Ханбин, собирая мусор в пакет, оставшийся от еды. 

Ханбин ждет, пока соберутся все, потому что хочет поговорить со всеми сразу. Он уже знает ответ заранее – Джиен явно не старался внести интригу, когда говорил, что говорить про щит запретили именно Ханбину, именно всей команде. Они все знали – с самого начала. 

И молчали по каким-то своим причинам. 

Он несколько часов подряд писал своему отражению в зеркале про свою жизнь, как бы безумно это ни звучало, раскладывал ее по полочкам, так, как было бы понятно самому, рассказывал историю едва ли не с сотворения мира. Биай смотрел на него уставшими глазами человека, который только что понял, что провалился в болото по шею, но верил. Ханбин знает, что, поменяйся они местами, тоже поверил бы. 

Возможно, их миры не стали бы асимптотами, не будь в них наивной детской веры в чудо. Ханбин знает, что разрывы могут случаться из-за чего угодно, и на это нет никакой объективной причины. 

Возможно, кто-то из них появился в зеркале другого, потому что кому-то из них просто нужен был друг. 

Ханбин никогда особо не общался с людьми, которые не имели никакого представления о том, кто он такой. Но, вместе с этим, он никогда еще не общался с людьми, которые бы так легко понимали его и верили. Даже Чжинхван, способный принять, кажется, любые странности, даже Чживон, понимающий мысль уже в тот момент, когда Ханбин произносит первое слово. 

Это – другое. Биай другой. 

Выходя из комнаты на вечернее патрулирование, Ханбин уже думал о том, когда они снова смогут поговорить. 

— Я буду вынужден спросить кое о чем, — говорит Ханбин, отвернувшись к окну. – Когда все соберутся. 

— Я знаю, — отзывается Чжинхван, повернув голову в ту же сторону, что и он. За окном сумеречно, облачно и по-февральски промозгло. Из-за этого становится гораздо уютнее сидеть здесь, в тепле. – Ты уже час сидишь здесь со сложным лицом. Любой догадается. 

Ханбин невесело улыбается. Он не умеет лгать, но все же до этого момента надеялся, что мысли не проявляются на его лице большими буквами каждый раз, когда доходит до чего-то важного. 

— Давно пора было, — медленно произносит Чжинхван. – Нет смысла запрещать рассказывать то, о чем ты сам догадаешься. 

— Ты был без сознания почти все время, — замечает Ханбин. – Когда они успели тебе сказать? 

— Ты недооцениваешь Ку Чжунэ, — хмыкает Чжинхван и устраивается поудобнее со вздохом боли. Он не говорит о своем состоянии, потому что видит, насколько другим уже лучше и, похоже, чувствует себя виноватым за то, что еще не скоро присоединится к команде. – Он повторял мне одно и то же каждый раз, когда мог, и иногда я думаю, что проснулся только для того, чтобы попросить его заткнуться. Он не понимает и думает, что будет правильно ничего тебе не говорить. Все так думают. 

— Кроме тебя. 

— Я не хочу видеть твою смерть.

Ханбин хмыкает. Они все так думают подобным образом. Это первая мысль, которая приходит в голову стажеру после формирования команды. Панический страх всех пережить намного сильнее, чем страх перед неизвестными мирами. 

— Чживон… — начинает Чжинхван, но замолкает, услышав веселый гул голосов в коридоре. Он идет от лифтов по коридору и с каждой секундой становится громче. Нет никаких сомнений в том, что этот веселый балаган ввалится в палату через пару мгновений. 

Они шумные. Они такие живые и шумные. 

Подумав об этом, Ханбин не может не улыбаться. 

Юнхен заходит первым, и его речь настолько быстрая, будто он старается за пару секунд закончить какую-то мысль. Его голос наполняет палату уютом и гармонией, и это только его личная суперспособность, которой он щедро делится с остальными. Чану заходит следом, потому что привык так делать – Юнхен единственный, кто относился к нему как к родному с самого начала, и следовать за ним уже вошло у него в привычку. Он цепко оглядывает палату и легко улыбается Ханбину, но почти сразу же отворачивается, потому что из внутреннего упрямства не хочет показывать, как рад быть вместе со всеми. После него Чживон завозит Донхека на инвалидном кресле, потому что ему пока тяжело передвигаться самому. Ему больно, но он продолжает улыбаться, потому что это сейчас единственное, чем он может помочь остальным. Чживон не перестает рассказывать какую-то дурацкую историю, и за пару секунд Ханбин уже раза три успевает услышать свое имя. Чжунэ заходит последним и закрывает за собой дверь. Он доходит до своей койки прямо и ровно, и остается только гадать, сколько усилий ему приходится на это затратить. У него есть способность огрызаться взглядом – что он и делает в ответ на заботу Юнхена, который, проигнорировав это, помогает ему лечь. Чжунэ не ломается и не сгибается. И пока у него есть силы на гордыню, можно считать, что с миром все хорошо. 

Ханбин обводит их всех взглядом и легко сжимает здоровую ладонь Чжинхвана. 

Он так любит их всех. 

Больше всего на свете. 

Думая об этом, Ханбин упускает момент, когда палата погружается в вязкую тишину. Они знают. Потому что думают как один большой механический мозг. 

— Кажется, — выговаривает Ханбин медленно, едва ли не по слогам. Он не винит их, но хочет дать понять, что не отстанет так просто. – Вы задолжали мне немного правды. 

— Ага, — неожиданно легко отзывается Чживон. – Задолжали. 

Но никто не спешит открывать рот и выдавливать из себя хоть слово. Ханбин знает правду, но он хочет услышать ее. 

Поверить в нее. 

Чживон поднимает Донхека на руки и укладывает его на койку в полном молчании. Его совершенно не смущает, что пять пар глаз пристально наблюдают за каждым его действием. Он поправляет подушки, потом – одеяло, подмигивает в ответ на благодарную улыбку и только после этого поворачивается к остальным. Он подходит к Ханбину и бережно, но крепко берет его за запястье и тянет на себя, заставляя встать. 

— Не заставляй их. Я расскажу. 

И Ханбин идет за ним, даже ни с кем толком не попрощавшись, потому что затормозить Чживона, который что-то для себя решил, практически невозможно. Сейчас кажется, что даже лифт едет наверх быстрее, чем обычно. 

Ханбин чувствует горячие пальцы на своем запястье и думает о том, что пару недель назад многое отдал бы за то, чтобы к ним вернулась возможность так просто прикасаться друг к другу. 

Чживон выпускает его руку только тогда, когда они заходят в комнату и, усевшись на мягкий коврик рядом с кроватью, с мрачным лицом хлопает по месту рядом с собой. Ханбин садится рядом, но не вплотную, как привык, чтобы не сбивать Чживона с мысли. 

Молчание длится долго, но Ханбин ждет без раздражения. Он может позволить себе прождать всю ночь, потому что возможность спокойно сидеть рядом с Чживоном сама по себе является достойной оплатой за это ожидание. 

— Сначала нужно кое-что сделать. 

Ханбин успевает только повернуть голову, потому что не ожидает таких слов, и вопрос застывает в горле, потому что за мгновение он улавливает только то, каким решительным и печальным выглядит Чживон в этот момент. 

А потом горячие пальцы сжимают ворот его футболки и резко тянут на себя. 

10.

Ханбин не знает, почему все вышло из-под контроля. Почему несколько минут назад он сидел и ждал, пока Чживон начнет разговаривать, а сейчас катастрофически не хватает воздуха, и ворс прикроватного коврика щекочет поясницу, и футболка задирается выше с каждым движением. 

Он старается сосредоточиться на этих ощущениях, чтобы не сойти с ума от понимания, что Чживон целует его, напористо и жадно, достаточно в своем духе, чтобы в это поверить. Но ничего не получается, потому что каждый раз, когда они отстраняются друг от друга, их как будто магнитом тянет обратно. 

Ханбин представлял этот момент много раз за те три года осознания, что привязанность к Чживону далека от дружеской, но даже в его мыслях тот никогда не начинал целоваться первым. 

Ханбин допускает паническую мысль, что Биай из зеркала мог бы подсказать ему, что и как делать, потому что сам он не знал почти ничего, кроме того, что ощущения от поцелуев с Чживоном намного превосходят почти эйфорический экстаз от закрытого разрыва. 

Это – та маленькая запретная свобода, за которую их могут упечь в какое-нибудь дальнее агентство на адских условиях. Прямо сейчас Ханбин не боится, позволяет себе отодвинуть чувство ответственности, заполняя его пониманием, что то, что произойдет в этой комнате, никогда не выйдет за ее пределы. 

Они никому не расскажут. 

Когда Чживон отстраняется, нависая над ним, то наверняка думает о том же. Ханбин уверен в этом и готов нажать на его затылок, притянуть его к себе снова, чтобы все это перестало быть просто поцелуями. 

Чтобы все пределы окончательно стерлись. 

Потому что с ними все будет в порядке – потом. 

Но Ханбин позволяет руке соскользнуть вниз и просто смотрит Чживону в глаза, несмотря на то, что напряжение между ними вот-вот начнет искрить. Достаточно сделать любое провокационное движение – например, потереться об колено, которое так недвусмысленно упирается в пах – и это безумие начнется снова. 

И уже никогда не закончится. 

И вряд ли они смогут потом разговаривать. 

— Ты что же, — начинает Ханбин, стараясь, чтобы голос не звучал слишком глухо из-за сбитого дыхания, — думал, что я откажусь тебя целовать, когда узнаю правду? 

Чживон смотрит на него прямо и откровенно. В его глазах что-то дерзкое смешивается с чем-то настолько нежным, что от этого взгляда желудок скручивается и готовится улететь в космос. 

Прихватив с собой все остальное. 

Ханбин готовится испустить дух от внезапного везения, потому что уже готов поверить, что все это реально, не происходит с другой стороны зеркала. Что этот Ким Чживон так же охотно отвечает на поцелуи, как тот, которого в своем мире целует Биай. 

Возможно, они тоже что-то делают прямо сейчас. 

— Ты уже знаешь, — странным голосом произносит Чживон и убирает прилипшие прядки со лба Ханбина с таким сосредоточенным выражением на лице, будто прямо сейчас это важнее всего на свете. 

Им нельзя отпускать себя настолько. 

Но так хочется. 

— Знаю, — легко соглашается Ханбин. – Но я ничего не помню. Это как-то связано с тем, что ко мне никто не приходил? 

На какое-то мгновение выражение на лице Чживона становится совершенно растерянным. Растерянность – не его черта. Если он не знает, как найти выход из одной ситуации, то моментально переключается на другую, не тратя время на самобичевание. Может быть, способность думать не относится к его сильным сторонам, но способность действовать и идти вперед он никогда не потеряет. 

— Немного, — кивает Чживон. Он вздыхает, садится и тянет Ханбина на себя, помогая ему сесть тоже. Провокационные позы не вяжутся у него с серьезными разговорами. Ханбин благодарен ему за этот жест, потому что вот-вот собирался потерять возможность слышать и понимать. 

Но не может заставить себя перестать смотреть на его губы. 

Ханбин готов услышать подробную историю – наподобие тех, что Чживон каждый день рассказывает Донхеку. Из него хороший рассказчик, живой и эмоциональный, почти идеально владеющий интонациями.  

Когда он что-то делает, от него невозможно отвести взгляд. 

Но прямо сейчас Чживон произносит только: 

— У тебя сердце не билось. 

И замолкает с абсолютно нечитаемым выражением на лице. 

Ханбин сидит рядом, не шевелясь. Чживону обычно не нужно долго думать, потому что слова, как правило, идут от сердца, и поэтому он с первого дня знакомства запомнился как автор редчайших глупостей, но сейчас явно не тот случай. Его взгляд бегает, будто он читает речь, заготовленную в голове, и, когда он начинает говорить, в голосе нет привычной живости. 

Но даже при этом Ханбину не нужно стараться, чтобы увидеть мир его глазами. Он видит неровные края разрыва, яркий щит, который медленно покрывается трещинами и рассыпается осколками вокруг команды, видит, как все вокруг заполняется дымом и пеплом. Вместе с Чживоном теряет ход времени, полностью оглушенный. Чувствует чужую кровь под пальцами Чживона, чувствует, как вибрирует телефон в кармане его куртки, но, ответив на звонок, точно так же не может произнести ни слова. Когда дым рассеивается, видит, как Дара бежит к ним и, игнорируя разрыв, правила и протоколы, осматривает каждого. Вместе с Чживоном и Дарой Ханбин подходит к себе — застывшему и неподвижному. 

Ханбин почти не слушает дальше, только гладит ладонь Чживона, позволяя ему выговориться и пережить все окончательно, а потом долго лежит рядом, пока тот не засыпает, совершенно вымотанный не свойственными ему эмоциями. 

Но, даже глядя в совершенно несчастное лицо самого близкого человека в мире, Ханбин понимает: если придется отдать еще несколько десятков лет жизни, чтобы все было хорошо, он сделает это без раздумий. 

Биай сидит у зеркала, оперевшись на стену, и на его лице абсолютно отсутствующее выражение. Он замечает Ханбина не сразу, только через несколько минут, и вяло машет рукой. И, получив такой же вялый ответ, пишет в своем альбоме: 

«Паршивый день?»

Ханбин только кивает и упирается лбом в зеркало, прикрыв глаза. Он почти уверен, что Биай делает то же самое со своей стороны зеркала. 

Они не чувствуют прикосновений друг друга, но Ханбину становится на порядок легче от мысли, что кто-то разделяет его чувства безо всяких объяснений. 

11.

— Я уже давно тебя знаю, — издалека начинает Чжинхван и бросает короткий взгляд на Ханбина из-под отросшей челки, — но впервые вижу, как ты светишься. 

Он очень явно намекает, что хочет узнать какой-то большой секрет, но Ханбин готов поделиться чем угодно, кроме этого. 

Кроме того, что происходит в комнате Чживона каждый раз, когда они возвращаются туда вдвоем. 

Кроме того, что происходит в его собственной комнате. 

Ханбин знает: Чжинхван поймет и примет все гораздо быстрее, чем другие. Даже быстрее, чем бесконечно тактичный Юнхен или восторженный и открытый для всего невероятного Донхек. Но такие секреты — чужие секреты — ложатся на плечи тяжким грузом. Им всем предстоит много и кропотливо работать, чтобы сравнять годы жизни, больше не допускать ошибок, беречь друг друга и держаться друг друга гораздо больше, чем раньше. Связь, и без того тесная, с каждым днем становится все крепче, и Ханбину не нравится мысль, что что-то невероятное, лежащее за пределами их понимания, может отравить ее. 

Они не смогут без друг друга. Даже если случится что-то, что заставит их поссориться и начать друг друга ненавидеть. 

— Мне просто нравится весна, — пожимает плечами Ханбин, разворачивая для Чжинхвана тако. 

Тот принимает еду с ироничным выражением на лице, показывая, что ни капли не поверил, но ничего не говорит. Это значит, что Чжинхван не будет задавать вопросы и что-то выпытывать. 

Разве что начнет крутиться вокруг после выписки и станет смотреть своим проницательным взглядом до тех пор, пока Ханбин сам не выдержит и не выложит все. 

Весна Ханбину действительно нравится, как и все, что происходит вокруг него в последние несколько недель. Он считал, что лучшее время в его жизни началось после встречи с Чживоном, но оно не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас. 

— Мне тоже, — неожиданно говорит Чжинхван. — Нравится весна. 

Он опирается на ограду и смотрит, на город, который только-только просыпается. На дороги, которые постепенно заполняются машинами, и на микроскопических людей, покой которых ему скоро снова предстоит защищать. 

Ханбин встает к нему плечом к плечу и тоже молчит. 

Крыша агентства, на которую они часто пробираются тайком — едва ли не единственная доступная ему вершина. Его личный Пукхансан, раз уж до настоящего он доберется еще нескоро. Вид отсюда, возможно, открывается и не такой величественный, но Ханбин любит его всей душой. 

Он знает, что проживет в этом городе каждый день своей жизни, и знает, что этот вид никогда ему не надоест. 

Точно так же, как Чжинхвану не надоест есть тако вместе. Как Донхеку не надоест узнавать новое. Как Чану не надоест за ними присматривать. Как Чжунэ не надоест ворчать и любить их в ответ где-то глубоко внутри. Как Юнхену не надоест беспокоиться за всех, кроме себя. 

Или как Чживону — Ханбин надеется, — не надоест держать его, Ханбина, за руку. 

— Мы все встретились весной, — будничным тоном говорит Чжинхван, рассматривая соус, которым заляпал рукава больничной пижамы. 

Он любит говорить о важных вещах так легкомысленно, и от этого его слова становятся еще более значимыми. 

Ханбин разворачивается к городу спиной и садится на теплую крышу, опираясь на ограду. Подумав, Чжинхван опускается рядом с ним. Временами ему еще больно двигаться, но он уже не выглядит как мумия. Все порезы и ожоги зажили, а шрамы от них уйдут со временем. Чжинхван сходит с ума от одиночества, потому что все остальные уже вернулись к патрулированию, и целыми днями занимается расчетами для будущих разрывов, чтобы хоть как-то скоротать время. 

Ханбин думает о том, что Чжинхван, которого знает Биай, совершенно такой же. Понимающий и ответственный, слегка обособленный в силу характера, но целиком и полностью зависимый от своей команды. И это еще более удивительно — в такой другой, удивительной и яркой жизни, наполненной музыкой, изматывающими тренировками и сценой, Биай окружен совершенно теми же людьми. 

Ханбин может только читать его тексты за стеклом, но отдал бы очень многое, чтобы услышать его музыку. 

Он никогда не думал, что найдет еще одного друга. Тем более — друга, который не будет связан с работой. Друга, который может поехать куда угодно и рассказать ему о мире за пределами Сеула, который видит своими глазами. 

Ханбин немного завидует, но при этом уверен, что Биаю его жизнь тоже кажется потрясающей. 

И он тоже отдал бы многое, чтобы поменяться с ним местами хотя бы на один день, чтобы понять, каково это — быть другим собой. 

Чжинхван легко пихает Ханбина локтем в бок, показывая, что пора возвращаться на землю. Остается всего десять минут до начала патрулирования, и их хватит ровно на то, чтобы спуститься вниз, но Ханбин все равно остается на месте и кладет голову Чжинхвану на плечо. 

— Приходи, если будет тяжело, — по-прежнему непринужденно говорит Чжинхван. — Хранить секреты. Только прихвати еще тако. 

Ханбин хмыкает и только спустя пару минут заставляет себя подняться на ноги. 

Впереди у него долгий солнечный день. 

А за ним — множество таких же солнечных лет. 

Эпилог.  

Чживон спит очень крепко, и Ханбину ничто не мешает подолгу всматриваться в его лицо перед тем, как уйти. Он собирается вернуться сюда еще до того, как Чживон проснется, но все равно чувствует сожаление, когда выбирается из-под одеяла и начинает тихо одеваться. 

Ханбин так привык спать здесь, что его собственная комната, не такая захламленная и не заполненная вещами Чживона, кажется неуютной и необжитой. 

Биай уже здесь, перед зеркалом, на своем привычном месте, и на нем та же растянутая черная толстовка Чживона, что и на Ханбине. Они оба синхронно фыркают и так же синхронно улыбаются друг другу. Между ними сейчас только одно отличие — в шесть утра Ханбин уже не спит, а Биай еще не спит. Он явно только недавно вернулся из своей студии и выглядит так, будто не отдыхал уже пару десятков лет, но при этом будто бы светится изнутри, когда улыбается. 

У него на коленях новый блокнот и по-прежнему красный маркер, хотя в последнее время они стали писать друг другу сообщения на экранах телефонов, потому что никаких блокнотов не хватает на километровые переписки. 

Ханбину немного жаль, потому что он хочет помнить каждый из этих разговоров. 

«Ты ел?»

Они показывают друг другу сообщения и снова фыркают, а потом пишут обо всем подряд, минута за минутой, два часа в день — единственное время, которое могут выделить на общение с двойником из параллельной вселенной. 

С каждой такой минутой их миры становятся все ближе друг к другу, и Ханбин думает о том моменте, когда окно превратится в дверь, которую придется закрыть навсегда. 

А еще — о том, что поменялся бы с Биаем жизнями на один день… 

…но если бы ему пришлось выбирать, кем родился бы после смерти, 

выбрал бы родиться собой. 

И только собой.