Work Text:
Из всех прохожих, шедших этим утром по Соборной площади, больше всего выделялся один человек. Занимался он не вполне ясным и привычным для простого парижанина делом: стоял у фасада собора Нотр-Дам и с увлечением рассматривал одну из многочисленных скульптурных групп.
Это-то и привлекло в незнакомце Клода Фролло, архидьякона Жозасского, который только что вышел из ворот монастыря. Остановившись чуть поодаль, так, чтобы человек не понял, что за ним наблюдают, священник принялся внимательно его рассматривать.
Хотя выглядел незнакомец лет на девятнадцать-двадцать, некоторая нескладность в облике выдавала в нем еще подростка. Он был высоким, тонким и худым, как тростник — казалось, переломится от одного удара — но в нем чувствовалась и неясная твердость. Его лицо уже начинали прорезать редкие морщины — свидетельство либо не самой легкой жизни, либо склонности к яркому проявлению чувств. В пользу первой версии говорила его залатанная в сотне мест рубаха и изношенный старый плащ, в пользу второй — невероятное восхищение, лучившееся в глазах и сиявшее на подставленном солнцу лице. Самыми яркими чертами в непонятно-сером облике незнакомца были именно его умное открытое лицо да грива отливавших золотом волос.
Внезапно юноша оторвал взгляд от порталов и рядов статуй и опустился на ступени паперти. Подобравшись ближе, Фролло увидел, как он достал из потрепанной сумки-сухарки несколько листов, взял уголек и начал одухотворенно водить им по бумаге. Архидьякон подошел еще ближе и встал в метре с небольшим от юноши, прямо за его спиной. Тот отчертил небольшой квадрат в уголке листа и начал быстро покрывать его разными рисунками и знаками: колокольни собора, солнце, изображение, похожее на розу витража...
«Несомненно, это что-то значит, — подумал Фролло. — Но что?»
Как бы в ответ на его мысль, незнакомец внезапно заговорил, не отрываясь от зарисовывания. Слова его звучали так же непринужденно, как если бы он вел диалог со старым знакомым:
— Я сочиняю стихи.
Чуть погодя он добавил:
— Если вам кажется, что это странный способ записывать слова, то вы совершенно правы. Но так вышло, что грамоты я не знаю. Приходится выкручиваться так.
Архидьякон молчал. Юноша, чувствуя, что ему никто не препятствует, охотно продолжил:
— Кстати, я совсем не удивлен, что вы за мной наблюдали. Все-таки мало кто нынче обращает внимание на красоты родного города. Да и не заметить ваш взгляд не получилось бы — он прожигает спину так, что его почуешь и за версту.
— Интересный, однако же, метод для сочинения, — подал голос Фролло. — Эти рисунки что-то значат, так ведь?
— На самом деле это просто ассоциации. Они помогают вспомнить придуманное. Но то, что я придумал, обычно очень отличается от картинок.
Юноша оторвался от зарисовывания и неторопливо сложил в сумку пустые листы бумаги, оставив исписанные в руках. Он встал, повернулся к архидьякону и тряхнул головой, изображая поклон:
— Меня зовут Пьер. Забавно, правда? Пьер смотрит на камень.
— Есть в этом камне что-то свое, строгое и необычное разом. Его, пожалуй, нельзя не рассматривать и не любоваться.
Наступило молчание, затянувшееся на пару минут. Первым прервал его Фролло:
— Друг мой, а чем же вы занимаетесь, кроме как пишете стихи?
— А чем придется. Знаете, случилось так, что я перепробовал все занятия, которые преподносила мне судьба. Я был и плотником, и солдатом, даже хотел податься в монахи, но...
Архидьякон улыбнулся:
— И что же оттолкнуло вас от столь благонравной мысли?
— Увы, святой отец! — ухмыльнулся в ответ его собеседник. — Я ведь совсем не умею пить.
— А разве это главное в деле духовника?
Пьер неуверенно поскреб за ухом:
— Пожалуй. Чем же еще заниматься помимо бесконечного чтения молитв?
— Видите ли, мой друг, священнику даже для этих двух дел нужно знать многое. — Архидьякон вздохнул и спрятал ладони в рукава сутаны. — Он ведь должен быть грамотным, чтобы уметь читать эти молитвы и понимать их смысл. Да и многие братья, к слову, посвящают свою жизнь служению не только Богу, но и науке...
Юноша на этот счет ничего не сказал. Задумавшись о чем-то, он уставил взор в землю и рассеянно перебирал полы плаща. Через пару минут он вновь заговорил:
— А вообще... Знаете, святой отец, есть у меня мечта. Больше всего я хотел бы быть учителем.
— Но ведь для этого нужно самому учиться, — возразил Фролло.
— Знаю. Жаль только, не у кого и не на что — денег у меня нет, даже бумагу эту приходится тратить очень осторожно, а пишу я хоть и немного, но часто.
Он снова умолк и опустил голову. Архидьякон видел, даже чувствовал эту печаль.
Приблизившись к Пьеру, он положил ладонь ему на плечо:
— Приходите завтра сюда же. Я ведь ученый. Грамоте и наукам я могу обучить вас сам.
Пьер удивленно поднял голову. Словно предупреждая появившийся в глазах собеседника немой вопрос, Фролло добавил:
— Причем не возьму ни гроша.
Юноша просиял и только сильнее прижал к груди исписанные листы, не в силах вымолвить ни слова.
— Приду! — воскликнул он наконец. — Спасибо. Я обязательно приду.
Архидьякон кивнул. Он собрался было уходить, но вдруг остановился и серьезно спросил:
— А о чем же ваши стихи, мой друг?
— Как о чем? Обо всем, что можно почувствовать, описать, перенести из мыслей на бумагу. Обо всем, что я вижу.
— Приносите и их с собой.
Архидьякон развернулся и пошел вдоль стены собора к воротам. Поэт же остался на месте и вновь начал рассматривать башни, статуи, витражи...
Вернее, нет, еще не поэт. Им он успеет стать в будущем, а пока на площади был просто Пьер. Пьер, смотрящий на камень Собора.
... гори, греми стозвучным перезвоном.
Смотрящим ввысь, поющим на земле
Пусть станет легким, птица будто, словом
Их жизнь, века хранимая в стекле.