Work Text:
Нет, он, конечно, не бросается в Сену. Это все выдумки автора, и, в сущности, бессмысленно.
Так же работает, молчаливый и неизменный, заполняет бумаги фактами, числами,
Тем, кто, когда и где.
Ну, вот такая работа, отчетность никуда не делась от того, что у него мироздание пошатнулось.
Пошатнулось? Да полноте, от него разве осталось что-то?
Жавер прячет под мундиром новообретенную свою сутулость,
возвращается домой под рассвет. Вешает мундир на спинку расшатанного стула.
Садится за стол, замирает над бумагой.
У него дрожат руки. В последнее время они просто ужасно дрожат.
"Я верил, что закон есть наивысшее благо, — пишет он. —
И служил хотя бы ему, если я для всех остальных чужак,
Без права на помилование и оправдание..."
Воск капает на старый поцарапанный стол, Жавер близоруко щурится.
К четырем часам утра начинают просыпаться парижские улицы,
Жавер откладывает перо и ложится в постель.
Он уже несколько месяцев не получал новостей,
Только работа-дом-работа-работа.
Привычки въедаются в кожу ржавчиной и сеткой морщин.
Да и от кого ему получать новости, как будто у него вообще есть кто-то...
Всю жизнь так жил, менять это он не видит причин.
Может, и мог бы увидеть, только вот не сложилось.
Может, автор и был милосерднее, но как уж есть.
Он, в сущности, неплохо живет, многие так и жили —
Дом, работа, дом, как по кругу, словно распорядок в тюрьме.
Коллеги раньше пытались спрашивать, что произошло —
Тогда, на баррикадах, шестого июня.
"Я выжил, — отвечал он. — Так уж не повезло".
Все подумали, что он научился шутить — и улыбнулись.
Жавер, впрочем, не шутит, он, как всегда, серьезен убийственно,
Как всегда, подчиняет жизнь своду — теперь уже выдуманных — правил.
Дом, работа, дом. Ночами он пишет письма.
Конечно, он ни одно из них никогда не отправит.
Да и кому отправлять?.. Ни семьи, ни друзей, ни близких.
Только старый враг, с которым они не могли стать друзьями.
Ночами, конечно, логичнее спать, но Жавер пишет письма.
Складывает в конверт, пишет адрес.
Потом сжигает.