Work Text:
Когда люди говорят, что Мадара завидовал Хашираме, они понимают зависть по-своему, мелко и грязно: в их глазах она вроде несмываемого пятна, прикрытого гордо носимым гунбаем. Но зависть Мадары настолько другая, что для нее нужно подбирать иное слово. Это не грязь, а разновидность слепоты, которую оказалось не перехитрить. И кто бы еще оценил, как долго он держался. Годами Мадара смотрел на возвышающегося (если не сказать – возносящегося) Хашираму, пока сам катился в обратном направлении, и хотел себе его власть над людьми, его дар менять мир, его неуязвимость перед тьмой и его брата. Одно тянулось за другим, и лишь последнее выбивалось из цепочки, досадный довесок. Но правда в том, что Учихи с незапамятных времен испытывали проблемы с логическими цепочками.
С Изуной они были по-настоящему близки и могли открыться друг перед другом даже в том, в чем не спешили открыться самим себе. Поэтому Мадара не удивился, когда однажды после боя с Сенджу гордый и сдержанный брат выпалил с жаром, превосходящим по силе жар близкого костра и любого Катона:
– Как же хочется вцепиться в его белую гриву, потянуть на себя и заставить… Поставить на место.
Обычно спокойный Изуна с пляшущими тенями на лице и отражением пламени в глазах выглядел почти одержимо – что, впрочем, тоже привычно для Учих.
– У тебя с Хаширамой, а у меня – вот так. Только ты сам в него вляпался когда-то, а я не хотел. И он – совсем не его брат. Я знаю, что важна только война, но тогда пусть и будет просто война, просто вражда. Откуда еще это?
Вопрос был не к Мадаре, поэтому Мадара не подал голоса и решил не рассеивать его заблуждения. Сбивчивое признание не стало сюрпризом (да и шаринган у Изуны открылся именно в бою с Тобирамой), но впервые в жизни Мадара предпочел бы не слышать откровений младшего брата.
Перепачканная в крови рука вплетается в белые волосы. «Сейчас ты не боец, не командир, не Сенджу. Ты просто подо мной». Красное с белым, красное с черным, черное с белым… черт. Мадара надавил пальцами на веки. Тобирама всегда оставался слишком заметным, даже смотреть специально не нужно. В хаотичном месиве тел на поле боя он был противовесом и хаосу, и серости, и своему витающему в облаках брату. У них одна кровь, но они разной породы, поэтому-то Сенджу-младший и не терялся на фоне величайшего.
Идеалистичный – расчетливый.
Одаренный – вдумчивый.
Чувствительный – непробиваемый.
Оба упрямы и себе на уме.
В какой-то момент Мадара перестал понимать, сравнивает ли он двух непохожих Сенджу или сравнивает Тобираму уже с собой. С разных сторон баррикад они оба тянулись к Хашираме, хотя оба видели всё больше теней, отбрасываемых его сияющей мечтой. И видели угрозу друг в друге. Здесь не имело значения, что силы неравны: чувствительных гениев-идеалистов в клане Учих всегда хватало, однако те не раз ломали копья и зубы о людей с холодным рассудком. И сердцем.
Хаширама был близко: сделай шаг навстречу и попадешь в его распростертые объятья. Тобирама – дальше некуда: ограждался стеной, скрещивал руки. Он держался так далеко, что его закрытость походила на хроническую враждебность, но хотелось принять за вызов. «Откуда еще это?». Не всё имеет причину – вот что стоило ответить Изуне у костра.
Во время сражений Мадара занимался только бывшим другом, хотя и приглядывал вполглаза за братом. И за его противником, становившимся всё опаснее. Тобирама смотрел на врагов цепко и строго, как на мишень, – не то чтобы ничего личного, но личного всегда меньше, и в этом он превосходил Изуну. В этом, а также во владении чакрой, в скорости и хитрости. Разумнее было бы отказаться от боя один на один, взяв подкрепление, но Изуна отверг это предложение с яростью и обидой, трясясь от полученного оскорбления. Гордый одиночка, настоящий Учиха. Слепой упрямец, не желавший делиться самым дорогим.
Когда Тобирама ранил Изуну, Мадара убедился: все они живут в мире сбывающихся кошмаров, что не чета надуманным гендзюцу. Что такое три дня иллюзорных пыток внутри Цукуеми по сравнению с реальностью? С реальностью, где твой брат мучительно и долго умирал от руки брата твоего единственного друга? От недрогнувшей руки, всегда сжимающей оружие так уверенно и крепко, что хотелось пойти на любую жестокость, на любое безумие, лишь бы эта рука задрожала. Этот человек задрожал.
– Я могу убить его, – уверял Мадара угасавшего Изуну. – Я сильнее, я в любой момент могу убить его для тебя.
Изуна, еще в сознании, не отвечал, не давал подсказок. На смертном одре его глаза горели той же лихорадочной ненавистью и злой тоской, с которой он говорил о Тобираме лишь однажды и с которой, должно быть, думал о нем всегда. Мадара забрал эти глаза себе.
– У тебя доброе сердце.
Хаширама улыбался почти благодарно, готовясь расстаться с жизнью по одному его слову. Это... впечатляло. Мадара не верил, что следом настанет мир, и все простят друг друга, раскроют сердца и объятия, но ведь ему этого и не требовалось. Больше нет. Теперь бы он не позволил никому заглянуть в свое сердце (самому не хотелось), и он уже готовился умереть (только бы не от руки Тобирамы), а тут вопреки всякой логике событий ему позволили диктовать свои условия. Последний шанс исполнить долг перед Изуной. Грозная фигура, неотступная белая тень за спиной Хаширамы не давала покоя, кроме смертного. Сначала цепляла взгляд, потом резала глаза – всегда так. Выводила из себя и всем видом, и каждой отдельной деталью: уверенной осанкой, сдвинутыми бровями, опущенными уголками губ, красными росчерками на бледной коже.
«А вот сейчас ты задрожишь», – подумал Мадара, ставя условия, как просили, на здоровье. Если у него доброе сердце, то у кого злое? Смешной блаженный Хаширама, готовый отказаться от своего славного будущего и великих свершений, для которых был рожден. Готовый задаром вспороть себе живот перед носом потрясенного братца. Какая прекрасная месть, но как же сам Мадара не хотел его смерти. Перехватывая руку с кунаем, он мысленно просил у Изуны прощения.
Он просил у него прощения, заключая мир с давними врагами. Просил прощения, проходя в коридорах мимо Тобирамы, садясь с ним за один стол, в упор разглядывая спокойное лицо и не делая ничего, молча стиснув зубы. Без доспехов, хаппури и тяжелого воротника, одетый как гражданский, самый грозный Сенджу выглядел совсем молодым, гораздо уязвимее и доступнее.
Через ненависть к нему и себе Мадара по-прежнему хотел его. Он никогда не умел этим управлять, да и не в этом ли крылась, по слухам, суть проклятия Учих? На сей раз, закапывая поглубже свои тайны, Мадара не каялся перед Изуной. Только возвращался в мыслях к ночному костру и с горьким смехом отвечал, что вкусы у них совпадают, воистину они удивительные братья. Изуна бы не проникся.
Раньше с Тобирамой они встречались лишь на войне, а теперь жили в Конохе, как в одном доме. «Как семья!» – ликовал Хаширама, окидывая ласковым взором новоявленных коноховцев, но предпочитая не оглядываться на своих ближайших соратников, которые ужиться не могли никогда. Даже Хаширама понимал это, хотя и не признавал вслух. Они не могли сблизиться, но каждый день видели друг друга слишком близко, в мирной обстановке за повседневными делами, безоружными и непривычно открытыми.
Например, Мадара увидел, как Тобирама смеется. Сдавшись под напором хохочущего брата, коротко и негромко, качая головой, – мол, что поделать с этим вечным ребенком. Строгие черты лица смягчились, глаза холодного красного цвета потеплели, и что-то светлое, присущее только Сенджу, отразилось в его незнакомой улыбке. О, эти братские моменты между ними Мадара ненавидел больше всего.
Он ненавидел, как на любой публичной встрече Тобирама вставал за плечо Хаширамы, бдительный и охраняющий. И пусть кто-то сказал бы, что сильному шиноби не нужна подстраховка, Мадара знал ей цену. За его плечом стояли тогда какие-то сменявшие друг друга, разборчивые люди, готовые уйти после первой же его ошибки. Нет, даже ошибаться не нужно – они ушли бы все равно.
Мадара ненавидел, как прямо, глаза в глаза, и совсем не завистливо Тобирама говорил брату: «Ты лучший в мире шиноби». Похвала в его исполнении – констатация факта, но все-таки здесь различалось и почтение, и признание, и семейная гордость. Тобирама говорил брату: «Ты лучший в мире человек, еще бы ума побольше. Чаще слушайся меня». В ответ Хаширама опять смеялся, запрокинув голову, и – правы будут обыватели со своими мелкими суждениями – Мадара ему завидовал.
У Сенджу всё прозрачно: вот ты делишь на двоих мечту всей жизни, делишь детскую тайну, горе утрат и надежду, и постепенно, с годами, неистребимая дружба и вросшая в сердце привязанность перетекает в новую форму близости. Так любил Сенджу, его чувства – чистый ручей, текущий в одном направлении. Однако с Учихой этот сценарий не пройдет. Страсть Учихи – монстр под темными водами; в корне иррациональная, больная и болезненная. Она живет внутри, как Биджу, и только и ждет момента, чтобы сожрать своего носителя.
Сказать простое «нет» Хашираме оказалось тяжелее, чем сказать «нет» самому себе. И всё же. В тот единственный раз Мадара освободил руку из-под его руки, не дожидаясь произнесенного признания. Циничный злорадствующий голос в голове подсказывал что-то вроде: «Прости, на друзей не стоит». Или совсем наотмашь: «Только если позовем твоего братца». Мадара ни за что не сказал бы это вслух, не дал бы даже намека. Горло сдавило от тоскливой необходимости отказа, от мрачного осознания, что в жизни вообще не проходят логичные и понятные сценарии. Ни в чьей жизни, но в его – особенно.
Мадара получил отказ в титуле хокаге и в доверии своего клана. Он отказал себе в мести за брата и в темном влечении. В конце концов, Хаширама отказал ему в своей, казалось бы, вечной дружбе, и это после всех проваленных попыток убить ее раньше. Тобирама должен был быть доволен.
Позже скажут, что Учиху Мадару свела с ума жажда власти.
Или – в лучшем случае – потеря самого близкого человека.
Или отречение своих же сородичей, или одержимость собственным величием, или пресловутая слепая зависть. И только сам Мадара понимал, что его сводят с ума противоречия вокруг него и внутри.
Первое из них: хотя мир – и единственная достойная цель шиноби, но пролитая кровь смывается только кровью. Второе – можно ненавидеть кого-то именно за то, что вынужден его ненавидеть.
Отказ от мести равносилен предательству – Мадара убедился в этом, наблюдая за другими и за собой. Несчетное количество раз он жалел когда-то, что не потребовал убить Тобираму, но лишь одно решение, принятое в моменте, имеет вес. А между тем тихий голос в голове напоминал: «Еще не поздно. Пока убийца жив – не поздно. Что тебе мешает? Это в твоих силах». Что ему мешало? Хотя бы после того, как он принял решение порвать все связи с Хаширамой и Конохой? В мыслях Мадара убивал Тобираму разными способами… начинал убивать, но никогда не доводил дело до конца, картинки сменялись на совсем другие. Пройдут десятки лет, прежде чем он проткнет старого противника несколькими штырями чакры, зная, что теперь-то позднее некуда: жизнь Тобирамы забрали давно, и не он. Ему осталось лишь покормить напоследок подгнившую от старости злобу, которую он не возьмет с собой дальше.
– И что ты сам хочешь видеть в своем Вечном Цукиеми? – сколько лет Мадара не слышал этот голос? Слышал ли он его хоть раз без враждебности в свой адрес? Между ними двоими не случилось при жизни ни одного нормального разговора, даже такая мелочь им была недоступна. Многое в той жизни пошло не так.
– О, я придумал прекрасный мир. Для всех нас.
Опустившись на корточки, Мадара мягко положил ладонь на белые волосы, сожалея, что сердито прищуренные глаза напротив черны и мертвы. В его мире, в правильном мире, они станут прежними, какими он их помнил. Только смотреть на него будут иначе.
В правильном мире Изуна не погибнет. И в ту ночь, сидя у костра, он не сделает горячего признания в своей тяге к врагу: просто станет не в чем признаваться. У него появится кто-то, готовый за него умереть, пусть даже Сенджу, но другой – или другая. А с Тобирамой они быстро подружатся, у них много общего.
Хаширама будет любить свою жену. В остальном же он не изменится: перепады настроения, приступы хохота, азартные игры, детские сантименты и красивые речи – пусть всё останется. И пусть он никогда, ни под каким предлогом не проливает кровь друга. Впрочем, Мадара не даст ему повода.
Мадара снимет с измученного клана проклятие ненависти, вырастающей из своей противоположности. Учихи избавятся от угрозы слепоты, от всех ее разновидностей – тьма больше не найдет к ним дорогу. Станут пеплом старые счеты, исчезнут противоречия, круг разорвется, и все шиноби – и он сам – получат свободу в делах и чувствах. Стоящий за его плечом Тобирама улыбнется по-новому, без издевок и подозрений, глядя на Мадару и на их дом, скрытый в листве.
Так будет в правильном мире, а в этом у них ничего и не могло получиться.