Work Text:
Милосердие
Руина, по всему полю боя.
Моракс взглядом обводит те руины, каменные обломки, окропленные кровью, разбитые души и тела воинов второго архонта — и в сердце его гордость сражается со скорбью. Бой их вышел не таким уж тяжелым: в его собственных рядах, кажется, обошлось без особых потерь — кроме пары-тройки бойцов; хуже всего пришлось в сражении с адептом того архонта.
Впрочем.
Моракс прошел уже достаточно битв — он видел, если кто-то не верил в хозяина, за чье имя сражался.
Его называли крылатым демоном. Жестоким и беспощадным, с жаждой крови, что только крепкой хваткой хозяина на поводке и сдерживалась.
А если, думает Моракс — наоборот?
Когда адепт пал — он остался лежать там же, не дернувшись. Хозяин его извергал проклятия с последним дыханием, прибитый к земле копьем Моракса — а он не попытался даже встать. И даже сейчас — недвижим, хотя и бой уже окончен.
Когда Моракс подходит к павшему — не видит страха на лице юного воителя, ни отчаяния, ни мольбы; Моракс заносит копье — смотрит, смирившись уже, с приговором своим согласный. И это заставляет Моракса остановиться.
— Адепт, — говорит он, и юноша поднимает голову — но не смотрит Мораксу в глаза. — Твой хозяин мертв. Говори свободно. Был ли твой с ним контракт заключен по доброй воле?
— Нет, — отвечает адепт, не колеблясь и не юля. Создание, что смирилось уже со своей смертью — не видит повода лгать; сердце Моракса болезненно сжимается — но, он знает, по лицу его этого предательского смятения не прочесть.
Война тяжела и для тех, кто знает, во имя чего сражается. Убивать же не по своей воле — но по чужому приказу, убивать так жестоко, как приходилось этому адепту — хуже всего, что он может себе представить.
— С его смертью ваш контракт был разорван, — говорит Моракс. — Почему же ты не молишь, чтобы сохранить свою жизнь?
Глаза адепта закрываются. Он роняет голову обратно на землю.
Он устал, так устал — и выглядит на тысячи лет старше.
Цепи на его шее звенят.
— Умереть свободным — уже куда больше, чем я заслуживаю.
О, сколько страдания.
Моракс был вестником смерти для бесчисленных богов и адептов — порой даже более жалких, чем этот. Рыдания и мольбы о пощаде прерывал он взмахом клинка, дрожащие тела давил каменными копьями, — но, почему-то, это создание, уставшее, крохотное, ожидающее смерти без протеста и страха, заставляет его остановиться.
— Я не убью тебя, — говорит он, и сам своим словам при этом поражается.
Он — бойня, безграничная, бессердечная. Он не щадит и не отступает, даже если враги его — те, кого он когда-то звал друзьями. Доброта и прощение погубили уже Гуйчжун и Хеврию. Если же он желает защитить свой народ — он не смеет уступать ни шага, не смеет даже на секунду ронять своей маски.
Возможно, в этом маленьком адепте он видит и часть собственного смирения; не так уж и важно, что именно его останавливает — он не находит сил опустить клинок.
Взмахом его руки копье исчезает.
Адепт тут же распахивает глаза, смотрит на Моракса снизу вверх с неприкрытым подозрением:
— Чего же тогда от меня хочешь?
В сухом его голосе столько усталости, что даже сердце Моракса — та его часть, что должна была давным-давно умереть, — сжимается с болью. Когда же в последний раз мог без опаски верить чужой доброте?
— Чтоб ты остался свободным, — отвечает коротко Моракс. Он склоняется рядом с адептом, приподнимает его осторожно, усаживает, придерживая ладонью за тощую, крепкую спину; его тело куда тяжелее, чем могло бы показаться — сухие, жилистые мускулы плотно сбиты, от головы до пят превращен он в оружие, — но Моракс едва этот вес чувствует.
— Могу ли я узнать твое имя, адепт?
— Алатус, — отвечает он, не раздумывая. О, уж не удивительно, что он так легко попался в сети своего жестокого бога.
Самому Мораксу имена ни к чему — но магические создания с Севера и боги, что ими правят, вооружаются истинными именами, точно холодной сталью.
— Алатус, — повторяет Моракс. Он прижимает его тело ближе к груди, обвивая одной рукой его плечи — вторую же поднимает, чтобы нежно коснуться щеки в синяках и крови.
Это… движение ему чуждо. О, так много времени прошло с тех пор, как Моракс кого-либо касался так нежно. Алатус же вздрагивает, прежде чем довериться чужим рукам — ведь еще больше прошло с тех пор, как его бы касались с теплом.
— К чему мне свобода, воинственный бог? — говорит он. — Без сражений оружие вмиг заржавеет.
Гуйчжун, понимает Моракс, возразила бы. Она бы знала, что сказать, что сделать, чтобы убедить Алатуса, что он куда больше этих слов. Но — Моракс сам себя давно уже перековал в орудие войны, а на поле боя едва ли найдется безопасный уголок для тех, кто слишком слаб для сражений. Если уж Алатус так хочет быть оружием — что же, пускай лучше будет оружием в руках Моракса, который сможет о нем позаботиться, как должно.
— В таком случае, заключим контракт, — говорит Моракс. — Ты будешь сражаться на моей стороне, а взамен получишь мою защиту. Мы обсудим условия, когда твой разум прояснится — чтобы они были справедливы для каждого из нас.
— Мне… — Алатус поджимает губы, сглатывает, отводит боязно взгляд. Моракс ждет, молча и терпеливо: как же давно за словами его не следовало наказаний?.. В конце концов, он собирается с силами: — Мне придется убивать смертных по твоей воле?
Голос его дрожит, выдавая годы и годы, проведенные в боли. Ох — он ведь совсем как Гуйчжун, доброе, страдающее сердце посреди беспощадной войны. Моракс почти хочет вновь научиться скорбеть.
Таким, как Алатус и Гуйчжун, стоило бы родиться в иные, более мирные времена.
— Нет — если ты того не пожелаешь, — отвечает он, и Алатус расслабляется всем телом. Он сжимается в ком, веки его дрожат, и хищные глаза полнятся невыплаканными слезами.
Сколь же любящее сердце кроется за его именем. Моракс поверить не может: как среди чего-то столь неповторимо жестокого выжить удалось созданию столь неповторимо нежному?
— В легендах другого мира, — произносит Моракс, — именем Сяо называли тёмного духа, которому пришлось вытерпеть множество страданий в мире смертных.
Большим пальцем он проводит по лицу Алатуса, ловит слезу с его ресниц.
— Прими это имя отныне и вовек.
Юный адепт смотрит на Моракса с безграничным восхищением во взгляде.
— Повелитель, — шепчет он, и слово это заставляет сердце Моракса болеть и вместе с тем — смеяться. Создание это одну лишь судьбу знало: принадлежать кому-то. Верно ли Мораксу принимать его службу? Освобождать его от цепей одного контракта — лишь чтобы сковать новыми?
Но то только одна его часть; оставшиеся же — о, оставшиеся не хотят ничего иного — только забрать этого адепта к себе, показать ему, каково служить богу, что заслуживает его веры. Сяо — куда больше, чем то беспощадное оружие, которым его сделал прежний хозяин. Он поймет — Моракс поможет ему.
(Возможно, это и самому Мораксу тоже нужно. Та его часть, которую Гуйчжун любила, все еще жива — изранена, запрятана, но все еще цепляется за жизнь; так давно уже он не позволял себе создавать и возделывать — все только убивал и разрушал. Мораксу неведома пощада, но Чжунли она была знакома. Чжунли она все еще знакома.)
(Возможно, спасая жизнь Сяо, Моракс спас и Чжунли тоже.)
Страх
Обида длиной в несколько сотен лет наконец разрешается пролитой кровью на берегах гавани Лиюэ.
Осиал ревет, ледяная вода вырывается из трещин по всему клочку твердой земли, созданному Рекс Ляписом. Платформы раскалываются, каменные обломки потоками воды взмываются вверх — одной лишь их скоростью и силой становятся грозным оружием. Рекс Ляпис отпрыгивает в сторону, безо всякого изящества откатывается к краю своего ненадежного каменного острова и отчаянно осматривает поле боя.
Его якши разбросаны по островкам сухой еще земли: Бонанас повис над волнами без движения, удерживаемый только хваткой Босациуса на запястье, Меногиас сжалась в ком, обвив руками живот весь в крови, а Алатус…
— Алатус пал! — кричит Индариас, и Рекс Ляпис тут же оборачивается к ее голосу. Она едва различима за бесконечным ливнем: цепляется за выступ на каменной колонне, приморозив себя к скользкому краю льдом на ладонях, прикрытое маской лицо повернуто вниз, к бушующим водам.
Алатус — Сяо. Он должен быть где-то там, под волнами.
Рекс Ляпис в сражения не влюблен. Война — лишь средство. Стратегия всегда тщательно выверена и просчитана, чтобы в жертв в итоге оказалось как можно меньше. Жизнь слишком ценна, чтобы наслаждаться, отнимая ее.
Но — сейчас. Сейчас Рекс Ляпис чувствует ту первородную ярость, что питает жажду крови остальных богов. Ледяная и яркая, словно далекие звезды, ярость взрывается у него под сердцем и разливается по всему телу, пожирая его — пожирая все в нем, пока не остается ничего, кроме одной цели.
Его силы прежде были слабы, размыты бесконечными водами Осиала. Сейчас — он землю сотряс бы до самого основания без особого труда. Он поднимает руку — и вместе с ней поднимается колыбель океана; он сжимает вторую в кулак — и бесформенные каменные обломки превращаются в острые копья, окружая Осиала в воздухе.
— Пади, — шепчет Рекс Ляпис, и горы обрушиваются его местью.
Осиал корчится в боли, от отчаянных его воплей стынет кровь; Индариас вжимается головой в колонну, точно пытается спрятаться, Босациус свободной рукой закрывает одно ухо.
Но Рекс Ляпис упивается ими. Когда чудовище в ужасе обрушивается на морское дно, когда копья пронзают его извивающееся тело, прибивая к земле — Рекс Ляпис каждой секундой наслаждается, надеется, что оно ощутило хотя бы каплю того страха, что, должно быть, чувствовал Сяо, когда упал в воду.
Осиал все еще не умер. Боги не умирают так просто. Но он повержен, а с этим успокаивается и океан. Волны опадают, перестав бесноваться, а дождь остается лишь моросью. Ниже, Индариас разводит воды в стороны беспорядочными вспышками льда, пытаясь найти Алатуса — и это заставляет Рекс Ляписа вернуться в себя так спешно, что голова начинает кружиться.
Он более не повелитель гор и не убийца богов, не яркая и ледяная звезда одной ярости, сжигающая все, чего коснутся ее лучи.
Он — просто Рекс Ляпис.
И он боится. Отчаянно и безумно.
— Где он? — кричит Босациус, спрыгнув на обломок камня рядом с Индариас. Бонанаса, без сознания, но все же живого, он несет на спине, Меногиас же спускается с одной из каменных колонн. Все из его якш, живы и вновь при нем — все, кроме Алатуса.
Рекс Ляпис двинуться не может, скованный будто — так странно, так чуждо. Он должен как-нибудь помочь. Поднять морское дно, чтобы Индариас было легче искать, забрать вес Бонанаса с плеч Босациуса — что угодно. Но все, что он может — это смотреть, замерев в ужасе, без единого слова на языке, но с одной только мыслью: Сяо мёртв. Я убил свою пташку.
— Он здесь! — кричит вдруг Индариас. Когда она выныривает — с коркой льда под ногами — в руках, прижав к груди, она несет чужое крохотное, безвольно повисшее тело.
Он словно бы сам прорывается сквозь воду и дышит потом отчаянно, жадно заглатывая воздух; все его тело оседает от облегчения, и когда он подходит к Индариас, ноги у него все еще дрожат, не распрощавшись полностью со страхом.
Сяо на руках у Индариас не двигается. Его маска разбита, мелкие зеленые осколки впились в нежную кожу на лице, теперь все в крови. Его одежды насквозь промокли, клочьями свисают с тела. Узкая грудь поднимается и опускается — он дышит, но вдохи и выдохи его судорожные, даются с трудом. Крохотный, изломанный, точно подбитая в полете птица.
Все еще самое прекрасное, что Рекс Ляпису доводилось видеть.
Он не уверен, что именно Индариас замечает у него на лице, когда он смотрит на Сяо — но она, ни слова не промолвив, передает тело Сяо ему в руки.
Гложущая сердце тяжесть рассеивается тут же — как только Сяо всем телом прижат к его груди. Столетиями сражался он в этой войне — душа его уже привыкла к жертвам. Но почему-то мысль о том, что он мог потерять Сяо под волнами — что пришлось бы ему облачать его холодное, неподвижное тело в одежды для Церемонии Вознесения, что после он бросал бы взгляд в его сторону в бою и не видел бы больше его стремительной тени…
Он придерживает Сяо за затылок и прячет его лицо у себя на плече.
— Соберите Миллелитов и остальных адептов, — говорит он Индариас. — Позаботьтесь о раненых и убедитесь, что гавань в безопасности.
Индариас смотрит на него и на Сяо, прекрасно все понимая.
— Вы, значит, позаботитесь об Алатусе?
Рекс Ляпис склоняет голову, но оставляет ее без ответа — ни к чему вот так выставлять свою слабость.
В гавани есть несколько зданий, предназначенных для заботы о раненых — не только лечебницы: столько несчастий случается на войне, что даже таверны и постоялые дворы уже принимают пострадавших — тех, что с не самыми серьезными ранами. Рекс Ляпис требует комнату у охваченной благоговейным страхом хозяйки. Часть его рычит в мыслях хищно и собственнически, не желая, чтобы кто-либо еще видел Сяо в таком состоянии. Медленно, шаг за шагом он раздевает Сяо и омывает его раны, прежде чем уложить под одеяла на кровати.
Адептам ведь ни к чему человеческие удобства — особенно великим якшам. Но, когда это касается Сяо… Рекс Ляпис не может отделаться от глупого желания — не чувствовал его со времен, проведенных с Гуйчжун. Оно старое и оно постыдное: окружить Сяо только самым добрым, нежным и теплым, что этот мир в силах дать.
Тщетны старания: мир никогда не будет добр и нежен с такими, как Рекс Ляпис и такими, как Сяо. Но — пока Сяо приходит в себя, Рекс Ляпис может хотя бы позволить им обоим притвориться.
Тела адептов отличаются от смертных, и с ранами они справляются иначе: подобные этим убили бы человека, но Сяо — наверняка понадобится всего несколько недель, чтобы оправиться. Но до того его тело и душа останутся слабыми и больными — Рекс Ляпис останется с ним, пока не пройдет лихорадка, и никому иному не оказано будет подобной чести — видеть его пташку столь беззащитной.
Рекс Ляпис занимает себя мелочами в часы после этого: принимает посетителей у дверей, вполголоса раздает указания к началу работ над восстановлением той части города, что Осиал успел разрушить. Его якши… кажутся нервными, вздрагивают при нем постоянно — с той же постоянной готовностью броситься в бой, с которой они следят за движениями врагов; и он гадает: неужели жестокость, с которой он расправился с Осиалом сегодня, оказалась даже хуже, чем они могли бы от него ожидать?
Что Индариас увидела в выражении его лица? Что все они увидели?
Только когда наступает ночь, и он в тишине заваривает себе чай из цветков цинсинь — Сяо наконец ёрзает.
— Повелитель? — спрашивает он слабо, не открыв даже глаз, и сердце Рекс Ляписа сжимается странным чувством, имени которому он не знает. Подумать только: из всех имен — Сяо называет его первым, когда он так слаб, когда так нуждается в безопасности…
Много вещей Рекс Ляпис возвел от первого камня, но доверие Сяо — важнее всех прочих.
— Я здесь, Сяо, — тихо отвечает он, отставляя в сторону чайник и подходя ближе к кровати.
— Осиал повержен? — спрашивает Сяо.
Рекс Ляпис медлит с ответом.
— Настолько, насколько повержен может быть бог, я полагаю.
В ответ ему Сяо неразборчиво и устало что-то бормочет.
— Твои товарищи, — продолжает тихо Рекс Ляпис, убирая пряди волос с его взмокшего лба. — После того, как им довелось видеть меня в такой… мне кажется, они опасаются меня теперь.
Сяо смотрит на него внимательно, сонными, подернутыми туманом лихорадки глазами.
— Вы… порой весьма пугающи, господин.
Обычно, подобное не задело бы Рекс Ляписа ни на каплю: какое ему дело до того, кому кажется он пугающим? Если уж на то пошло — его это сделает только полководцем успешнее, люди пойдут за ним охотнее, а враги прятаться будут, едва его завидев.
Но — почему-то от слов Сяо больно в груди.
Гуйчжун любила его отчитать за то, каким холодным и внушающим ужас он выглядит. “Чжунли, тебе бы быть понежнее”, — говорила она, дергая хмуро за прядь волос. “Уважение — это тоже хорошо, но, пока тебя боятся так сильно, никто не сможет тебя полюбить. Толпы следуют за тобой — но значит ли это хоть что-то, если следуют они из одного только страха?”
Он не слушал. Не думал, что ему нужно слушать. Уважения от его народа ему достаточно — не нужна ему любовь. Его успехи в войне лучше прочего говорят о том, каков из него предводитель.
Но тот страх, что он испытал, когда думал, что потерял навсегда Сяо, погребенного под водами — липкий, жуткий, пожирающий всего его; подобного прежде никогда не испытывал, чужого страха не понимал — ведь Рекс Ляпис слишком силен, чтобы бояться чего-либо. Теперь же — приходит осознание.
Он не хочет быть богом, которого люди боятся.
Он не хочет быть богом, которого Сяо боится.
— А ты? Сяо, пугаю ли я тебя? — спрашивает он, нежно коснувшись чужой щеки.
Сердце его бьется с незнакомой прежде тревогой.
Он боится услышать ответ.
Сяо закрывает глаза. Роняет голову, прижавшись к ладони Рекс Ляписа.
— Больше — нет, — шепчет.
О, думает Рекс Ляпис, сколь же это удивительно: ему могут возносить молитвы, и с успехами его в войне и в торговле никто не может сравняться, и воле его подчиняются силы и богатства куда больше, чем кто-либо мог бы представить; но это — это хрупкое доверие, эта беззащитность и эта любовь, едва-едва распустившие лепестки бутоны — благословение важнее всех прочих, что он когда-либо получал.
Комфорт
Рекс Ляпис и его якши все еще с трудом приходят в себя после битвы с Осиалом, даже если и не желают показывать этого. И только Сяо, кажется, это не затронуло.
В этом есть смысл, думает Рекс Ляпис. Сяо знаком — слишком близко — с божественным гневом; но все же — невыносимо смотреть, как безразлично он относится и к битве, и к своим ранам. Уже и не счесть, сколько раз Рекс Ляпису приходилось отправлять Сяо обратно в кровать строгим приказом, чтобы он наконец смог отдохнуть и излечиться, как полагается.
— Мои раны почти затянулись, — возмущается Сяо, пока Рекс Ляпис оттаскивает его от окна: Индариас сторожит у двери, так что Сяо творчески изобретает все новые способы. — Я буду куда более полезен на поле боя, чем в этой кровати.
— А еще ты будешь куда более живым в этой кровати, — сухо отвечает Рекс Ляпис. Он подталкивает Сяо в спину, по-своему заботливо, но настойчиво. Сяо, все еще сопротивляясь (хотя больше для виду), все же поддается и позволяет уложить себя обратно в кровать. — Как только Бонанас скажет, что ты полностью здоров, я позволю тебе вернуться к своим обязанностям. Ни секундой раньше.
— В чем смысл держать оружие — и не использовать его? — ворчит Сяо. На лице у него бурей воют и гнев, и стыд, и вина; вот так — чувствует себя бесполезным.
Рекс Ляпис так хорошо его понимает.
Но Рекс Ляпис не трогается с места.
— Разве не должны мы заботиться о своем оружии? — спрашивает он со вздохом. — Ты пострадал, и очень сильно. Не стоит думать, что ты сможешь сражаться, как прежде, если не позволишь себе набраться вновь сил.
— Я… полагаю, да.
В голосе Сяо столько сомнения — в сердце Рекс Ляписа пробуждается прежний гнев: кто-то посмел обращаться с Сяо так плохо, так долго, а теперь ему что-то настолько простое — дать себе время после ран восстановиться — кажется бессмысленной вольностью.
— Позволишь позаботиться о твоих ранах сегодня? — слышит он свой голос. Слова с языка срываются, опережая мысли, но — он не жалеет.
Может, и сам Сяо начнет к лечению относиться серьезнее, если его бог лично будет ухаживать за ним.
Сяо вскидывает голову, смотрит на него пораженно с края кровати.
— Если… если таково ваше желание, повелитель, но… — он облизывает нервно губы. — Но разве нет у вас более важных дел?
— Нет ничего важнее твоего здоровья, — отвечает Рекс Ляпис. В какой-то мере честно. Да, его обязанности его ждут — но он вполне может уделить время заботе о Сяо.
— Тогда, — Сяо краснеет и отворачивается в сторону, пытаясь спрятать довольную улыбку — которой Рекс Ляпис, глядя на это, не может удержать и сам. — Тогда, конечно. Как пожелаете.
Раны у него большей частью на спине. Он раздевается спешно и разворачивается, позволяя Рекс Ляпису присмотреться.
Обычно этим занимается Бонанас: тела адептов сложены иначе, нежели человеческие, и только такой же адепт сможет по-настоящему верно их состояние оценить. Но — Рекс Ляпис же был адептом до того, как стал архонтом, и ему вполне по силам обработать раны Сяо, особенно сейчас, когда от них почти ничего и не осталось.
Он проводит ладонью по спине Сяо. И ведь видел прежде без одежд — но впервые сейчас смотрит так внимательно, изучающе: рельеф мускул, изгиб позвоночника.
По природе своей адепты не столь осязаемы, как те же смертные, и раны у Сяо остались больше на душе, чем на физической оболочке — разрезают кожу белыми, мерцающими полосами. Но среди недавних… Рекс Ляпис хмурится.
Не так уж много вещей может оставить постоянный шрам на теле адепта — но, вот же, меж лопаток у Сяо. Два темных шрама, и Сяо вздрагивает, когда Рекс Ляпис касается рваного края одного их них.
Может, это и хорошо, что хоть что-то оставило след на теле, а не только на сердце. Иногда сам Рекс Ляпис смотрит на свое безупречное отражение — и думает, не приснились ли ему те раны, что столетия на нем оставили?..
— Сяо, — бормочет он, оглаживая один из шрамов, широкой красной полосой протянувшийся. — Эти не от Осиала. Что же за оружие могло оставить подобный след?
— Я…
Сяо давит слова глухо, с трудом, будто бы и говорить ему — больно. Рекс Ляпис ладонью накрывает острую лопатку. Добавляет:
— Если не желаешь говорить — не стоит.
— Нет. Я, — спина его под чужой рукой дрожит так сильно, страх точно рябью по воде расходится. — Повелитель… Алатус, мое прежнее имя. Знаете ли вы, что оно значит?
Рекс Ляпис хмурится. Признаться, с древним языком он не особо знаком — это зазор в его знаниях, который он должен залатать, как только у него появится время.
— Боюсь, нет, не знаю.
Сяо роняет голову, и волосы падают, скрывая его лицо.
— Оно значит “крылатый”.
Осознание прокатывается по спине ледяными волнами, пронизывая ужасом до костей.
Он думал — может, Сяо называли Златокрылым Королем из-за его движений, легких и скорых; но эти шрамы, эта боль в его голосе…
Рекс Ляпис — бог, что кровь проливал немилосердно, не всякий бы смог описать — слов найти не может, когда смотрит на жестокую историю, выведенную у Сяо на спине.
— Сяо, — начинает. Но прерывается.
Слова, что нужны ему — чтобы заставить Сяо поднять голову, чтобы залатать раны на его сердце, раз уж не в силах залатать те, что на теле, — пропадают.
— Мой прежний хозяин, он… — Сяо сжимает простыни в кулаках. — У него были… желания. Он хотел, чтобы я оставался при нем. Всегда.
(Он был в цепях, когда Моракс его спас. Моракс тогда и внимания не обратил — сломал их, так же легко, как и цепи контракта Алатуса.)
— Он боялся, что я сбегу, если только появится возможность. А мои крылья… из-за них было бы сложнее меня поймать.
(Бог, что держал в руках цепи Алатуса, был земным — повелителем какой-то странной части Гео; если бы Алатус улетел — мало бы что мог сделать, чтобы его вернуть.)
— Так что он… избавился от них.
Он вспоминает — и его бьет ощутимая дрожь.
— Он вырвал их у корней. Боль… невообразимая.
— Сяо, — выдыхает Рекс Ляпис вновь. Даже голос у Сяо — кровью и болью истекает, а он не в силах потока унять.
— Я давно уже смирился, — говорит Сяо, оборачиваясь и глядя на Рекс Ляписа поверх плеча, точно пытается его утешить — даже сейчас, когда о его собственной боли речь. — Я не могу летать, но достаточно и того, что я повелеваю ветрами. Вам… это не стоит ваших тревог, повелитель.
Рекс Ляпис лбом прижимается меж острых, птичьих лопаток.
— И все же, это меня тревожит, — шепчет, закрыв глаза. — Знать, что тебе пришлось вытерпеть подобную боль… это ранит и меня тоже.
О, так редко желал быть похожим на Гуйчжун и на Хеврию, на всех тех добрых и заботливых богов, что погибли в первые дни Войны. Но сейчас — так жаждет хотя бы толики их доброты.
Он бог войны и камня, богатства и контрактов — вещей нужных, но все ж безжизненных и холодных. Сколько того утешения найдется в его руках?..
— Никто, — начинает Сяо едва слышно. — Никто прежде…
Рекс Ляпис поднимает голову и сталкивается взглядами с Сяо — тот смотрит, широко распахнув глаза.
— Никто прежде? — переспрашивает он, помогает выговориться так осторожно, как только может.
— Никто прежде не был так внимателен, — шепчет наконец Сяо. — Уж точно не желал разделить мою боль.
Слышать это — разбивает сердце. Рекс Ляпис обвивает руками талию Сяо, обнимает его легко, осторожно; Сяо замирает поначалу — но, прежде чем Рекс Ляпис успевает отстраниться, расслабляется в чужих руках.
— Благодарю вас, — говорит он, тихо, сдавленно, столько чувств в его голосе сразу.
Даже Рекс Ляпис искал утешения там, где мог — у Гуйчжун поначалу, после — смешиваясь с толпами Лиюэ в облике неизвестного никому смертного. Где же когда-либо искать утешения мог Сяо?..
— Тебе не стоит благодарить меня, пташка, — говорит он. Щекой прижимается к чужой макушке и молчит, когда тело Сяо начинают бить дрожь и всхлипы. — Но мне всегда лишь в радость.
Мало того утешения, что найти можно в объятьях Рекс Ляписа — но Сяо жмется к нему отчаянно, и, возможно, тепла в его руках больше, чем казалось.
Имена
Столетия проходят и сменяются эры; Рекс Ляпис и Сяо оставляют позади имена, что носили во время Войны Архонтов.
Люди вне Лиюэ все еще говорят “Моракс”, но народ гавани произносит “Рекс Ляпис” — с почтением и любовью. Нет больше страха — только страх тех, кто заслужил его гнева.
Сяо же — остальные якши все еще зовут его Алатусом: должное имя для адепта, и именно за этим именем тянется та слава, что Сяо себе собрал. Много что можно сказать о страхе, что это имя вызывает — пусть лицо его и искажается болью всякий раз, как он это слышит.
Рекс Ляпису больше нравится называть его Сяо. Он думает, что и Сяо — тоже.
Но — возможностей поговорить с Сяо с каждым столетием все меньше и меньше. Рекс Ляпису одиночество не особо-то ведомо: ему компанию вполне составляют люди в Лиюэ, их гавань сверкает и меняется с каждым годом все больше, — но это не значит, что он не чувствует ничего, когда адепты его начинают отдаляться. Хранительница облаков, и Повелитель гор, и Владыка лун, и его якши — верные долгу, обязанности свои выполняют исправно — и одиноко.
Они молчаливы и не привыкшие жаловаться — потому и тяжелое бремя свое продолжают нести в тишине. Когда Рекс Ляпис наконец узнает, что за цену приходится им платить за убийство демонов — спасать их уже слишком поздно; да и вряд ли бы они приняли его помощь, даже если бы он попытался. Они были упрямы и беспощадны, недвижимы, точно тот камень — до тех самых пор, пока не рассыпались пылью сами.
Их становится все меньше. Рекс Ляпис впервые — на секунды — задумывается: возможно, однажды настанет и его время рассыпаться так же.
Бонанас уходит первым. Меногиас и Индариас — следом, пронзив друг друга клинками, и их тела все еще в битве сплетены и все в крови. Босациус без следа исчезает. Остается только Алатус — только Сяо.
Много чего сказать можно было о прочих якшах. Много хорошего. Они чтили свой долг и ревностно охраняли мир. Они были до последнего вдоха верны. Но они никогда не были — а Сяо все еще, до сих пор — добры.
Странным образом, та доброта в его сердце смягчила ненависть и ужас, что отравляли его душу — превратила во что-то, что получалось вынести. Во что-то, с чем получилось жить.
Рекс Ляпису неведомо одиночество.
Он хотел бы много раньше задуматься о том, что Сяо, возможно — с ним знаком.
Сяо посещает все их Церемонии вознесения, тихой, скрытой за маской тенью у края толпы. Люди его избегают — даже не зная, почему. На его плечах — невообразимая тяжесть кармического долга, и она ведь становится только хуже, когда ему приходится смотреть на тех, кого он когда-то звал друзьями — на то, как все та же карма изуродовала их стылые тела. Для смертных одно его присутствие рядом — уже ужасная боль.
Сяо — единственный оставшийся в живых якша. Ему нести бремя контракта, заключенного впятером.
Для Рекс Ляписа это было лишь необходимой жертвой — точно так же, как и собственные рассыпающаяся пылью суть и истомленное сердце. Но, когда Рекс Ляпис умирает и когда остается только Чжунли, когда смертные в Лиюэ начинают привыкать — по-настоящему — к миру без богов — он задумывается вновь.
А так ли нужны страдания Сяо?
Несколько недель проходит после Путешественницы, после Осиала и после всего, что между ними случилось. Он находит Сяо на балконе постоялого двора Ваншу в его редкие минуты покоя — когда он сидит, свесив ноги с перил, и смотрит на болота внизу.
Заслышав шаги, Сяо вскидывает голову — и вскидывается весь сам, узнав его.
— Оставь. В этом нет нужды, — говорит Чжунли, опускается осторожно на перила рядом с Сяо, скрестив ноги. — Я не твой бог — просто постоялец. Вот, вышел на балкон подышать свежим воздухом.
Сяо выдыхает с тихим смешком и расслабляется, очаровательно беззаботно продолжая болтать ногами в пустоте под балконом.
— Я не ожидал увидеть тебя так скоро, — говорит.
“Скоро” — это значит после того визита (довольно неловкого) Чжунли к адептам, когда он сообщал, что да, бог Рекс Ляпис мертв — но зато вполне себе жив человек, что когда-то Рекс Ляписом был.
Чжунли не собирается в ближайшее время больше посещать Заоблачный предел — пока все адепты там не остынут.
Сяо же… Чжунли, должно быть, слишком много времени проводит со смертными — заразился, вот, их нетерпеливостью, потому что какие-то недели между встречами начали казаться слишком долгими.
Кроме того — не особо хочет еще дольше откладывать что, что собирается сказать.
Сяо ведь уже достаточно долго страдал.
— Я пришел сюда с некоторой целью, — сообщает Чжунли и разворачивается, чтобы смотреть Сяо в глаза.
Сяо — тоже, он поднимает ноги и разворачивается так, чтобы сидеть к Чжунли лицом.
— Говори же, — просит он. — Ты знаешь, что я всегда готов выслушать.
— Это касается твоего контракта, — Чжунли смотрит на него внимательно, ищет реакции на слова — но Сяо не меняется в лице, все такой же непроницаемо-спокойный, только ждет пояснений. — Держатель твоего контракта, во всех отношениях, мертв.
— Мне казалось, мы уже говорили об этом, — сухо отвечает Сяо. — И пришли к выводу, что он, на самом деле, сидит напротив меня прямо сейчас.
Чжунли тихо смеется.
— Рекс Ляпис избавился от Моракса, когда мир перестал в том нуждаться, — объясняет. — Сейчас же я избавляюсь от Рекс Ляписа.
Он тянется, касается щеки Сяо — и сердце начинает чуть чаще биться, когда Сяо, не задумываясь, к ладони его льнет.
— Сяо, Рекс Ляпис больше не нужен миру. Как и Алатус.
Сяо смотрит на него, прищурившись — но не отстраняется.
— Говори прямо. Ты приказываешь… прекратить сражаться? Забыть все обязательства, что предписаны моим контрактом?
— Не забыть, — Чжунли оглаживает его скулы. — Оставить. Твоя работа окончена. Ты можешь отдохнуть.
— И это не стало правдой только потому, что ты так сказал, — отвечает Сяо. — Нельзя ведь просто игнорировать все обиды убитых.
— Они и не будут проигнорированы. Но, Сяо, — Чжунли слегка поворачивает его лицо — к северу, к ветренным землям Мондштадта. — Только наши земли и сражаются с этими древними демонами. Все, что осталось от твоего бремени — смогут взять на себя люди в Лиюэ.
Сяо молчит — раздумывает над чужими словами. Он поворачивает голову, смотрит туда же, куда и Чжунли, щека его, накрытая ладонью, дергается — и Чжунли смотрит вновь на него.
Явно ведь хочет что-то сказать. Но не может решиться.
— Говори же, Сяо, — кивает Чжунли. — Что тревожит тебя?
— Ты… ты сказал, что миру больше не нужен Алатус, — отвечает Сяо, запинаясь. — Но даже когда я принял имя Сяо… я ведь не перестал на самом деле быть Алатусом. Я не перестал убивать — я только перестал убивать смертных, что этого не заслуживали.
— Мир изменился, Сяо, — Чжунли слегка склоняет голову к плечу. — Разве не хотел бы ты прекратить убивать — совсем?
Сяо дергается — с губ его срывается больной, отчаянный рык, — отстраняется прочь от чужой ладони.
— Если я прекращу быть Алатусом, — голос его дрожит, он сглатывает, едва уже сдерживая слезы. — Я только и умею, что сражаться. Только для этого и гожусь. Если Алатус будет забыт — если останется только Сяо, — он прижимает ладонь к глазам. — Кто же тогда Сяо — если не Алатус?
— Сяо — тот, кто безгранично добр. Тот, кто давным-давно заслужил свой покой и свободу, — рассказывает Чжунли мягко. — Твое бремя тяжело, и мне не стоило заставлять тебя нести его столь долго.
— Мой долг, — начинает Сяо, так странно вдруг исказившись в лице; Чжунли качает головой.
— Твой контракт прекратил действовать в ту же секунду, как умер Рекс Ляпис. Мир, что он оставил, может выжить и без богов. И без адептов. Я позаботился об этом.
— Повелитель… — выдыхает Сяо. Сдавленно, сломленно, рвано. — Чжунли… я…
— Я благодарен тебе, — Чжунли берет Сяо за руки, продолжает так медленно и искренне: — за все те удары, что ты принял на себя, чтобы защитить Лиюэ. Чтобы защитить меня. Моей благодарности никак не выразить в словах — а потому я предлагаю тебе то единственное, что могу.
Он сжимает его ладони в своих.
— Ты свободен, Сяо. Рекс Ляпис умер, и сим ты освобожден от обязательств контракта. Твоим страданиям конец.
Сяо цепляется за его ладони точно так же, и во взгляде его — загорается то же восхищение, столь же яркое и безграничное, как и обращенное однажды к Мораксу среди Войны Архонтов.
Чжунли не решается.
Все время, что они провели вместе — Сяо был связан контрактом, был связан долгом, вынужден был всегда быть при нем. Теперь же — когда Чжунли по-настоящему отпустил его — ведь ничто его больше не держит, и никто точно не скажет, останется ли он — сколько бы сам Чжунли того ни желал.
Часть его — та, что он оставил и позабыл вместе с именем Моракс, — хочет приказать Сяо остаться. Но что это тогда будет значить — если Сяо останется при нем из одного только страха?..
Он отпустил свою пташку.
Только Сяо решать, остаться ему — или улететь прочь.
— Сяо… твой хозяин мертв, — начинает Чжунли, и голос его так неуверенно дрожит — он не привык слышать себя таким. — Говори свободно. Останешься ли ты?
Он выпускает ладони Сяо — пытаясь сказать, что, если Сяо решит уйти, он не будет держать зла, — но Сяо цепляется за его пальцы даже прежде, чем он успевает полностью их разомкнуть, не желая его отпускать.
— Я… останусь ли? — повторяет.
— Теперь, когда я больше не Моракс. Когда больше не Рекс Ляпис. Не твой бог, не держатель контракта, — Чжунли опускает взгляд, смотрит внимательно на их сплетенные пальцы. — Теперь, когда я просто Чжунли — хочешь ли ты остаться со мной?
И Сяо сжимает ладони его только крепче.
— Ты не можешь быть “просто”, Чжунли, — говорит, и голос его до странного глух. — Дело ведь не в богах и контрактах. Дело в тебе.
Чжунли смотрит на него, глаза пораженно распахнув: он ведь всегда так осторожно, так тщательно разделял тех, кем становился — вот здесь Моракс, а вот здесь уже Рекс Ляпис, разные боги и разные имена. Вот бог очага, вот бог торговли и контрактов. Где-то там, за ними за всеми — Чжунли.
Но для Сяо — разве все эти имена он видел лишь одним и тем же?
Или — не одним и тем же, но всего лишь разными масками у одного сердца?..
Подумать только: тысячи лет Чжунли прожил, и все тысячи лет смотрел на себя — и видел роли, что в жизнях иных людей играл.
Подумать только: все эти тысячи лет Сяо видел только Чжунли.
— Сяо, — выдыхает беспомощно. — Могу ли я поцеловать тебя?
— Чж-чжунли? — переспрашивает неуверенно Сяо, и Чжунли не уверен, из-за чего тот запнулся: из-за имени или самого вопроса.
— Я хочу поцеловать тебя больше всего на свете, — поясняет он. — Если только ты желаешь того же.
— Если я… — щеки Сяо краснеют, и он поднимает до сих пор сплетенные с чужими ладони, чтобы спрятать за ними лицо. — Чжунли, я. Я желал этого с того же дня, как ты узнал, почему меня звали Алатусом.
С того же… Чжунли вновь смотрит на него — поверить не может, насколько же чудовищным был слепцом. Ведь впервые увидел те шрамы на спине и узнал о его крыльях только после битвы с Осиалом — даже больше двух тысяч лет назад.
— Сяо, я начинаю думать, что я тот еще дурак, — слабо говорит он.
— Прошу, скажи, что ты тот дурак, который собирается меня поцеловать, — Сяо отвечает, неразборчиво из-за их ладоней.
Чжунли смеется — задыхаясь, сердце стучит почему-то в горле, и он чувствует себя таким молодым, таким глупым — и голову кружит, точно он пьян. Он осторожно убирает руки Сяо от его лица, касается его щек — и губами прижимается к его.
И Моракс, и Рекс Ляпис, и Чжунли — и Алатус, и Сяо, — и какие еще угодно существа там, в глубине их душ — они целуются, долго, жадно, отчаянно.
Долгие тысячи лет домом для него был лишь Лиюэ. Сейчас Сяо в его объятиях, сейчас губы Сяо — на его губах, и Чжунли кажется, что он понимает, как это — найти свой дом в ком-то.
Слезы
Это случается в саду глазурных лилий, что Чжунли разбил на окраине гавани.
У него до сих пор не вышло вывести шелковицы, даже со всеми его знаниями. Возможно, выращивать столь прихотливые цветы — само по себе отдельное приключение, совсем не то, что читать о них. Его глазурные лилии, впрочем, растут себе довольные (скорее всего, потому, что он любит рассказывать им всякое, когда ухаживает за ними).
Он рад, что они так пышно разрослись — ох, сколько же времени потребовалось, чтобы Сяо наконец обвыкся и начал хоть иногда заглядывать в сад. И еще больше — чтобы он наконец начал помогать Чжунли с цветами: он был так уверен, что вся его карма как-нибудь отравит все растения.
Она все еще тяжелым грузом лежит у него на плечах — но рассеивается с каждым днем, что Сяо проводит, оставив свой долг.
Глазурные лилии с той же радостью распускаются рядом с Сяо, что и с Чжунли — и Чжунли нравится думать, что цветы эти так довольны, потому что чувствуют их любовь друг к другу. И на сердце сразу становится теплее.
Это случается вечером. Солнце прячется за горизонтом, и лилии только-только начинают раскрывать лепестки. Чжунли выходит из маленького домика — их с Сяо домика, — и видит, как его пташка, укрывшись в саду, склонился над маленьким цветком, руки сложив на коленях. Рассказывает ему что-то.
— Ах, мне казалось, ты говорил, что все это “они растут лучше, когда с ними разговариваешь” — только глупые слухи, — говорит Чжунли, любовно дразнясь.
С журавлиным изяществом Сяо тут же поднимается, точно в танце пересекает весь сад и падает в объятия Чжунли так, будто только там его место.
— Нет ничего плохого в том, чтобы пару раз что-нибудь им да рассказать.
Он голову задирает — и Чжунли, втайне радуясь этой новой смелости, гладит его по щеке и склоняется с коротким поцелуем. Он отстраняется — но Сяо не спешит, только ластится к его ладони, и столько нежности в его взгляде — сердце Чжунли бьется о ребра.
Многие тысячи лет и многие эры прожил — и никто, никогда не смотрел на него так, как смотрит сейчас Сяо.
— Чжунли. Я люблю тебя, — шепчет Сяо; ох — Чжунли никогда не надоест слышать свое истинное имя этим голосом.
Столькие люди говорили Мораксу и говорили Рекс Ляпису, что любят их, но — только Сяо всегда смотрел на него: на воинственного бога, на бога камня, на те его осколки, что и вовсе божества недостойны — и любил его только больше. Чжунли позади оставил все то, чему люди в нем молились — и все же, все же, Сяо стоит рядом с ним, в саду, что они вместе возделали, и смотрит на него — так, будто нет в мире кроме него никого и ничего такого, что заслуживало бы подобной любви.
— Чжунли? — спрашивает вдруг Сяо встревоженно, и Чжунли моргает несколько раз: что такое, почему глаза он так распахнул? — Ты… ты в порядке?
— Да, я…
Он прерывается: голос его неожиданно хриплый, глаза жжет, а когда он неуверенно касается своего лица — на пальцах остается влага.
— Кажется… я плачу, — будто и без того не понять было.
— Чжунли.
У Сяо в голосе — светлая, нежная грусть, он встает на цыпочки, своими теплыми, тонкими руками щеки Чжунли накрывает — не задумываясь, не сомневаясь ни разу, и у Чжунли дыхание вдруг спирает. Он вспоминает Алатуса — крохотного, напуганного, как он дергался прочь от каждого касания; вспоминает Якшу-Защитника, что боялся пресечь границы, приблизиться к богу, думая, что случайно тем неуважение проявит; вспоминает Сяо, когда они только впервые поцеловались — смущенного, неловкого, все еще неуверенного, примут ли его чувства.
Но сейчас — Сяо запускает руку в его волосы, уверенно опускает его голову себе на плечо, ловкими пальцами перебирает пряди, мерно, успокаивая; и даже не останавливается, не зажимается, когда Чжунли обнимает его крепко в ответ.
Не должно так бога касаться — так касаются друга, возлюбленного и дражайшего сердцу. Чжунли вздрагивает — и остается в этих объятиях.
— Мне жаль, если я чем-то расстроил тебя, — мягко шепчет Сяо ему на ухо.
— Нет, ты вовсе не, — Чжунли только сильнее лицо свое на плече у Сяо прячет: не особо-то это удобно, учитывая, как сильно ему приходится наклоняться, но — так редко был он чужими объятиями защищен, что неудобства этого вовсе не замечает. Он вздыхает, крепче только обнимая Сяо, ладонями на его узкой спине. — Ох, пташка моя. Порой я думаю, чем же я тебя заслужил.
— Ты ведь всегда говорил мне, что это не что-то, что надо заслужить, — отвечает Сяо, дернув легонько его за прядь.
Чжунли коротко смеется, пораженный: ведь правда, сколько же столетий провел он, пытаясь распутать все те узлы у Сяо на сердце — из-за которых он думал, будто любовь и тепло нужно чем-либо заслужить, отплатить за них?
— Ты как всегда прав, — он прикрывает глаза. — Прости меня, Сяо, я… я веду себя, как ребенок.
— Не зови себя ребенком только потому, что у тебя есть чувства, — обрывает его Сяо строго. Так рвется защитить Чжунли, даже сейчас, даже когда сам Чжунли дурно о себе говорит.
— Я… полагаю, я просто счастлив, — говорит Чжунли, слегка, впрочем, неуверенно.
Он счастлив, это верно, но… но есть что-то в том, чтобы стоять вот так, среди глазурных лилий, в мире, что он помогал возвести, но которому больше не нужен, рядом с тем, кого любит так сильно — и кто, вопреки всему, любит его точно так же. Голову кружит столь невероятной силой; он чувствует себя таким слабым.
Никогда бы и не подумал, что может так быть.
— Что бы это ни было, — отвечает Сяо, вновь нежно перебирая пряди Чжунли. — Я буду здесь столько, сколько тебе потребуется.
Моракс никогда не плакал. Рекс Ляпис — тоже. Когда-то давно, до всего, что случилось, Чжунли — возможно, однажды, слезы его срывались с лепестков глазурных лилий, что выросли на том месте, где Гуйчжун ушла на покой, но времени столько прошло — он уже и не помнит, каково это было.
— Не разочаруешься в своем боге теперь, когда он так неприкрыто слаб? — пытается поддразнить, но слова выходят слишком искренними, слишком важными — куда сильнее, чем он хотел бы.
Сяо щекой прижимается к его волосам.
— Я не разочаруюсь в том, кого люблю, за то, что он доверился мне со своими слабостями.
Чжунли уже собирается ответить — но судорожный всхлип давит его слова прежде, чем он успевает их сказать.
И потому он не говорит ничего. Он остается в объятиях Сяо, обмякает в его руках и, впервые за тысячи и тысячи лет — плачет.
Смех
Вопреки — а может, как раз из-за — всему, что случилось, Чжунли любит проводить время с Чайлдом; он один из самых приятных его собеседников.
Сяо недоволен. Чжунли понимает — и искренне этому рад. Сяо из прошлого не посмел бы высказать недовольства — только если бы его прямо спросили, но даже тогда он бы приуменьшил — а то и вовсе начал бы отрицать, — неверно полагая, что обязан уважать желания Чжунли.
Сейчас же Чжунли удостоен радостной чести наблюдать, как Сяо неприкрыто сомневается в разумности его решений — каждый раз, когда они упоминают Чайлда. Глоток свежего воздуха, честно.
— Он даже близко не так плох, как ты пытаешься его выставить, — говорит Чжунли, все еще невероятно довольный (хотя ему не стоило бы), пока Сяо кругами ходит по их кухне.
— Он пытался ко дну пустить город, который я по контракту обязан был защищать от начала времен, — сухо, что та песчаная буря, отвечает Сяо. — Полагаю, это дает мне право думать, что он хотя бы совсем немного плох.
— Смертные склонны поддаваться минутным порывам, — беззаботно говорит Чжунли, отпивая чай, что заварил ему Сяо.
Заваривался слишком долго, и сейчас почти до боли горький. Он вежливо держит лицо: в этот раз получилось лучше, чем в прошлый, да и — Чжунли ценит саму попытку.
Отставив чашку в сторону, он продолжает:
— Я нахожу очаровательным, как их страсти порой подталкивают их к неверным выводам — и действиям.
— “Неверным выводам”, — фыркает Сяо. — Какой вежливый способ сказать “глупостям”.
— Он сделал все ровно так, как я от него ожидал, — говорит Чжунли (не отрицая, впрочем). — Иди сюда, Сяо. Голова скоро закружится, если будешь так и дальше из угла в угол ходить.
Сяо смотрит на него недоверчиво. Чжунли только хлопает ладонью по коленям, улыбаясь.
Точно птица, что спускается с небес на ветку дерева, Сяо возвращается из кухни и усаживается у Чжунли на коленях. Ёрзает, устраиваясь поудобнее — но с тихим выдохом расслабляется, как только Чжунли обвивает его талию руками.
Всего каких-то несколько лет прошло с тех пор, как они избавились от своих личин архонта и адепта, чтобы начать жить, как смертные. Но эта жизнь, и этот дом — все это чувствуется родным, точно было и будет у них всегда, точно воздух в легких.
По крайней мере, Чжунли так думает.
Он кладет подбородок Сяо на плечо, прижимает его к себе ближе, наслаждаясь теплом чужой спины у своей груди. Сяо пахнет светом, холодом, свежестью горного воздуха, и Чжунли прикрывает довольно глаза.
Тяжесть кармы Сяо Чжунли никогда не трогала — он был (он все еще) слишком уж сильным созданием, чтобы его ранило что-то подобное. Но все еще — приятно чувствовать, как она рассеивается все сильнее с каждым днем.
Он даже представить не может, сколько же свободнее чувствует себя Сяо, когда путы его ослабляются.
— Этот чай, — шепчет Сяо рядом с ухом Чжунли. — Я… вновь неверно исполнил работу, да?
Чжунли беззаботно пожимает плечами.
— Заваривать чай — долгий процесс, само по себе искусство. Поначалу ты будешь плох, и только затем — хорош, а еще, кроме этого — к каждой смеси нужен особый подход. Не так уж много людей по праву могут называться экспертами в этом деле.
— Так… это значит “да”.
С тихим смешком Чжунли прижимается губами к шее Сяо.
— Может, тебе стоит еще немного поработать над своей техникой, но все и так в порядке, пташка. Мне нравится этот чай как раз потому, что ты его заварил.
Сяо молчит — молчит так долго, что Чжунли хмурится. Он поднимается губами выше, к подбородку, шепчет:
— Что так тревожит тебя?
— Ты смеешься, — начинает Сяо и запинается коротким ох, когда Чжунли языком проводит по коже. — Я… за тысячи лет, что я провел рядом с тобой — не думаю, что когда-либо слышал, чтобы ты смеялся так часто, как сейчас.
Чжунли улыбается.
— Куда проще наслаждаться радостями, когда у тебя гораздо меньше забот, не находишь? — руки его тоже поднимаются выше, обвивая теперь грудь Сяо; он вновь смеется его рваным вдохам и легкой дрожи от подобного касания. — У Чжунли жизнь куда проще, чем когда-либо была у Рекс Ляписа. Не могу найти странным то, что сейчас я чаще смеюсь.
— Я. Я рад, — отвечает Сяо, и дыхание его уже тяжело из-за Чжунли и его рук. — До того, как ты был Чжунли… в последний раз я слышал твой смех…
Он замолкает. Чжунли не уверен, потому ли, что воспоминание то приносит боль — или потому что он даже не может вспомнить.
— Божественность мало места оставляет для радости, — Чжунли наконец останавливается, теперь просто обнимает Сяо, а не пытается его раздразнить. — С адептами так же. Не думаю, что Рекс Ляпису или Алатусу дозволено было бы то же счастье, что построили мы с тобой, Сяо.
Сяо ёрзает у него на коленях, и Чжунли опускает руки — думает, что ему нужно немного расстояния, чтобы подумать. Но Сяо просто разворачивается, свесив ноги теперь по обе стороны, чтобы смотреть Чжунли в глаза. Обнимает его и лицо прячет у него на плече: обычно так делает, когда стесняется того, что собирается сказать.
— Мне нравится, — шепчет. — Нравится слышать, как ты смеешься. Я, — он обнимает Чжунли чуть крепче. — Я хочу, чтобы ты знал, что я… я тоже счастлив. Даже если я не…
Чжунли прижимает его, хрупкого, нежного, к себе. Алатус — насколько он помнит — никогда не улыбался, а те несколько улыбок, что Рекс Ляпис видел на лице у Охотника на демонов, отправились за грань вместе с остальными якшами. Уже то, что Сяо сейчас улыбается, Чжунли ценит, точно небывалое сокровище.
— Ты уже так многому научился с тех пор, как оставил жизнь якши, — говорит, пальцами зарываясь в волосы Сяо и распутывая пряди. — Научился улыбаться. Научился выращивать цветы. Научился играть на лире.
— Барбат- Венти говорит, что я безнадежен, когда дело доходит до игры, — отвечает Сяо с долей шутки.
— Ты научишься. Продолжай тренироваться — и научишься, — Чжунли оставляет поцелуй у него на макушке. — И смеяться — тоже. Как и я, ты научишься смеяться, тренируясь.
— То есть ты стоял у зеркала и учился смеяться? — спрашивает Сяо, играючи целуя Чжунли в шею; в отместку Чжунли скользит рукой по спине ниже и щипает его.
— О, какой ты уже шутник. Дай себе время — и ты будешь смеяться столь звонко, как и Венти.
— Не думаю, что когда-либо смогу стать настолько же беззаботным, как он, — Сяо отрывается от его шеи, смотрит Чжунли в глаза: нежно, искренне. — Но. Но если ты будешь учить меня — думаю, у меня получится.
— У нас есть время, — шепчет Чжунли, губами касаясь кончика его носа.
— Да, — тихо отвечает Сяо, в его голосе, в его взгляде — столько любви. Он продолжает — уже у губ Чжунли: — У нас есть время.