Work Text:
Хуан Сяо нажимает на плей, пленка поскрипывает, запись плохая, тихая, звуки гитары и голоса слышны еле-еле, фоновый шум мешал бы разобрать, но Хуан Сяо помнит каждое слово, каждую секунду, как будто переслушивает каждый день. Это не так, он включает запись впервые с тех пор, как она была сделана, впервые за три года. Должно было стать легче, но легче не становится, Хуан Сяо помнит, как всё было тогда, как билось сердце, как хотелось чего-то запретного, опасного. Как перед сном зажмуривался и шептал "Нравишься мне. Так сильно нравишься мне. Люблю тебя." Вжимаясь лицом в подушку, будто кто-то мог услышать. Тогда было страшно потерять, и он скрывался, молчал, боялся признаться. Сейчас терять нечего, некого, но всё равно страшно. Попробуй сказать, и слова застрянут в горле, не поднимутся дальше, не тронут губ. Если прикрыть глаза, то можно представить, что ничего не было, под закрытыми веками рисуется в подробностях его старая комната, солнце, пробивающееся сквозь шторы, плакат с глупой надписью на стене, и Цяо Чжи на полу прямо перед ним, сосредоточенный, серьезный, только что выучил новую песню, перебирает струны, чуть прикрыв глаза, хмурится немного, поет тихо, но уверенно. Хуан Сяо тогда разрывало между ревностью и обожанием. Цяо Чжи пел хорошо, и песня была хорошая, идеальная песня для признания в любви, такая нежная, грустная. Для кого он ее выучил? Почему именно ее?
Хуан Сяо тогда ревновал к каждой девчонке, которая вообще рядом с Цяо Чжи появлялась, к каждой однокласснице, к каждой знакомой. Он сначала не понимал себя, думал, это обычное дело, “братишки важнее интрижки”, все ведь ревнуют своих лучших друзей к гипотетическим девочкам, это ведь просто от того, что Цяо Чжи станет уделять ему меньше времени, если начнет встречаться с кем-то другим, а Хуан Сяо привык, что все время Цяо Чжи принадлежит только ему, все внимание, все его мысли. С самого детства так было, с первого класса, когда они только оказались за соседними партами, только познакомились. С того времени, как начали ходить вместе в школу и домой, потому что было по пути. Когда у Цяо Чжи появился первый велосипед, место на багажнике всегда принадлежало Хуан Сяо. Конечно, он боялся того, что это место может занять кто-то другой. Только позже, через пару месяцев после первой ссоры с Гайгай, которая как-то не так на Цяо Чжи смотрела и как-то не так с ним говорила, он понял, что дело не в дружбе. Не только в дружбе. Любовь внутри него была огромной, жадной и безнадежной, а тут эта песня. И Хуан Сяо тогда разрывался между мечтами о том, как Цяо Чжи поет эти слова ему, и страхом того, кому он на самом деле может их спеть.
“Я не хочу быть тем, кто спасет мир, я хочу только, чтобы ты обнял меня”.
Звук становится чище, громче, не скрипит. Хуан Сяо открывает глаза недоверчиво и видит - старая комната, солнце, плакат на стене, Цяо Чжи с гитарой.
На кассетном плеере в его руке зажата кнопка записи. Хуан Сяо не верит поначалу, щипает себя со всей силы за бедро - больно. Сознание слишком ясное, так и хочется поверить, что это не сон. Цяо Чжи замолкает, трогает струны последний раз, но не глушит, и тихий звук, почти даже тень звука, продолжает бродить по комнате.
Нужно сказать что-нибудь, что-нибудь по делу, хотя бы что с такой песней все девчонки его, пошутить глупо, но горло пережимает, и Хуан Сяо только дышит еле-еле несколько секунд, прежде чем выдыхает “Красиво…”, и отводит взгляд, чтобы не пялиться глупым и слишком несчастным взглядом, останавливает запись, дышит глубоко и ровно, пытаясь не удариться в панику. Чудес не бывает, но Хуан Сяо так отчаянно хочет верить в чудо, в то, что все вокруг реально, что Цяо Чжи снова рядом, что еще можно все исправить. Какова вероятность того, что его плеер оказался волшебным, что он получил возможность вернуться в прошлое, туда, где все еще хорошо? Точно меньше чем того, что он заснул и видит сейчас прекрасный сон, или что он все-таки сошел с ума от одиночества и стресса. Даже если так, Хуан Сяо готов цепляться за самую призрачную надежду. “Я все исправлю, - думает он, - завтра утром не просплю школу, а встану пораньше, чтобы не торопиться, или может проколю колесо на его велосипеде, чтобы он никуда не поехал.”
Цяо Чжи уходит вечером, и Хуан Сяо смотрит, прижимаясь щекой к стеклу, как он идет мимо двух домов и сворачивает в третий.
Ночью он лежит без сна, все еще не в силах поверить, и отчаянно боится, что если сейчас уснет, то проснется в своей крошечной комнате в студенческой общаге в Шанхае, там, где он совсем один, и все, что у него есть - диктофонная запись и десяток фотографий, и где он прячет их от самого себя, как самое важное сокровище, не дает самому себе достать их и посмотреть, заставляет себя забыть.
"Нравишься мне. Так сильно нравишься мне. Люблю тебя," - шепчет он, вжимаясь лицом в подушку, будто кто-то может услышать. Сказать это Цяо Чжи все еще кажется невозможным, несмотря на все, что произошло.
Он все же засыпает тревожным коротким сном ближе к утру, а проснувшись, с удивлением понимает, что вот он, все еще здесь, в своей старой комнате, его старая школьная форма на стуле, и с кухни пахнет завтраком, мама шумит посудой.
Он выскакивает из дома заранее и бежит к дому Цяо Чжи, мимо двух домов в третий, стучит в окно на первом этаже, вместо того, чтобы позвонить в дверь, и Цяо Чжи высовывается к нему, уже умытый и в школьной форме.
- Сегодня будут фотографировать, помнишь? - спрашивает Цяо Чжи вместо приветствия.
Хуан Сяо помнит этот день, помнит этот момент, сейчас он должен сказать “Чему ты радуешься? Получишь в этом году еще одну фотографию, на который ты лопоухий!” И тогда Цяо Чжи засмеется, и они будут дразнить друг друга весь день как обычно, а потом им раздадут листы с результатом итогового экзамена, и они начнут отбирать их друг у друга, Цяо Чжи выхватит его работу и вскочит на велосипед, чтобы оторваться, Хуан Сяо погонится за ним. Они будут смеяться…
- Пойдем сегодня пешком? - просит Хуан Сяо.
Цяо Чжи кивает, и пока они идут в сторону школы, Хуан Сяо улыбается, довольный собой. Вечером они пойдут домой, и Хуан Сяо будет идти медленно-медленно, так, чтобы тот злополучный грузовик уехал как можно дальше, никакого велосипеда, никакого визга тормозов, никаких сирен скорой помощи, никаких больше кошмаров.
План не работает, Цяо Чжи все время тыкает его в бок, пока их снимают, чтобы у него было глупое выражение лица на всех фотографиях, и когда они идут домой, гораздо позже, чем в прошлый раз - Хуан Сяо сверяется с часами в школьном холле - Цяо Чжи все же убегает вперед, дразня его, и Хуан Сяо вцепляется рукой в его рюкзак, чтобы затормозить, не позволить сбежать. Визг тормозов звучит все так же, чертов грузовик все такой же белый, и Хуан Сяо смотрит на него, крепко сжимая в руке лямку рюкзака. Он проехал по этой улице позже, будто ждал их специально.
Хуан Сяо зажмуривается крепко, не в силах смотреть на дорогу, не желая видеть снова. Он смотрел тогда, в первый раз, и запомнил слишком ярко: красное на белой рубашке, неестественно вывернутая нога и кроссовок - яркий, новый, Цяо Чжи так хотел себе такие, так радовался, когда их подарили - чистенький и сияющий, на проезжей части, в нескольких метрах от… Хуан Сяо закрывает глаза еще и свободной ладонью сверху, пока рядом разносится звук сирены, только бы не смотреть, только бы не видеть снова носилки, целиком закрытые простыней, уставшие лица медиков из бригады скорой помощи, испуганного водителя, белый грузовик, замерший посреди дороги. Все это происходит у него под закрытыми веками, такое банальное, такое нелепое - как кадры любого фильма, в котором есть трагедия, как что-то, что просто не должно случиться в реальной жизни.
Хуан Сяо помнит, что тогда ушел домой сам, как только уехала машина скорой, потерянный и разобранный на части, куцый, жалкий, словно в нем не хватало каких-то жизненно важных деталей, и ему все казалось, что он делает что-то не то, чувствует как-то не так. В глазах было так сухо, мысли стали вялыми и медленными, и он все пытался заставить себя заплакать, закричать, глядя в небо, как это делали герои банальных фильмов, но вместо этого двигался привычным маршрутом, пришел домой, разулся, помыл руки. И только когда мама спросила, что нового в школе, спросила, как его экзамен, он понял, что не может показать ей бумажку с результатами, потому что ее забрал Цяо Чжи, потому что она наверное так и лежит на асфальте там посреди дороги, вся в следах от шин… “Цяо Чжи, - прохрипел он тогда, - Цяо Чжи он…- всхлипнул и разрыдался позорно, и так и не смог рассказать, что произошло, только рыдал, тихо подвывая в маминых объятьях, пил воду с успокоительными каплями из ее рук и все не мог успокоиться, пытался заставить себя договорить, объяснить, но только начинал рыдать по новой каждый раз, так и не выдавив из себя это кошмарное “умер”.
В этот раз он не помнит даже, как уйти. Так и стоит на краю тротуара, зажмурившись и прижимая к груди рюкзак Цяо Чжи. Ему казалось, что во второй-то раз должно быть легче, но это не легче. Он три года закрывался, вытеснял и забывал воспоминания об этом вечере, три года убеждал себя, что все в порядке и нужно жить дальше, закончил как-то старшую школу, сдал экзамен с хорошим баллом, поступил в институт в Шанхай, уехал из родного города, чтобы никогда больше не видеть эту дорогу и не вспоминать. И там, в тесной общажной комнате, три года спустя открыл коробку с фотографиями и кассетным плеером, потому что все его усилия и весь этот побег не имел смысла.
Он стоит на одном месте до позднего вечера, пока мама не приходит, чтобы увести его домой. Глаза у нее покрасневшие, и Хуан Сяо понимает, что она знает, а значит ему не придется рассказывать. Дома он берет со стола кассетный плеер и надеется, что если у него получилось один раз, то получится снова, он нажимает на плей, прикрывает глаза.
“Вернись, вернись, и я буду рядом с тобой до старости, хорошо?”
Комната, солнце, плакат на стене, Цяо Чжи с гитарой. На кассетном плеере в его руке зажата кнопка записи.“Вернись, вернись, и я буду рядом с тобой до старости, хорошо?”
- Такой романтик, - говорит Хуан Сяо, когда Цяо Чжи замолкает, - кто бы мог подумать, что в твоей груди такое нежное сердечко, - он смеется, и Цяо Чжи бьет его по плечу.
“Для кого бы ты не выучил ее, - думает Хуан Сяо, - я должен спасти твою жизнь, чтобы ты спел эту песню тому, кому она предназначалась изначально”.
Он смотрит, прижавшись лицом к стеклу, как Цяо Чжи идет домой, мимо двух домов к третьему, шепчет вжимаясь лицом в подушку: "Нравишься мне. Так сильно нравишься мне. Люблю тебя", просыпается утром, чтобы прийти и постучать Цяо Чжи в окно.
- Сегодня будут фотографировать, помнишь? - спрашивает Цяо Чжи вместо приветствия.
- Может прогуляем? - спрашивает Хуан Сяо в ответ, - зачем тебе новые фотографии, на которых ты лопоухий, поехали лучше на побережье?
Автобус битком набит людьми, и их толкает то друг к другу, то от, пока Цяо Чжи не прислоняется к стене, а Хуан Сяо не прижимается к нему тесно-тесно, прикрываясь давкой. Его сердце бьется заполошно в груди, когда он опускает подбородок Цяо Чжи на плечо, представляя, что они совсем одни и ему не нужно искать оправданий, чтобы стоять с ним вот так, Цяо Чжи придерживает его рукой за плечо, и кожа горит в том месте, где касается его рука.
Побережье почти пустое из-за моросящего весь день дождя, море шумит беспокойно, но Хуан Сяо так только лучше, соленый ветер выдувает из его головы воспоминания о сегодняшнем вечере, как будто он не имеет значения. Ему кажется, что они одни на этом берегу, одни в целом мире, и он кричит как сумасшедший и бежит вдоль линии прибоя, увязая босыми ногами в песке. Цяо Чжи бежит за ним.
Они пугают толстых нахальных чаек, гоняют их, заставляя подниматься в воздух, но те, покружив немного над пляжем, снова возвращаются, Хуан Сяо прыгает Цяо Чжи на спину с улюлюканьем, и тот тащит его к воде, угрожая выкинуть в волны. Они валяют друг друга по песку, почти уничтожая школьную форму, и Хуан Сяо с ужасом думает, как он будет расчесываться - волосы от влажности начали виться, хотя он выпрямлял их только утром, они растрепаны ветром, взъерошены, спутаны и полны песка.
- Ничего, Сяо-гэ, у нас дома есть машинка, я могу побрить тебя налысо, - говорит Цяо Чжи на его жалобы, прижимая собой к песку с видом победителя, - будешь такой же лопоухий, как я, и все будут над нами смеяться.
- Ни за что! - возмущается Хуан Сяо, - даже лысым я не буду таким лопоухим как ты.
Они идут по щиколотку в воде, закатав школьные брюки до колен и затолкав руки поглубже в карманы, мелкий дождь, морские брызги и эта детская возня в песке вымочили их одежду, Хуан Сяо вздрагивает зябко, и Цяо Чжи смотрит на него с беспокойством,
- Пора домой, уже поздно. Ты замерзнешь и заболеешь, что я тогда скажу тетушке Хуан?
- Давай станем рыбаками? - говорит Хуан Сяо невпопад, - поселимся в маленькой хижине, купим лодку и будем рано утром выходить в море, чтобы успеть наловить рыбы к открытию рынка, будем жить тихо-тихо и никогда не встретим ни одного грузовика за всю свою жизнь.
- Никто не выйдет за нас замуж, если мы станем рыбаками, мы будем лопоухими и вонючими, а наша кожа почернеет и сморщится от солнца и ветра.
- Тогда мы станем одинокими рыбаками, будем курить крепкие папиросы, сплевывать через дырки в зубах и пугать соседских детей.
Цяо Чжи молчит в ответ, глядя куда-то вдаль, туда, где краснеющее солнце выползает из-за облаков, чтобы вскоре утонуть в море,
- Давай станем рыбаками, - говорит он наконец, - но только не сегодня, мама убьет меня, если я не приду сегодня к ужину.
В обратном автобусе народу немного меньше, достаточно, чтобы не прижиматься друг к другу, и недостаточно, чтобы сеть. На них косятся неодобрительно из-за расхристанного внешнего вида, и Цяо Чжи говорит тихо, толкая Хуан Сяо в бок:
- Видишь, все недовольны нами, а ведь мы еще даже не пахнем рыбой, что же будет, когда мы станем рыбаками?
- Мы будем плавать на лодке и смеяться с моря над всеми этими людьми, вынужденными толкаться в тесных автобусах.
Они бредут домой привычной дорогой, и Хуан Сяо напрягается, готовый вцепиться в Цяо Чжи, если только тот попытается выбежать на дорогу, вот только он не ожидает того, что там окажется ребенок - девочка лет семи, которая выскакивает безрассудно на проезжую часть ровно в тот момент, когда они подходят. Его пальцы бессильно скользят по запястью Цяо Чжи, белый грузовик все ближе, и когда раздается визг тормозов и испуганный крик девчонки, целой и невредимой, Хуан Сяо разворачивается и бежит, не зная куда, но все же успевает увидеть - красное на грязной белой рубашке, неестественно вывернутая нога, кроссовок.
“Я не остановлюсь, - думает Хуан Сяо, падая безвольно на скамейку на другом конце города, - я буду пытаться снова и снова, пока не спасу его, или пока не умру вместе с ним, чего бы мне это не стоило”. Он приходит домой под утро, крадется на цыпочках мимо родительской спальни, но мама не спит. Она даже не ругается, обнимает его крепко, и Хуан Сяо счастлив, что он не один, счастлив, что рядом есть кто-то, кто обнимет его.
- Ложись спать, мам, - шепчет он, - со мной все будет в порядке, я справлюсь с этим.
В комнате он снова нажимает плей. Даже не переодеваясь, сырой, грязный и замерзший, с растрепанными, полными песка волосами.
“Наше будущее сияет прекрасными красками,
И я улыбнусь по дороге домой.”
Комната, солнце, плакат на стене, Цяо Чжи с гитарой. На кассетном плеере в его руке зажата кнопка записи.
- Нравишься… - выдыхает Хуан Сяо, и Цяо Чжи поднимает на него взгляд, замолкает, не допев, струны звенят последним аккордом,
- Нравится песня? - спрашивает он.
- Нравишься ты. Так сильно нравишься мне. Люблю тебя, - Хуан Сяо больше не страшно, но горло все равно сжимает, сдавливает, когда Цяо Чжи берет его за руку.
- Если ты зажжешь спичку, мое сердце снова будет пылать, - говорит он в ответ. Хуан Сяо всхлипывает и останавливает запись.
Они держатся за руки все время, пока Цяо Чжи не приходит пора идти домой, почти не говорят, только смотрят друг на друга, улыбаясь как дураки. Хуан Сяо думает: ”Даже если завтра все снова рухнет, я знаю, что нравлюсь тебе, и ты знаешь, что нравишься мне, как же это прекрасно, как же восхитительно. Давай завтра умрем вместе, раз уж я не могу спасти тебя? Давай никогда не умрем?”
Они идут вместе мимо двух домов к третьему, когда Хуан Сяо вызывается проводить Цяо Чжи, а потом обратно, когда Цяо Чжи хочет проводить Хуан Сяо.
- Нравишься мне, - говорят они друг другу по дороге, - так сильно нравишься мне.
- Давай прогуляем школу сегодня? - говорит Цяо Чжи на следующее утро, как только открывает Хуан Сяо окно, - сядем на автобус и поедем на побережье?
Хуан Сяо кивает ему и улыбается. Даже если этот день последний, он счастлив, как никогда раньше. Ему дышится так легко и сладко, и еще слаще становится, когда Цяо Чжи слегка сжимает его пальцы в тесном салоне автобуса.
Побережье почти пустое из-за моросящего весь день дождя, море шумит беспокойно, но Хуан Сяо так только лучше. Ему кажется, что они одни на побережье, одни в целом мире, и он кричит как сумасшедший и бежит вдоль линии прибоя, увязая босыми ногами в песке. Цяо Чжи бежит за ним.
Они пугают толстых нахальных чаек, гоняют их, заставляя подниматься в воздух, но те, покружив немного над пляжем, снова возвращаются, Хуан Сяо повисает у Цяо Чжи на плечах, прижимаясь к его спине, и тот накрывает его руки своими. Они валяют друг друга по песку, почти уничтожая школьную форму, и Хуан Сяо с ужасом думает, как он будет расчесываться - волосы от влажности начали виться, хотя он выпрямлял их только утром, они растрепаны ветром, взъерошены, спутаны и полны песка.
- Зато Сяо-гэ самый красивый, - говорит Цяо Чжи, когда Хуан Сяо побеждает его и усаживается на нем верхом, гордо жалуясь ему на правах победителя, - а я скучный с этой прической. И лопоухий.
- Красивый! Самый красивый! - нежно бормочет Хуан Сяо.
Губы у Цяо Чжи на вкус как морская соль и песок, но Хуан Сяо уверен - прекраснее первого поцелуя у него не могло бы быть.
Они идут по щиколотку в воде, закатав школьные брюки до колен и крепко держась за руки, мелкий дождь, морские брызги и их детская возня в песке вымочили их одежду, Хуан Сяо вздрагивает зябко, и Цяо Чжи накрывает его плечи своей ветровкой. Невозможно удержаться и не поцеловать его, Хуан Сяо даже не пытается. Если этот день последний, тем более глупо сдерживаться.
- Давай проживем одну жизнь на двоих? - говорит он, - как потерявшиеся части одного целого, давай никогда не расстанемся?
- Будем неразлучны, как сиамские близнецы.
- А если кто-то попытается нас разлучить?
- Я скажу, что ты мне как брат, ближе родного. Никто не посмеет идти против нашего братства.
Автобус на этот раз приходит полупустой, и они забираются на самые дальние места, игнорируя то, как недовольно на них косятся другие пассажиры. Они переплетают пальцы, пряча руки под ветровкой, и Хуан Сяо задремывает, уложив голову Цяо Чжи на плечо.
Ему почти не страшно, когда они идут домой привычной дорогой, он только крепче обхватывает руку Цяо Чжи и думает “В этот раз я не отпущу, если ему суждено умереть, пусть умрет вместе со мной, не ждать же ему”. Перед самой дорогой он останавливается и тянет Цяо Чжи к себе, смотрит в его лицо, запоминает каждую черточку.
- Идем? - спрашивает Цяо Чжи.
- Я люблю тебя, - невпопад отвечает Хуан Сяо. Белый грузовик проезжает мимо них.
Пленка поскрипывает, запись плохая, тихая, звуки гитары и голоса слышны еле-еле, фоновый шум мешал бы разобрать, но они помнят каждое слово, это их любимая песня в конце концов.
- Поверить не могу, что ты записал наше признание на пленку! - смеется Цяо Чжи, валяясь на соседней кровати в тесной комнате студенческой общаги, - ты специально? Признайся ты специально это сделал, ты готовился!
- А я поверить не могу, что комендант купилась на твою “братскую историю” и поселила нас вместе, ты точно ей не платил?
- Нет, правда. Ты нажал на запись перед тем, как признаться мне, и теперь у нас есть документальное свидетельство. Многие пары могут похвастаться тем, что у них есть запись их первого признания в любви?
- Технически, только мое признание есть на пленке, это не считается “нашим” признанием.
- От меня там есть песня, - фыркает Цяо Чжи, - если бы не моя намекающая песня, ты бы ни за что не решился…- он сбивается на секунду, глядя на лицо Хуан Сяо, а тот не может скрыть удивления, - подожди, ты не понял?
- Не понял, что ты поешь эту песню для меня, когда ты четко сказал перед этим “Сяо-гэ, я выучил новую песню, послушай, хорошо ли у меня получается”? Да, я не понял. Я думал ты тренируешься на мне, чтобы спеть ее кому-то еще. Кому-то важному.
- Все эти годы? Все эти три года ты так и не понял, что я пел ее для тебя?
“Все эти годы, - думает Хуан Сяо, - я только и мог думать о том, как я счастлив, что ты живой, старался поменьше вспоминать прошлое.” Взгляд его вдруг спотыкается о плеер в руках Цяо Чжи, тот снова включает запись, и Хуан Сяо смотрит на него, не отрываясь.
- Я люблю тебя, - шепчет он одновременно с Хуан Сяо на пленке три года назад. Запись заканчивается, а их жизнь только начинается.