Work Text:
Спустя полчаса бессмысленных, по сути, ожиданий, Артемий облизнул пальцы и затушил огонёк свечи. Это было в той же мере самонадеянно, в коей даже глупо. И как-то по-грустному смешно.
Выйдя из-за стола, он включил свет и убрал тарелку с творожным безглютеновым печеньем в холодильник.
Как выяснилось, у Данковского была аллергия на пшеницу. Вот потому-то он и хлебал один лишь двойной эспрессо два месяца кряду, упорно оставляя свой номер на салфетках, которые всё равно сметались и выбрасывались в общую кучу их официанткой. Но та была уже занята — так Артемий ему и сказал однажды, вытирая припудренные мукой руки о фартук.
А дело было всё-таки не в официантке.
Сейчас, в чём дело, он не знал. Даниил обмолвился о скорой встрече, и Артемий отчего-то думал, что сегодня он и придёт: если не в пекарню, где и был рождён “комплимент от заведения”, так к нему в квартиру, от которой на днях получил ключи.
Они были знакомы лично не так давно — чуть больше недели всего-то, но он уже заколебался таскать Данковского с места на место, заставляя то ждать его в пекарне до последнего посетителя вечером, то возвращать туда ключи утром, потому что будить его в подобную рань было бы преступлением. А засыпать с ним рядом он очень даже хотел.
Да и, можно сказать, привык. Вот и сейчас сон не шёл: это что-то из разряда материнского волнения, когда дитё растворилось в ночи и пропадает не пойми где. Взрослое такое, не нуждающееся в опеке дитё — а всё равно душа болит да глаза в окна поглядывают.
А за окном уже снега разыгрались. То есть так, снежинки: облачная пудра с неба валит, налипая на крыши машин и фонарные столбы. Морозы, потому что, скоро. А этот дурак наверняка без перчаток… И здесь материнское: вроде ругаешься, а всё бестолку. Только горячим дыханием и отогревай.
Нет, — качает головой Артемий, подпирая щёку кулаком, — это я дурак. А он знай себе сейчас спит — и правильно.
И звонить ему не надо, тревожить только: Бурах с работы поздно возвращается.
Посидев на диване ещё немного, он со вздохом поднялся. Достал кастрюлю, налил воды — и засыпал пельменей полную пачку. Поставил на газ, спичкой чиркнул.
Тоска-тоской, а ужинать по расписанию.
…Звонок в дверь задребезжал как раз в тот момент, когда Артемий вычёрпывал готовые пельмени поварёшкой. Дёрнувшись и очень некстати ошпарившись кипятком, он молча поставил миску на стол и открывать рванулся чуть не вприпрыжку. Глупо, а всё-таки ждал.
Но первым, что он увидел, был не Данковский: перед глазами возникли.. цветы. Штук 15 ромашек, упакованных в подарочную бумагу — настоящий букет. Немножко, разве что, потрёпанный.
Даниил был потрёпанный тоже.
Вот тебе и “привет, ромашки…”
— Артемий, — он торжественно вручил букет (голыми обветренными ладонями — ну надо же) и прошёл в прихожую, смаргивая с ресниц прилипшие снежинки, — держи.
Немного в замешательстве, Бурах принял цветы и привычным движением стряхнул снег с чернявой макушки Данковского другой рукой. Тот, кажется, не останавливал своего суетливого шага ни на секунду, теперь снимая пальто и проходя на кухню.
— Я думал ключами открыть, но увидел, что свет горит. Нужно вазу найти и…
И не заметил, как Бурах, прошагавший за ним следом, спиною прижал к столу. А ромашки.. ромашки рядом положил.
— Даня, блин, — только и сказал.
А потом прижался губами.
Даниил ответил со всей горячностью, на которой, видно, и нёсся сюда, цепляясь пальцами за плечи и подаваясь вперёд.
Тепло, ненасытно, немного сумбурно и ласково. Так активно, что Бурах почти не понял, как оказался прижат к столу сам. А затем — усажен.
— Я запоздал, моя вина, — выдохнул Данковский, с неохотой отрываясь от поцелуя. Он выдержал небольшую паузу, чтобы посмотреть Артемию в глаза и погладить по щеке пальцами — привычное головокружение привычно застало врасплох, нежностью вытесняя все прочие мысли из разума. Артемий держал его, не успевая отслеживать, как тот опускается вниз, проходясь губами по его шее и уже блудя руками под рубашкой и свитером. — Ты ждал?
— Да я… Дань, чего ты?.. — прохрипел он, когда Данковский задрал одежду и прильнул поцелуями к низу его живота.
Тот поднял голову, совершенно бесстыдно огладив его бедро.
— Приношу извинения.
Боже.
— Погоди… — жар на щеках охватил всё тело, Артемий заёрзал, пытаясь перехватить чужую ладонь, уже потянувшуюся к резинке штанов. От этого мужчины слишком сильно кружило голову. Слишком быстро, внезапно и сбивчиво.
— Ты не хочешь?
— Там.. — Бурах тяжело выдохнул и зажмурился, проклиная себя за то, что собирается сейчас сказать. — Пельмени сейчас остынут.
Они тупо смотрели друг другу в глаза ещё несколько секунд.
Данковский молча поднялся. Впервые удосужившись отлипнуть взглядом от Артемия, он действительно заметил чёртову тарелку пельменей чуть позади — надо же, они были очень близки к тому, чтобы её опрокинуть.
Там же стояла резная свеча, отдававшая запахом мёда. Даниил прочистил горло.
— Я помешал романтическому ужину? — неловко отшутился он.
Ещё не отошедший Бурах с пьяными зрачками и краснотой щёк, переводя дыхание, прыснул. Притянул Даниила к себе, привычно укладывая ладони на его талию, и рассмеялся куда-то ему в плечо.
— Точно ко времени пришёл.
Когда для Данковского была пожарена отдельная порция романтического ужина («Тём, пельмени мне тоже нельзя»), а ромашкам выделена собственная ваза, Артемий не прекратил разглядывать букет, то и дело озадаченно трогая цветы руками.
— Что, не понравились? — подал голос даритель, с завидной быстротой расправляющийся со своей цветной капустой. Вот уж действительно, неласканный, голодный и холодный.
— Почему же, понравились. И для желудка полезны.
— Давай ты не будешь варить из моего подарка чай.
Артемий хохотнул.
— А зачем это вообще?..
— Разве я не могу сделать своему мужчине приятно?
— Ай, Данька! — чуть ли не хлопнул себя по лбу Бурах. — Я ж тебе…
Он кинулся к холодильнику, и уже через несколько минут Даниил уминал его творожное печенье — безглютеновое.
Теперь Артемий чувствовал себя не матерью, а бабушкой, довольно наблюдающей за тем, как любимый внук ест её выпечку. Ну а как быть, если делать приятно у всех получается по-своему? Главное, не переусердствовать…
Впрочем, и с этим справятся.
Сыто потянувшись, Даниил вышел из-за стола.
— Спасибо, — улыбнулся, по привычке становясь Бураху под бок. — Это.. очень хорошо. Не просто так пекарню держишь.
Артемий так же по привычке обнял прильнувшего Данковского одной рукой. На кухне тускло горела раскачивающаяся взад-вперёд лампочка, а за окном выла холодная осень. Не кусаясь, впрочем, своими морозами: тут батареи топили добротно. И даже курить не хотелось.
Данковский зевнул.
— Ты откуда ехал? — погладив его по плечу, приглушённо спросил Бурах.
— Из дома. Заскочил туда, вернее, после работы. Задержался немного, а потом еле на метро успел.
— Это ж насколько вас там задерживают?
— Задерживаю я, — ухмыльнулся Даниил, и Артемий очень живо представил, как тот гоняет своих подчинённых по лаборатории. — Но не в этом дело. Ты знаешь, на самом деле я довольно далеко живу. В центре.
— В центре? Оттуда ж больше часа езды.
— Может, и так. Но я всё равно успел.
— Ага, и ромашек накупил.
— И ромашек, — важно улыбнулся Данковский, вспоминая, как остановил свой резкий уже-не-шаг-ещё-не-бег около девушки, продававшей цветы неподалёку от входа. — О тебе подумал. Не цветочный магазин, конечно.. но в такое время тоже ничего.
Бурах подавил желание обернуться: цветы действительно отлично подходили к кухне.
— Мило… — пробасил Артемий, утыкаясь носом в чужой висок. И кем он должен себя чувствовать на этот раз? Хотя кем он только с Данковским себя не чувствует. — Спасибо, что рассказал. Дурак ты, конечно, что так туда-сюда из своего центра два месяца мотался. Ведь только и пил свой двойной эспрессо после того, как я его на тебя пролил.
— Хочешь, съездим как-нибудь? — Как ни в чём ни бывало поднял голову тот. — В центр.
— Это что, приглашение домой?
— Нет, там тебе не понравится. Просто квартира, близкая к работе.
— То-то ты ко мне зачастил, — усмехнулся Бурах, зацеловывая плавящегося в его руках Даниила. В висок и в лоб, и затем в щёку. — Ладно, потом решим вопрос. Теперь спать?
— Спать, — промурлыкал изнежившийся Данковский. Отогретый, накормленный и обласканный.
Правда, уже лёжа в тёплых чужих объятиях он вдруг спохватился:
— А извинительный секс?
— Утром тебя извиню, — промычал Артемий и ласково прижался своими губами к его. — Спи.