Work Text:
i.
— Господи. — Максвелл говорит, хлопая дверью их импровизированного убежища и пряча лицо в ладонях почти сразу. Её голос звучит приглушённо. — Боже правый.
Она даже не переводит дыхание. Джакоби находит это достойным уважения — восхищения даже, может быть, потому что он чувствует себя щедрым и потому что взрыв их всё-таки не задел. Ему не приходило в голову, что она может бегать так быстро, и он благодарит всех богов вместе с советом директоров «Годдард Фьючуристикс» за одноразовые машины и фальшивые номера. Штрафы за превышение скорости заставили бы их сидеть на консервах до конца жизни.
Звук, который она издаёт, вообще не должен считаться человеческим.
— Каттер уничтожит нас.
Он закатывает глаза — демонстративно, чтобы она видела, — прежде чем съехать по стене на пол и вытянуть ноги до самого шкафа — не очень далеко, то есть. Кеплер выделил им десяток адресов вместе с маршрутами отступления — крохотные квартиры с разваливающейся мебелью, перегоревшими лампочками и пустыми холодильниками.
Вершина его щедрости, Джакоби думает. Где-то на одном уровне с бесплатной выпивкой раз в месяц.
Он выдыхает — шумно; на самом деле, не специально, просто всё ещё переводит дыхание. Жмёт плечами и бьёт себя по карманам куртки, пытаясь нащупать телефон.
— Каттер не уничтожит нас. Расслабься.
У мистера Каттера есть дела поважнее. Наверное. Возможно. Должны быть. Если кто-то и попытается пустить им по пуле в голову, то это будет Кеплер лично — и Джакоби честно сомневается, что четыре с половиной лишних трупа разозлят его сильнее, чем их последние попытки разобраться в легальной активности их нанимателей научного интереса ради. Или тот счёт после миссии во Франции.
Что-то вряд ли переплюнет счёт за миссию во Франции в ближайшие пару месяцев.
— Расслабься? Серьёзно? — Максвелл наконец-то убирает руки от лица, и это должно быть хорошей новостью, но её взгляд говорит об обратном. Однозначно не предвещает ему тихого вечера. — Ты видел Каттера? Говорил с ним? Он выпотрошит нас живьём, а потом отправит части тела каждому родственнику. Приложит открытки. Напишет сожаления от руки.
В этот раз — в этот раз он позволяет себе выдохнуть раздражённо. Осуждающе. Укоризненно. Он понимает это на каком-то уровне — она никогда не работала с ним в поле раньше; она вообще не должна работать с ним в поле — в принципе, то есть, совсем. Но всё же.
Непредвиденные обстоятельства, сказал Кеплер радостно ему в трубку, пока Максвелл пряталась под столом от выстрелов. В SI-5 нужно быть готовым ко всему.
Он может понять панику в её голосе, но она всё равно вызывает у него смешанные чувства.
— И отправит твою мать в могилу с сердечным приступом. Ты должна быть в восторге от такой перспективы.
Смех умирает у него на языке — звук в повисшей тишине неловкий и отзывающийся в голове трещинами. Они не говорят о её семье — у них нет причины говорить о её семье и, напротив, есть миллион причин этого не делать, начиная с это не твоё грёбаное дело, Джакоби, заканчивая личными границами и рамками допустимого. Он вытаскивает одноразовый мобильник из кармана и скашивает на неё взгляд с неуверенностью, которая ему не присуща.
Считает секунды.
— Возможно, — Максвелл выдыхает, наконец-то. Дёргает углом губ в подобии улыбки, закатывает глаза. Между каждым действием проходит вечность. — Но не такой ценой.
Он усмехается, переводя взгляд на экран телефона и сверяясь с инструкциями; тугой узел развязывается где-то у него под рёбрами, и это что-то почти новое — не то смутное ощущение товарищества, не то зарождающаяся привязанность.
Джакоби не уверен, что ему чувствовать по этому поводу, но из всех людей он предпочёл бы застрять на два дня в квартире без еды в холодильнике и связи с внешним миром именно с ней.
— Расслабься. — Он повторяет ещё раз. Старается звучать легко. Максимально безответственно. Она это терпеть не может, когда речь идёт об её шкуре. — Кеплер разберётся с этим.
Она выжидает секунду. Поджимает губы, складывает на груди руки. Выгибает выразительно бровь.
— Если не доберётся до нас раньше.
— Точно, — он смеётся. — Если не доберётся до нас раньше.
Она улыбается.
Осторожно.
Она не уверена — не до конца, по крайней мере. Они не настолько близки — не близки совсем, на самом деле, но он бы доверил ей не воткнуть нож ему в спину.
В основном потому что она понятия не имеет, как обращаться с ножами, конечно. Но это лишняя информация.
— Твоя слепая вера в полковника как всегда очаровательна и непоколебима, Дэниел.
Она называет его Дэниел. Он решает не поправлять её на этот счёт.
Только в этот раз.
ii.
Он ожидает вопросов.
О себе, в первую очередь — кто он и зачем это делает. Сколько людей он убил, как он спит по ночам, как планирует жить со всем этим дальше. Всё в таком духе — он готовит на всякий случай список и прикидывает, насколько ему нужно быть честным (можно быть откровенным), чтобы в следующий раз она снова согласилась с ним выпить.
Во вторую, конечно, о Кеплере. Здесь она не разочаровывает: кто он на самом деле, что он делал до этого, как нашёл его. Что Джакоби о нём думает.
Он рассказывает ей треть правды и надеется, что этого хватит до следующего месяца.
Максвелл усмехается, поправляя очки. Отросшие кудри почти падают ей на плечи, и их больше не получается заправлять лёгким движением за ухо — её это каждый раз страшно раздражает, но они не выходили из офиса раньше полуночи весь последний месяц, и она всё ещё не доверяет ему достаточно, чтобы подпустить к своим волосам. Обоснованно, вероятно.
Она не выглядит убеждённой, в любом случае. Джакоби испытывает по этому поводу досаду и также глубокое разочарование в своих актёрских навыках.
— Значит, — она говорит следующим вечером, когда они оба страшно устали и не хотят произносить имя Кеплера никогда больше. Выгибает бровь задумчиво, смотрит на него внимательно — Джакоби пытается понять, откуда у неё вообще остались силы на вопросы, но правда упорно ускользает от него даже спустя полгода совместной работы. Он мечтает о втором бокале пива и четырнадцати часах сна. — Была история с детским госпиталем?
Она могла бы сказать это ещё громче. Джакоби уверен процентов на восемьдесят: это не самое странное, о чём спрашивали за этой барной стойкой.
Он давит смешок и прячется за своей кружкой.
— О да. Была история с детским госпиталем.
По какой-то причине её — помимо прочего — не слишком смущает, что они все здесь ужасные люди.
Джакоби может работать с этим, даже если вечер затягивается ещё на лишний час.
iii.
— На самом деле, сравнение твоего мозга с компьютером является самым неуместным из всех возможных.
— Твой мозг, Дэниел, так же далёк от компьютера, как любая часть твоего тела. Ты можешь отрезать себе руку или забраться пальцами себе под кожу, но если положить твоё содержимое на стол и выпотрошить системный блок из-под стола Кеплера, между вами не будет ничего общего.
— Аналогии облегчают процесс понимания, но только для нас. Мы создаём искусственный интеллект по своему подобию и приписываем ему наши поведенческие паттерны, но в конечном счёте нет никакой гарантии, что он поведёт себя по-человечески.
— Я хочу сказать: ты не можешь ожидать человеческой реакции от того, что с самого начала человеком не было. Поэтому, наверное, наша попытка обмануть себя и дать им человеческую личность может привести только к катастрофе.
— Мы нащупываем точки соприкосновения, основываясь на общем опыте, но даже это не может гарантировать понимания. Идея понять что-то настолько отличное от нас заранее обречена на фатальный провал.
— Тебе могут объяснять это через сравнения: процессоры юнита 178 устроены примерно так же, как и твой мозг. Примерно. Мы устроены понимать только сравнения, потому что иначе — иначе мы или не поймём совсем, или сойдём с ума.
— Юнит 178 умеет выражать сожаление. Иногда он говорит мне, что он рад меня видеть. Он не может быть рад. Не на самом деле. Это его способ объяснить мне цифры, из которых строится его картина мира, но не более того. Если я разберу его по частям и буду смотреть очень внимательно, я всё равно не найду ничего, что являлось бы личностью в моём понимании.
— Если всё получится, я назову его Персей.
iv.
— Алана?
— Нет. Не подходи ко мне во время своего приступа пиромании. Не дыши в мою сторону.
Дверь захлопывается за его спиной, пока он отчаянно пытается не задеть ничего руками — она проводит границы чётко и сразу, бьёт по ладоням каждый раз, когда он забывает об этом. Это терпимо, и он уважает это — в общем и целом. По большей части.
Не прямо сейчас, впрочем. Прямо сейчас Джакоби чувствует себя оскорблённым. Его чувства задеты.
— Моего чего?
Она морщится, не отрывая взгляда от монитора.
— Мне очень нравились мои вещи в этой машине, Дэниел.
Конечно, он думает. Будто ему не хватило Кеплера. Будто ему не хватило одного страшно разочарованного тона, двух новых речей и очень-явной-слава-богу-пока-что-гипотетической угрозы в лице мистера Каттера, у которого очевидно всё же нет занятий лучше.
Он смутно представляет, каким образом эта компания до сих пор не развалилась. Кто-то из основателей сотню лет назад определённо продал душу дьяволу.
— Мне очень нравится быть живым, Алана.
Она закатывает глаза. Наверное. Он не видит — он страшно занят, всем своим видом выражая обиду.
Может представить это, впрочем.
— Как дела у Кеплера?
Алана ненавидит его, должно быть. Хочет увидеть его в аду и прошедшим через все кошмары человечества.
Её голос звучит настолько между прочим, что он подумывает вырвать себе глаза.
— И я должен знать об этом откуда?
Она жмёт плечами.
— Ты всегда знаешь, что с Кеплером.
Ему не нравится, как это звучит. Ему также не нравится, что она недалеко ушла от правды, но он скорее умрёт, чем даст ей об этом знать. Это всё неловко в самом ужасном из смыслов.
Джакоби жмёт плечами, потому что ему всё равно. Без разницы абсолютно.
— Рейчел сдирает с него шкуру. Или он с неё. Я не слишком понимаю их динамику.
— Страшно, — она врёт и не прикусывает язык. Выдерживает паузу, прежде чем сбросить на него ядерную бомбу. — Я почти уверена, что они спали.
— Алана Максвелл, — он говорит шокированно. Возмущённо. Он надеется, что она понимает, насколько он возмущён. — Побойся бога.
Она смеётся, покачиваясь на стуле.
Это хороший вечер.
v.
— В детстве я хотела изучать вулканы, — говорит ему Алана медленно и немного лениво.
Она не пьяна, но сигарета в её пальцах — тоже украденная у него привычка, и это всё немного сводит его с ума время от времени. Сколько она взяла у него, сколько он взял у неё. Что-то такое не поощрялось в «Прайс и Каттер» номер миллион, что-то такое однозначно скажется на их работе в дальнем будущем и обернётся катастрофой. Он почему-то не сомневается в этом.
До тех пор, впрочем — до тех пор он не будет против, если она продолжит воровать его сигареты и оскорблять его вкус в алкоголе.
Как будто ему мало крайне выразительных взглядов Кеплера, в самом деле.
— Представь себе огромную машину в центре земли. — Это звучит монотонно и совсем немного убаюкивающе. Голос по старому радио в его первой квартире. — Представь себе огромное тело, которое было там всегда, а потом просто умерло. Которое всё ещё там. Всегда будет там. Огромное, мёртвое, вечное. Сожравшее города.
Слова тонут за шумом старого телека, вылезшего из девяностых, и передачи на немецком примерно оттуда же. Джакоби различает от силы каждое десятое слово; по большей части — артикли. Узнаёт пару предлогов. «Морген», «абенд», «ауф видерзейн» — свитхарт, его мозг подхватывает на мотив Веры Линн, и это почему-то кажется ему ужасно забавным, и он доливает себе ещё виски, прежде чем откинуться на спинку дивана и уставиться в потолок пустым взглядом.
Пара минут, он думает.
Иногда ему просто нужна пара минут и кто-то понимающий под боком.
Он говорит ей, как будто это имеет больше смысла, чем на самом деле:
— В детстве я хотел стать пожарной машиной.
Она смеется. Тушит сигарету в стакане с водой и перекатывается на диване — так, чтобы устроить голову рядом с его плечом, но не то чтобы совсем близко. Не то чтобы опираясь на него полностью.
Живые люди ей омерзительны на каком-то космическом уровне, и он не думает, что даже их дружба способна это исправить.
— Из тебя бы вышла ужасная пожарная машина.
Он думает о взрывах, о шрамах на ладонях, о похоронах, на которые его не позвали, и официальных числах, о которых пишут иногда в газетах.
— Ага, — он говорит. — Я знаю.
Алана смеётся ему в плечо.
vi.
Юнит 178 списывают вместе с базой в Австралии.
Миранда Прайс поднимает на них глаза — с ними что-то сильно не так, и она как будто бы забывает моргать или делает это одновременно с Джакоби, и это безумная мысль, конечно, но он ни в чём не может быть уверен с этими двумя.
Мистер Каттер улыбается — тоже неправильно, — смотрит на них из-за стёкол очков. Устраивает на плече Миранды ладонь в фамильярном жесте, даже не переводит на неё взгляд. У неё дёргается угол губ.
— Ох, нет, это была отличная работа, Алана, просто волшебная, но ему уже давно было место на свалке. Нет смысла цепляться за безнадёжные случаи, дорогая.
Джакоби ловит взгляд Кеплера — напряжённый и тяжёлый, направленный на Алану. Он нервничает, Джакоби понимает. Полковнику Кеплеру не бывает страшно, но прямо сейчас, в присутствии мистера Каттера, в присутствии Миранды Прайс — он нервничает. Алана жмёт плечами и протягивает мистеру Каттеру ладонь. Он смеётся — пожимает её охотно и быстро.
Её лицо ничего не выражает.
Она никогда не упоминает это больше.
vii.
Она рассказывает ему о своей матери, в итоге.
Джакоби не спрашивает — не потому что ему неинтересно или он не хочет знать. Но они провели границы, и это не его дело — он старается придерживаться этих принципов, пока она сама не решает заговорить об этом.
В её лаборатории не бывает на самом деле тихо. Шум работающих компьютеров, противный писк из динамиков. Радио — редко и если ей становится совсем скучно. Лампочки. Джакоби уверен, что он слышит лампочки.
Её вздох всё равно удивляет его.
— Это забавно, — она смотрит на свои руки, как будто в линиях на ладонях действительно можно найти ответы, и совсем не смотрит на него. Без очков она выглядит немного иначе — как будто чуть более усталой и менее собранной. Чуть менее собой или чуть менее той версией себя, которой платит Кеплер. — Сначала ты держишься за эту возможность сожаления. Как будто если они умрут, ты будешь винить себя за это или жалеть о сказанном. Как будто это всё на самом деле того не стоит и может быть — может быть, это ты не права. Может быть, это ты ошибаешься.
Она всё-таки подстригла волосы — короче, чем в прошлый раз. Джакоби больше не находит разбросанные по офису резинки и почти не слышит её жалоб.
Она говорит — коротко и быстро. По делу. Отрепетировано, выверено, как будто повторяла это сотню раз; Джакоби не удивится, если так оно и есть — он слышал что-то о судебном разбирательстве, он знает о её детстве и почему её раздражают семейные саги по сути своей. Алана выдыхает — устало и резко. Заправляет выбившиеся кудри за уши.
Джакоби смотрит на неё и не знает, куда деть руки.
Тебе необязательно говорить об этом, он хочет сказать. Но это не то чтобы его дело тоже.
— Ненавидеть кого-то очень утомительно. — Она говорит наконец, и что-то меняется в выражении её лица под ярким светом мониторов, когда она всё-таки поднимает на него глаза. — Но я не думаю, что буду жалеть.
Наверное, он думает. Может быть. Он не знает. Он может понять злость и — в масштабе большем — может понять ненависть тоже. Алана это выбирает, впрочем; Алана говорит об этом, он понимает неожиданно, щёлкают часы на стене, шумят компьютеры, что-то ещё, Алана говорит об этом, чтобы напоминать себе, что она ненавидит, что она всё ещё это чувствует, чтобы ей не стало всё равно.
Это простая ситуация где-то в корне: она не простит себя, если когда-нибудь простит их.
Джакоби не понимает. Но она делится не для этого.
— Не будешь, — его голос звучит почти так же глухо, как и её собственный. Он не знает, что делать со своими руками; он не знает, что из всего набора человеческих жестов будет уместно, поэтому смотрит на неё — тяжело и долго. Почти забывает дышать.
Она не улыбается ему на это.
Он тоже.
viii.
— Мне жаль.
— Что?
Он находит это странным. Совсем немного.
Это знакомое чувство — пустые руки, цепляющиеся исключительно за бокал с виски, и полное отсутствие перспектив. В этот раз хуже; у Аланы нет могилы, которую он смог бы навестить, у полковника её нет тоже — только воспоминания и старые записи, с которыми он не знает, что делать. Фотографии, но с ними сложнее — полковника Уоррена Кеплера уже давно не существует на самом деле, Алану просто раздражало любое своё изображение. В этот раз лучше; Гера всё ещё не знает, как с ним разговаривать, но Айфель звонит иногда и Минковски вытаскивает его в бар каждую вторую пятницу — они страшно занятые люди теперь, когда вернулись, но Минковски верит в традиции. Она рассказывает: о Лавлейс (тепло, мягко, осторожно, она не уверена до конца, это новая территория и что-то совсем хрупкое у неё в руках), о своём муже (теперь уже точно бывшем муже, она говорит устало, и что-то тяжёлое проскальзывает в её голосе, о чём Джакоби не решается спрашивать — она говорит об этом с Айфелем, он знает; его она только ставит перед фактом), о Гере (она всё ещё ненавидит меня, Джакоби спрашивает осторожно, Минковски кривит губы, смеётся нервно, нет, конечно, не то чтобы, она не умеет врать), о том, как ей нужно, наверное, завести собаку или кого-то вроде, потому что она не помнит, как выглядит одиночество, и, если честно, боится вспоминать.
Она старается — для Айфеля, он знает. Для Лавлейс и Геры. Иногда для него.
По большей части, конечно, для себя самой.
Она смотрит на него. Тяжело, прямо. На её плечах — вес всего мира и последствия её ошибок. Камни, которые она сама бросает себе за спину.
— Мне жаль, что я убила её.
Её голос не дрожит, к её чести. Джакоби замирает всё равно; у него уходит неприлично много времени, чтобы поставить свой бокал на стол.
Слова кажутся слишком тяжёлыми на языке. Застревают неприятно между зубов.
Выстрел, выстрел, выстрел. Тело падает на пол и не касается пола. Не падает на самом деле. В космосе нет эха, но что-то отдаётся бесконечно долго в коридорах Гефеста. Минковски выдыхает — шумно и страшно. Голос Кеплера по рации.
Кеплера теперь тоже нет.
Он всё ещё не придумал, как жить с этим. Не с чувством вины — он знает, что Лавлейс надеялась на чувство вины, когда притаскивала его на порог главного здания «Годдард Фьючуристикс», но это где-то за пределами его контроля.
Как жить без чувства вины и не иметь рядом никого из них. Вот это другой вопрос. Вот это оказывается сложнее.
— Я знаю. — Мне тоже, он хочет сказать. Мне тоже. Но кто не знает об этом. — Допивай своё пиво, Минковски.
Рене смотрит на него мягко и не говорит ничего больше.