Work Text:
Удариться о каменную стену при заносе, выхаркать душный пыльный воздух, высунуть язык через проемы выпавших молочных клычков, пробежавшись рефлекторным движением по оставшимся. Удержаться и помчаться дальше, хотя задёрнутый дымкой рассудок воет от гула и стука маленького мозга о края черепной костной коробки. Проглотить вязкую слюну с привкусом железа, и широко, широко распахнуть глазища, полнящиеся бешенством и горечью.
Ноги несут чисто на автомате, не зная, куда вести, а Рагги Буччи убегает не от обокраденного торговца на рынке, но от последствий становления новым собой.
Ему пять.
Он впервые крадет побитый жизнью баоцзы посреди их малолюдного гиеньего базара. Самым подлым образом. У своих же. Хотя прекрасно знает, что в их восхитительном красивейшем мире заходящего солнца денег нет ни у кого.
Ворует и ныряет в проемы каменных улочек, стирая в кровь босые ноги, слыша позади утомленные слабые крики. Борьба за выживание истощает гиен так, что не остается сил даже на возмущение.
Рагги маленький, у Рагги много сил и ему голодно – поэтому из первой схватки за существование он выходит победителем.
Кожа живота обтягивает тонкие ребра, внутри что-то неистово тянет и скручивает в узел – такую первородную боль детеныш испытывает впервые.
Подворотня темна, пахнет отходами и совершенно безопасна – Ранги ныряет в проем малюсенькой трещины в камне, которую то и пещерой назвать сложно.
Рагги зовёт ее домом, потому что другого ему мать не оставила.
Пирожок – холодный, пахнущий странным перекрученным мясом и зелёным луком, – он сметает в два укуса. Только потому, что за один, в его маленький узкий рот, тот не вмещается.
От неаккуратного обращения холодное тесто крошится, пара кусочков драгоценного фарша вываливается на землю – Рагги наклоняется и слизывает его прямо с земли. Та на вкус горькая, пыль неприятно щекочет нос-пуговку, отчего лицо все натягивается к середине, а уши прижимаются к сальным волосам.
Сегодня Рагги засыпает на сытый желудок. И просыпается в новом мире.
***
Перед тем как покинуть его на грядущую неделю, мама сказала, что обязательно вернётся, главное, чтобы Рагги никуда не уходил.
Рагги не уходит. Рагги ждёт.
Рагги верит и надеется, потому что не знает как жить иначе. Не вручая все свое существование, натянутый поводок, – в чужую руку.
Мама находит его в проёме трясущегося от холода и страшных стонов завывающего, поднимающего пылищу и песок ветра. Через сощуренные глаза Рагги видит на ней одежду, которую и вообразить не способен – глаженная, без единой видимой заплатки.
И видит глаза, голубые, цвета вод в Юпенди.
В таких, он знает, должно отражаться полуденное солнце.
Этот взгляд знаменует начало, в нем столько тепла и любви, что Рагги теряет сознание. Не выдерживает удара солнечного.
***
В замке недружелюбно и неприветливо, но Рагги там нравится – крыша над головой не трещит по швам, расползаясь на звёзды, а матрас мягкий и скрипучий, на него можно садиться под ритм, отбивая различные такты.
В замке их с мамой недолюбливают, но Рагги ещё долго не узнает почему. На все его вопросы мама улыбается как-то по грустному светло, говоря:
– У них просто голова полна предрассудков. Милый, никогда не давай такой вещи как стереотип запудрить себе мозги.
– Сте... ре.. о... тип?.. За… пуд… рить?..
Голова клонится в сторону на тонкой гусиной шее – она у него настолько хрупкая, что с недавнего времени мама закутывает Рагги в платок. Он и не против – ткань на ощупь шелковистая, по цвету веселая и с узорами интересными. Рагги нравится их рассматривать, выискивая занимательные картинки. Таких там и в помине нет, но никто не мешает придумать.
– Найди свое солнце, милый, и ничему не позволь себя от него отвернуть.
Объяснение особо не помогает, но глаза матери ныряют вниз, и Рагги понимает, что ничего от нее более не добьется.
***
Ему нечасто выдаётся побродить без дела по замковым коридорам, обычно Рагги нагружают тележками с бельем или устными не особо важными передачками между двумя крылами. Иногда Рагги кажется, что повар специально придумывает ему бесполезные задания, чтобы побыстрее сбагрить с кухни.
А ведь на кухне Рагги нравится – с приходом зимы во всем замке становится холоднее, а та всегда пашет теплом и готовит вкусности.
– Вы постоянно гоните меня, чтобы я не видел, как вы облизываете палец, ведь сунули его в миску с шоколадным тестом, – заговорчески объявляет Рагги перед поваром, пробираясь чуть ли не под столом, чтобы не быть вычисленным и выгнанным взашей раньше времени. – Но вы не бойтесь, я никому не скажу
– Маленький беспризорник, – гундосит повар, губы его приподнимаются, обнажают львиные клыки, – ты меня шантажировать удумал?
– Шан... та… жир... овать?.. – вопрошает Рагги, делая акценты на каждом слоге. Край его слишком большого для худой шеи шарфа склоняется вниз, мажа кончиком по полу.
Повар невесело хмыкает, но ничего не отвечает. Рагги, понимая, что вопрос был неправильный, хмурится.
– Нет, я не шантарую... жирнаю... шатажую... не делаю вот этого вот. Я просто хочу посмотреть, как вы готовите.
Раздается тихий дзинь. В нос ударяет запах хлеба и ягод, повар вздыхает, достает из духовки свежие пончики.
– Не мешайся только... – маленький хвост Рагги дёргается. – И не стой столбом. Подай мне сахарной пудры с левого нижнего. Нет, это мука, пустая голова, пудра размельченный сахар. Да, ладно, верно, возможно, ты не безнадёжен.
***
Рагги живёт в замке два года, и только тогда впервые встречается с членом королевской семьи. Он растет злостным нарушителем, которому не писаны запреты о, например, ограничении для слуг посещения сада.
Мама никогда не воспитывала в Рагги благоговейного трепета перед властьимущими, скорее говорила, что тот рождается из сердца, – а потому пересекнувшись с темноволосым, загорелым мальчиком в саду, он едва ли дрожит от страха.
– У тебя кожа на молочный шоколад похожа, – говорит он, от чего мальчишка в бело-золотых одеждах вздрагивает. Какая-то сильная эмоция мелькает в его глазах – Рагги распознает ее как гнев – и чужая диафрагма рождает грудной рык.
– Эй, эй, я не со зла, – Рагги поднимает обе руки, признавая свою полную капитуляцию. От этого действия рукав безразмерной, слишком большой для него служебной робы бьет по лицу.
Мальчишка, кажется слишком подавленным для развертывания полномасштабной конфронтации, а потому отворачивается, из-за чего баламут чувствует, как у него развязываются руки.
Кажется, тогда впервые Леона Кингсколар, второй принц Закатной Саванны, дал Рагги Буччи, оборванцу без роду, но с племенем, кусающим собственный хвост, карт-бланш на все.
***
– Вы чего свалили??? Я сегодня на кухне выяснил...
– Пф, "выяснил" не строй из себя разведчика, если просто упросил повара пустить свою наглую морду посмотреть. Я бы тебя даже за порог не пустил.
– Леона-са-ан, это слишком грубо. Мое хрупкое сердце не выдерживает и разбивается от каждого вашего слова.
– Ой-ей-ей, иди поплачь об этом над рекой, авось избавишь нас от засухи и создашь Юпенди.
– Леона-сан, у вас на ужин СТЕЙК, а вы думаете о засухе.
– У кого-то в голову помещается больше, чем одна мысль о набитии желудка.
– Не цените вы маленькие жизненные радости, Леона-сан, – бурчит Рагги закидывая руки за голову и всматриваясь в звёздное небо.
Когда-то – ох, великие вожди прошлого – лет пять назад он так же смотрел в него и мечтал, что мама заберёт его из промозглой пещеры.
Леона косится на мальчишку краем глаза, ничего не отвечает.
Завтра он выносит в сад мясные нарезки, и Рагги Буччи присутствует на своем первом на свете пикнике
***
В саду их выслеживают, обнаруживают и долго-долго ругают.
Высказываются, в основном, в сторону Рагги, который нарушает установленный запрет, но Леоне прилетает тоже – за то, что не желает водиться с сынишками окружных лордов, но с радостью покрывает оборванца.
В конце концов, второму принцу уничтожающего его гордость королевства настолько надоедает слушать взрослых, что он хватает Рагги за руку и уносится прочь.
От бега сдавливает грудину, наливаются легкостью ноги, и голова идет кругом. Рагги несется вперед, где перед глазами блеет спина и рассыпаются кудряшками темные локоны.
– Я поведу, Леона-сан, – находит в себе силы прокричать Рагги, вырываясь вперед. В прятках и поиске укрытых местечек мастер среди них именно он.
Они пересекают замковые коридоры, ныряют в проем под витой лестницей между первым и вторым этажом. Здесь – небольшое пространство, которое скрыто от лишних глаз. Уголок отвергнутых одиннадцати-тринадцатицатилетних мальчишек.
– Фух, кажись не поймают, – веселится Рагги, плюхаясь на пол. Горло его царапает и сдавливает. Плохая это идея начинать марафон без предупреждения.
Леоне неразборчиво хмыкает и смотрит на него с минуту. Рагги от этого взгляда становится как-то неуютно, что он подбирается и тянется руками к затылку.
– А где?..
– Где мой платок!!!
Голос Рагги перепрыгивает на высокую тональность, от чего уши Леоне сворачиваются в трубочку. Пока паренек панически ощупывает голую шею, он произносит.
– А я думал че с тобой сегодня не так. А ты, оказывается, без своего тупого платка.
– Леона-сан, вы не помогаете, – осаждает его Рагги, – я целый день без него хожу?
– Ага.
Круглые ушки Рагги совсем клонятся к голове, он весь выглядит каким-то поникшим и приунывшим.
– Ну, потерял и потерял, хуй с ним. Новый купишь.
Леоне нетерпеливо ведет хвостом по бокам. Развернувшаяся картина делает ему почему-то очень неприятно.
– Так это же вещь особенная.
– И чем же?
Рагги вздыхает и опускает руки, перестав пытаться нащупать на шее вещь, которой там нет, цепляет их в замок меж разведённых колен.
– Мама сказала, что его подарили и повязали ей во время учебы в академии. Какой-то человек, который ей очень дорог.
– Тупость какая.
– Вы разве ни к кому не привязаны, Леона-сан?
От того, насколько Рагги становится интересно и сколь заинтригованным становится его взор, у Леоны начинает дергаться глаз.
– Пойдем, поищем твой платок, а то щяс разревешься.
Платок не обнаруживается ни в комнате, ни в коридорах, ни в прачечной. Выловленная экономка, одна из шестнадцати, выдает, что находила желтую узорчатую потертую ткань и, в виду ее дряхлости и непригодности, отправила в мусоросжигатель.
Рагги на вид уже достаточно смирен с потерей и отшучивается. Хвостик, больше похожий на пушитый обрубок, склонен вниз.
– Если для тебя так важен этот глупый ритуал, сделай все, чтобы поступить со мной в Саванаклоу, и я сам тебе такой повяжу. У них, вроде, подобная хрень как элемент формы.
Привязанность такая несусветная глупость. Но, – думает Леоне, – раз ему уже не стать увековеченным великим вождем, возможно, стоит перестать избегать этих глупостей.
Тем же вечером он в обмен на посещение званого ужина выторговывает доступ к саду для одной неугомонной гиены.
***
– Леона-сан, а о чем вы мечтаете?
– О том, чтобы кости динозавров опять обросли мясом, и эти гиганты пошли топтать землю до того момента, пока все живые существа не станут пылью под их ногами.
– Кроме нас с вами?
Леона устало приподнимает одну бровь, размыкает опущенные веки, – Рагги улыбается с мимическими морщинками в уголках глаз – и рыкает.
– Чтобы вообще никого не осталось, и все от меня отъебались.
– Ну нельзя же так, – Рагги посмеивается, отстраняется, в ожидании ответа он подобрался ближе, и плюхается обратно на место.
Леона неоднозначно ведёт плечом, бурчит "мне все можно".
Некоторое время стоит тишина, сквозь которую, как через толстый слой ваты пробиваются стрекотание сверчков, глухие стуки ветвей и чужое дыхание. «Интересно, – думает Рагги, – смотрят ли на нас с Леоной-саном сейчас великие вожди».
Улыбается, ведь понимает, что на такого как Леона-сан невозможно не смотреть.
– А ты о чем?..
– О! – даже по голосу слышно, как Рагги воодушевляется, подбирается весь. – Ну, это легко! Столетний запас пончиков.
Леона цокает.
– Действительно, что я ещё я мог ожидать.
– Вы не дослушали! Столетний запас пончиков... мог бы сказать бы я, если бы этого не было слишком мало! На самом деле, – Леоне видит, как непослушными пальцами Рагги начинает теребить край большеватого, подаренного ему им жакета. – Я бы хотел, чтобы в нашей стране все могли бы покупать себе столько пончиков, сколько захочется.
Леоне отворачивается, как огнем ошпаренный, потому что Рагги вдруг глядит на него так, что все существо – от макушки до кончика хвоста – дрожью пробивает.
Бьет его скорее от неожиданности, чуть погодя от ощущения становится хорошо и тепло.
Леоне оно, внезапно, очень нравится.
– Думаю, это было бы неплохо...
***
– Ты должен понять, я не могу иначе.
Рагги четырнадцать. Мама смотрит на него – с горечью и восходом в горящем взгляде. Такой у нее был в первые месяцы после забора его из трущоб. Он сточился со временем, стал темнее и вот вновь – вспыхнул как подожжённая спичкой свеча.
Как водная гладь, которая наконец-то вернула свет, который сможет отразить.
– Мы с Королевой долго скрывались, но больше... Ни я, ни она, так не можем. Мы хотим уехать и путешествовать. Вместе. Ты отправишься со мной?
Рагги в смятении, пальцы со состриженными до мяса ногтями, впиваются в ладони, оставляя на них розоватые полумесяцы.
Но ещё до того, как слова срываются с его губ, глубинная, первородная реакция рождает импульс и тот – мотание головой в такт так долго запертому внутри неозвученным.
– Мам, ты как-то говорила, что мне надо найти свое солнце, – полуулыбка, смазанная и кривая, настоящая до мимических морщинок по уголкам сверкающих глаз, прорезает его лицо. – Теперь я не способен покинуть своего вождя, так же как ты – своего.
Мама улыбается в ответ. Поддерживающе. Понимающе.
– Мы ведь гиены, хах, животные солнца.