Work Text:
— Нуруде Сасара! Встречайте!
Привычный для комика звук включения прожекторов разносится громким эхом по огромному залу, утопая в нём. Сасара гордо разводит руки в сторону, легким движением взмахивая веером и раскрывая его; приветственный элегантный поклон с идеальной осанкой, за который его миллион раз нахваливали критики.
— Приветики!
Гробовая тишина. Как только глаза немного привыкают к темноте, то комик замечает, что зал совершенно пустой, как и сидения; нет даже персонала, который всегда озабочено крутится возле сцены, выполняя каждый свою роль. Как будто бы он просто зашёл в зал во время какого-нибудь очередного ремонта или репетиции, когда нет ни души, кроме него самого, и всё помещение в его распоряжении.
— Аха-ха! Неужели сегодня это я сегодня я под чутким наблюдением аудитории, а не наоборот?
На краю стоит массивная камера - привычный атрибут. Правда, только спустя пару секунд до Нуруде доходит, что красный огонек, который означает то, что устройство записывает, не горит. Направлена на него, но не работает — сейчас она просто бесполезная груда металла, напрягающая своим существованием.
Но сцена есть сцена – пока что нельзя выходить из образа.
Он же не может ошибаться: сейчас его выступление, причём прямо по графику! И он, и менеджер точно помнили это…
— Ха? Где же все? – наигранным тоном спрашивает мужчина в микрофон, после чего крутится в разные стороны. – Никого не вижу! Аха-ха, мне бы стоило раскрыть глаза пошире! – лёгким взмахом он стучит себе по голове веером, после чего смеется над своей же шуткой.
В ответ тишина.
Каждое слово, сказанное в микрофон, эхом разносится по всему помещению, отскакивая от стен и фоня; как будто бы говоря в какую-то непонятную бездну, откуда ответа и не ожидаешь.
— Не помню, чтобы у нас намечались репетиции или отмены, о которых меня не предупреждали, — резко поменявшись в настроении тихо произносит себе под нос мужчина. – Странно…
Растерянно Нуруде идет в сторону кулис, случайно задевая микрофон рукой. Доносится неприятный, но ожидаемый свист; правда, с акустикой зала и этой нелепой пустотой он звучит еще неприятнее и более режуще, чем обычно, из-за чего мужчина на секунду зажмуривается: больно уж сильно режет по ушам.
Слышно каждый шаг и стук небольших каблуков по покрытию сцены.
— Есть кто? — комик растерянно смотрит по сторонам, продвигаясь все глубже в закулисье. Красно-серые грязные кирпичные стены на пару с тяжелым пыльным занавесом и приглушенное освещение создавали ту странную атмосферу, которая была присуща многим театрам: специфичную, но немного мрачную, с оттенками тяжести и одиночества среди массивных атрибутов сценической жизни. Всегда идеально вычищенная сцена и грязноватое, захламленное закулисье с пыльными углами и ненужными массивными остатками декораций – это некая негласная театральная норма.
Быстрыми шагами Нуруде спускается по металлической лестнице: он не держится за перила, лишь легко их касается кончиками указательного и среднего пальцев, чтобы не запачкать сильно руки пылью. Ни на одном этаже нет ни души; атмосфера напрягает, так как даже в дни, когда постановки отсутствуют, все равно за кулисами бурлит хоть какая то, но жизнь. Это привычно; сцена — тоже работа.
Сасара пробует дергать ручки дверей одну за другой, пробует все двери, на которые только натыкается в надежде найти кого-нибудь одного в случайной гримерке и наконец-то спросить: «Какого черта здесь происходит?». Но ни одна из них не открывается, как будто бы все закрыты на ключ.
— Что за идиотская шутка…
Мужчина вздыхает, быстрыми шагами идя по последнему оставшемуся коридору, который вёл точно к выходу из помещения. Светло-желтые стены и синее ковровое покрытие не самая приятная цветовая комбинация для глаз. Комик резко застывает возле зеркала, которое замечает краешком глаза. Недоумевающе, он смотрит на себя же, удивленно приоткрыв рот: вместо привычного желтоватого костюма в гусиную лапку, Сасара видит синий, до тошноты знакомый синий костюм, который уже давно не надевал. Кажется, он избавился от него ещё давно…?
Выбросил, вернувшись в Осаку.
Мужчина смотрит на свои руки.
И вправду… синие рукава с чёрными пуговками.
Быстрым шагом, почти бегом, мужчина направляется к концу коридора, где находится металлическая дверь; явно выход. Он толкает её рукой, достаточно медленно, но прикладывая немного усилий: та, все же, оказалась тяжеловата. К своему удивлению, он обнаруживает, что она единственная была открыта: из всех тех, что он опробовал ему повезло лишь с одной. Его не заперли тут одного — уже хорошо!
Уместный или неуместный оптимизм?
Спускаясь ниже по очередной лестнице, та привела его на слабо освещенную площадку с единственной оставшейся дверью, над которой мигала от неисправности зеленая табличка «выход»; мужчина открыл и её с облегчённым вздохом.
Сасара резко прикрывает лицо локтем: откуда-то со стороны доносится сильный ветер, причем достаточно прохладный, пробирающийся под тонкую клетчатую рубашку, оставляя покалывания на бледной кожей. Он съёживается, натягивая рукава пиджака пониже. Дверь сзади предательски неожиданно захлопывается сама по себе с громким хлопком, из-за чего комик вздрагивает.
Мысленно, он надеется, что это проделки ветра.
Нуруде оказался в окружении очередных кирпичных стен; привычный вид, который открывался, выходя практически из любого зала или бара с чёрного входа.
Правда, он на секунду застывает: этот кирпич он не спутает ни с чем.
Он не в Осаке.
Справа тупик и несколько мусорных ведер, а слева, немного вдалеке, мелькают проносящиеся мимо машины и несколько фонарей, освещающие дорогу. В переулке, конечно, гораздо темнее, так как освещение исходит только со внешней улицы и от старой лампы, висящей над входной дверью в театр.
Нуруде тяжело вздыхает. Слишком много странных вещей за такое малое количество времени и никаких объяснений: не самые приятные обстоятельства. Правда никаких вариантов не остается, кроме как идти в сторону центральной улицы, дабы понять, где именно сейчас он находится.
С каждым шагом стены давят все больше, а на улице, кажется, становится все холодней. Сасара не замечает ни одного прохожего: кажется, была довольно глубокая ночь, раз единственный признак жизни — редко проезжающие мимо автомобили.
Какого черта он оказался в такой час в театре, причем совершенно один..?
— А?
В кармане брюк начинает вибрировать телефон, который комик до этого не чувствовал совсем при ходьбе, как будто бы он внезапно появился из неоткуда. Он останавливается и попытался достать его; вместе с телефоном оттуда сыпятся и сигареты, некоторые из которых уже были наполовину скурены. Причём на ощупь в кармане нет пачки; лишь бесполезные скрученные бумажки без упаковки, набитые остатками табака, и неприятное ощущение пепла на пальцах.
Неизвестный номер.
— Алло?
В ответ тишина.
— Да чтож такое… Алло?
Несколько громких гудков, уведомляющих о том, что абонент по ту сторону сбросил трубку.
Недоумение начинает смешиваться с небольшим раздражением от необоснованной загадочности ситуации, от которой становилось противно. Чертов костюм, сигареты, это театр и…
— Какого…
Напротив стоит силуэт мужчины, с зализанными назад волосами. Лицо размыто; Нуруде не может разобрать ни малейшей детали.
— Кто ты?
Спрашивает, лишь чтобы убедиться в своих догадках.
Моргает.
Перед ним никого нет.
Сасара упирается спиной об стену, сам того не заметив пройдясь по выпавшим по этого окуркам, превращая их под своим весом в непонятную кашу из остатков табака и тлеющей бумаги.
И вновь раздаётся противный звонок, бьющий по ушам. Комик берет трубку: с надеждой лишь на то, что услышит ответ.
— Алло?
Среди помех и шума, кажется, дождя, Сасара успевает разобрать лишь одно;
«Давай мы… распустим дуэт…»
После последних слов, на том конце провода раздаётся оглушительный смех.
Два зрачка цвета луны блестят на тусклом свету уличного фонаря.
Комик нервно усмехается.
Однако, силуэт перед ним снова появляется, стоит ему только моргнуть, смотря на Нуруде как будто бы сверху вниз. Сигарета, до этого догорающая в чужих зубах, летит вниз; непонятный даже не удосуживается её потушить а просто уходит вперед, к главной улице, поворачиваясь спиной.
Сасара за ним не спешит.
А кто бы спешил за загадочной тенью?
Но лишь на свету он видит отблеск кожи и белые, небрежно написанные буквы белым цветом.
Нуруде кричит имя; до боли знакомое имя, покрытое пеленой недоговорок и размытых границ, вызывающее непонятное ноющее ощущение в груди. Имя, окутанное лишь сомнениями.
Однако, силуэт просто исчезает.
— Почему, — тихо и коротко спрашивает Сасара в пустоту, опуская голову вниз. Кулаки сжаты до белеющих костяшек.
Он совсем не спешит догонять или искать ответы.
Рука самопроизвольно тянется за сигаретой, правда, как только мужчина касается единственной, которая осталось целой, то она буквально рассыпается на пальцах, оставляя после себя лишь пепел.
Мужчина смеется. Сейчас хотелось смеяться так, как будто бы в последний раз в жизни, ведь кроме этого ничего больше не оставалось; что ещё делать? Бежать? Пытаться?
А разве он сломает замкнуты й круг?
Становится лишь смешнее с того, что это все происходит именно с ним, и внутри сидит и душит какая-то противная, гложущая уверенность, что повторится ещё не раз.
Сасара смеется так, будто бы услышал самую смешную шутку в своей жизни. Звонкий смех разлетается по всей улице, а у самого мужчины промелькнула мысль о том, не сошел ли он с ума? Стоит ли сейчас вообще смеяться?
Боится ли он быть брошенным?
А может, находит забавным то, что притягивает такую удачу?
Словно манеки-неко притягивает удачу в дом того, кто поставит маленькую фигурку дома или в своём заведении, Сасара притягивает что-то совсем непонятное.
Кажется, и продолжит.
Он продолжает смеяться.
Несмотря на то, что на брюках и нижней части пиджака красуются темно-синие влажные пятна от капелек. По щекам стекают ещё теплые слезы, падая вниз по очереди одна за одной. И вправду ничто иное, как смех свозь слезы.
Трагикомедия во всей красе!
Брошенный, но окруженный людьми. И всегда в центре внимания.
В окружении посыпавшихся, старых сигарет и размытых воспоминаний.
***
— Сасара, просыпайся… Всё в порядке?
Мужчина чувствует тёплую ладонь на своём лице, осторожно проводящую по щеке большим пальцем, будто бы стирая чужие слёзы.
Так его будил только один человек.
— А?..
— Ты плакал во сне, у тебя всё хорошо?
Приоткрывая глаза, немного фокусируясь, Сасара видит перед собой растрепанного учителя, чьи фиолетовые прядки упали ему на глаза. Потрёпанный вид, уставшие глаза и мятая сиреневая рубашка без узнаваемой жилетки; кажется, мужчина ещё даже не ложился спать.
И кажется, что время уже близится к утру. По крайней мере именно на это намекают внутренние часы.
— Почему ты не спишь… — мыурлычет себе под нос Нуруде, при этом явно обращаясь к Рошо.
— Работаю. Но ты так ворочался, что я тебя из другой комнаты услышал… Что тебе снилось?
— Все в порядке, не переживай, — Сасара отрезает сразу же, утыкаясь в подушке. — У меня-я-я всё отлично… — он улыбается. Скорее, чтобы убедить самого себя в этом.
Глаза и вправду болели скорее не из-за резкого пробуждения, а из-за слез.
Цуцуджимори вздыхает, потирая переносицу. Не говоря лишнего, он встаёт с кровати и отходит куда-то в сторону; у комика совсем нет сил, чтобы посмотреть куда. Скорее всего, тот снова пошёл работать? А Нуруде снова замкнулся в себе, подействовал на чужие нервы и…
Пустой взгляд устремлён на складки одеяла.
Сасара уставше выдыхает, но резко дёргается, ощущая, как сзади его осторожно обнимает кто-то очень тёплый.
— А работа…
— Завтра закончу, не горит, — Рошо шуршит одеялом, устраиваясь удобнее.
— Пф-ф, работяга! — из последних сил острит Сасара, натягивая слабую улыбку.
Он переворачивается на другой бок, бесцеремонно пряча лицо в чужую шею. Учитель же, утыкается в чужую макушку, вдыхая запах дорогого шампуня с запахом, отдалённо напоминающим цитрус, прижимая того к себе крепче.
Рошо отходил на пару минут лишь для того, чтобы сменить душную рубашку на пижамную футболку, дабы пуговицы не мешали Сасаре. Всего то…
— Такого больше не будет, — легкий поцелуй в лоб заставляет учителя расплыться в слабой, но печальной улыбке, когда тот ощущает, как Нуруде легонько потрясывается, а ткань футболки в районе плеча становится тёплой и влажной. — Я рядом, пожалуйста, не молчи о том, что тебя беспокоит.
Не может сдержать слёзы, что во сне, что наяву…
Но прижимается лишь ближе, сжимая чужую футболку.
Сасара шепчет лишь одно слово трясущимся голосом, а Рошо всё так же слабо улыбается, поглаживая тёплую спину, продолжая редкие поцелуи то в макушку, то в лоб.
— И я тебя, Сасара.