Work Text:
Тучи стремительно сгущаются над головами бегающих по полю бейсболистов и разбросанных вдоль трибун одиночек, наблюдающих за игрой. Чимин, сидящий на одной из ближних к посеревшему игровому полю скамей, скручивает ноги вместе, склоняется над гаджетом в руках. Периферийным зрением улавливается беспрерывное мельтешение мужчин, и время от времени до ушей долетает скрипучий свист тренера, не дающий сосредоточить свое и без того рассеянное внимание на ненавистных основах экономики.
Что он вообще здесь делает, если мог бы преспокойно отлеживаться дома, в окружении холодного потока воздуха от кондиционера в углу комнаты и горького кофе?.. Причина его решения посетить стадион в преддверии экзамена беззаботно бегает вприпрыжку, забавно смеясь без особого повода.
Пак приглушенно вздыхает и возвращает покрасневший от бессонных ночей взгляд к электронным конспектам. Он не может позволить себе злиться на Чона: Чимин сам согласился на его предложение поболеть за него. Но он не мог избавиться от чувства сожаления и — как бы он ни отрицал это — легкой обиды. Чон изредка смотрел в его сторону, но эти смазанные, не задерживающиеся взгляды, будто Пак — незначимая часть пейзажа, чертова клумба, лишь усиливали раздражение. Он даже не мог окликнуть своего парня и потребовать к себе должного внимания — кто он такой?
Занятия окончились минут десять назад, и зад уже ноет от сидения на жестких скамьях, но Чимин упорно продолжает наблюдать за игроками — за одним из них. Скоро он забивает на экономику. Вечером Пак, конечно, пожалеет об этом.
Если бы не желание поскорее покончить с сессией, он бы с большим удовольствием так и остался нежиться в кровати в компании своего парня. И должно было так случиться, чтобы чонгуков тренер именно сегодня в срочном порядке созвал команду.
Капитан недолго прощается с остальными членами команды и, специально игнорируя калитку, перепрыгивает через ограждение и быстро оказывается вблизи своего заскучавшего бойфренда. Гук пахнет потом и немного мылом, и грех не прислониться к надежной груди, трепетно провести пальцами вдоль спортивной футболки, идеально выглаженной им, привстать на носочки шлепков, в ожидании, когда Гук ласково клюнет его лоб губами.
Ждет — понимает, что зря. Уж так у них завелось: Гук его прилюдно не целует. Чимин отступает на шаг. Не поймут, высмеют. Чимин не перечит, знает, каким жестоким может быть общество, в котором им повезло друг друга полюбить. Никто не знает о них. Существуют только капитан бейсбольной команды и Чимин с пятого курса. Трепетные поцелуи, любовные объятия и жаркий секс между ними остается в стенах их квартиры.
— В понедельник… — бейсболист смотрит так пристально; Пак в ожидании продолжения почти чувствует тепло, разливающееся где-то внутри. — Джесон пригласил меня отпраздновать его день рождения.
Уголки губ дергаются — старший может лишь порадоваться, что Гук, идущий впереди него, не видит смену его настроения.
— Я буду рад видеть тебя там, не хочешь сходить со мной? — вопрошает Чонгук, сразу же после того, как они оказываются на другой стороне улицы.
Чимин с удовольствием составил бы компанию своему бойфренду, если бы не знал, что его там ждет. Быстро ищет отговорку, причину, что-нибудь — лишь бы упрямый Чон оставил эту идею и отпраздновал в кругу команды.
— Прости, Гук-и, — тянет Чимин, чтобы не расстроить. Искусанные губы Чонгука растягиваются в подобие улыбки. Милые прозвища всегда были его слабостью, и Пак этим умело пользовался. — Мне нужно готовиться к экзамену.
— Он ведь завтра, — Чимин готов прикусить себе язык; Чон, как никто другой, хорошо знает, что бессонные ночи и закрашенные слоями консилера синяки под глазами дали свой результат, и экономика — последнее, что волновало Пака перед долгожданным выпуском из университета. Празднование в понедельник в вечернее время, а график пустует.
— Если не хочешь идти, так бы и сказал, — Чон притворно обижается, дует губы, но выдает себя дернувшимися уголками. У младшего всегда хватало фантазии, чтобы специально обозлиться на парня, когда не получает того, чего ему сильно хочется.
— Ты уверен, что Джесон захочет видеть меня на своем празднике?
— Я спрашивал, можно ли привести с собой друга, — Чонгук гремит связкой ключей, когда проходит за Чимином в подьезд и выглядит так, будто уже знает, что его парню будет нечего противопоставить. Это, в общем-то, было не так далеко от правды. Чимин заходит в темную квартиру первым, позади Гук уже рутинно бросает на пол мешковатый рюкзак. Позже Пак обязательно доберется до него и пригрозит младшему расправится с вонючим изношенным рюкзаком, который Чон ни в какую не хочет отдавать на стирку.
Чонгук, ведя за собой шлейф аромата молочка для тела, проходит на кухню. Туда, где старший любит засиживаться над конспектами, хмурит лоб до складок и больше напоминает цельный комок нервов, то топая ногой по кухонной плитке, то время от времени измученно вздыхая.
Обычно Гук в такое позднее время спит, а под боком мирно сопит Пак, скрутившись в позу эмбриона. Сейчас же, в период сдачи последних экзаменов, старший ласково целует его в нос и семенит на кухню — не хочет тревожить чуткий сон Гука беспрерывным цоканьем клавиатуры и шуршанием исписанной бумаги.
Чон от своей головной боли уже избавился, и до склонившегося над столом Пака доносятся негромкие шаги. Чимин трет уставшее лицо, не скрытое тонким слоем макияжа, который тот регулярно носит.
Сейчас бы не обращать внимания на ворчания младшего, заключить того в объятия под одеялом в плюс двадцать.
— Чимин-а, — позвал его Чон в темноте коридора. За окном давно ночь, и, кажется, только буйные ветры Сеула не спят, но вот он, засыпающий перед экраном ноутбука, в очках, отсвечивающих блики, студент, коих тысячи в Сеуле, и миллионы в Корее.
Паку хочется спросить, почему возлюбленный все еще не спит — волнуется за его здоровье больше своего, но кажется, будто еще одно слово или движение с его стороны лишь толкнет его в объятия сна, манящего все больше с каждой прочитанной страницей. Он лишь снимает очки и глупо уставляется на Гука. Сквозь слипающиеся ресницы его лицо представляется размытым. Но очевидно, что спать без Пака Гук не намерен. С каждым днем засыпать в обнимку становится все большей необходимостью. И никому из них двоих это не мешает жить. Чимин молча надеется, что Гук мыслит также.
Младший неуверенно, совсем по-мальчишески берет обе его руки и осторожно тянет на себя, помогая подняться. После перехватывает ладонями сразу же удобно уместившееся лицо с блаженно прикрытыми глазами.
— Ты хорошо постарался, сокровище, — Чон продолжает шептать до тех пор, пока фигура в сильных чоновых руках не обмякает. Чимин доверчиво льнет ближе, сдается. И последняя тревожная мысль покидает его, когда он чувствует мягкий матрас под собой и теплого Чона, пробирающегося под слабые объятия. Дрема обволакивает все тяжелое тело. Прикосновение влажных губ ко лбу — последнее, что он ощущает. Гук может позволить ему побыть беззащитным и беззаботным, за что он благодарен ему больше всего.
☽ ☼
Чимину некомфортно от осознания, что он не смог никуда деться от и без того неизбежного. Таилась ли в нутре Пака хоть крохотная надежда на хорошее времяпровождение с бойфрендом в окружении дружной команды бейсболистов, когда соглашался посетить праздник малознакомого парня, имя которого он с трудом вспоминал? В ответ Пак мог лишь пожать плечами, с необъяснимой тоской вглядываясь в свое отражение.
На молодом лице несколько грамм макияжа, свежая укладка — Пак старается выглядеть как минимум неотразимо в глазах своего парня, а как максимум — подобающе. Только подобающе кому?
Неужто парню со второго курса? Тому, с которым он при всех лишь единожды заговорил в столовой, а уже намечен в друзья, которых приглашают пойти на день рождения товарища вместе. Чимин надеется, что прихорашивается не для него — а для своего зайчонка, с которым он познакомился еще в далеком Пусане, напрочь пропитавшемся для них двоих неловкими разговорами тогдашних школьников. Первые хрупкие чувства, которые они трепетно называли влюбленностью, еще только набираясь смелости сказать вслух «люблю», появились именно там.
Теперь же до окончания вуза у него остается ровно месяц. Сейчас Чимин, отгоняя от себя мысли об уготованных жизнью испытаниях, спускается к ждущему под зонтом Гуку, с которым хочет все трудности преодолеть. Они обязательно смогут, так было всегда и будет впредь. Расстраивает лишь то, что для этого они вынуждены и дальше скрывать природу своих чувств, о которых хочется кричать. Кричать всему миру. Чимин нервно вспоминает слова матери: «Счастье любит тишину». Фразу, преследующую еще с Пусана, мама произнесла после выпуска из старшей школы, когда старший сын не захотел рассказывать ей, откуда появилось багровое пятно на шее. Стыдно и страшно было признаться, что маленькая гематома была оставлена не красивой девушкой, обязательно одногодкой, с приличной семьи, а Чонгуком — милым мальчиком, сыном матери одиночки, что только поступил в старшую школу.
Чонгук неотразим в своих маленьких недостатках — Чимин еще раз в этом убеждается. Как и в том, сколь сильно ему — закомплексованному гею — с парнем повезло. Оттуда и желание подобать Чонгуку, сверкающему обаянием. Все любят Чонгука, а Чонгук любит его — закомплексованного и совершенно не идеального — и этого достаточно, чтобы перестать волноваться и еще раз посмотреть на идущего с ним плечом к плечу мужчину.
Виновник торжества, Джесон, открывает новоприбывшим гостям почти моментально, будто только их и ждал. Чимин поздравляет бейсболиста и, постаравшись сделать максимально неравнодушное лицо, вручает деньги в конверте. Конечно, по отдельности с Гуком, что кроме сухих денег старательно собрал Джесону все хотелки, которые тот когда-либо упоминал.
Именинник обменивается с Чимином короткими дружелюбными фразами и налетает на разувающегося в прихожей Чонгука с крепкими объятиями. Они покачиваются из стороны в сторону, а, перестав, еще долго похлопывают друг друга по спине, тут же вливаясь в живую, веселую беседу, прерываемую смешками.
Пак отходит. Пора оставить Гука с другом. Напоминает себе: он не больше, чем какой-то там «знакомый Чонгука», но ощущение, будто абсолютно все присутствующие, коих, откровенно говоря, немало в небольшой квартире, устремили свои любопытные взгляды на него. Пак, так и не найдя ни одного знакомого лица, присаживается на свободное место на диване рядом с громко болтающими о бейсболе ребятами. Вскоре в его руках появляется бокал игристого.
Дождь продолжает лупить по хрупкой раме окон, пока Чимин откровенно скучает. Он, кажется, даже немного вспотел, пребывая в этом душном месте, где над головой витает запах алкоголя и дыма электронных сигарет. В помещении становится все шумнее с приходом еще нескольких людей. И, по наблюдениям Пака, он здесь не один такой «друг друга», правда только он тут не спешит заводить новые знакомства. Сам себя не узнает, но чувствует себя откровенно хреново после уже второго бокала шампанского.
Гука он потерял еще часа два назад, но праздник похоже даже не планирует идти к своему завершению, а портить Чону и его друзьям веселье он хочет в последнюю очередь. Оставалось найти зонт и по-тихому свалить домой, перед этим обязательно настрочив сообщение Чону. Но ноги, ватные то ли от выпитого алкоголя, то ли от едкого запаха табака, заполнившего все легкие, отказываются.
Находится пропажа вечера только спустя десять минут вглядывания в каждое лицо. Казалось бы, невинный праздник, обыкновенный день рождения, превратился в типичную вечеринку пришедших всех кому не лень. Пак ничего против не имеет, но покинуть тухлое местечко хотелось как можно быстрее, даже если придется помокнуть под дождем. Чимин судорожно вдыхает в себя еще больше смешавшегося в адскую смесь дыма и поджимает губы в тонкую полоску, когда видит Чона. Он стоит в другой части комнаты в окружении явно не трезвых, липнущих к нему друзей. Кажется, Чона в последнюю очередь волнует то, как себя чувствует его парень на протяжении вечера.
Чимин закипает, в груди разрастается неприятная буря. Его оптимизм и терпение стремительно улетучиваются. Вместо них приходит мерзкое сожаление. Сожаление, что он пришел сюда, согласился пойти вместе с Чоном. Злится больше всего на себя, потому что хочет быть на месте заваливающейся на плечо Гука девушки. Он не знает ни ее имени, ни кто она вообще такая, только то, что на ее месте должен быть он. Он, тот, кто уже два года встречается с тем, кто так беспечно держит массивную руку на талии довольной таким раскладом девушки.
Пусть будет, как он того хочет, и отношения, которые с каждым разом ранят все больнее и больнее, останутся в стенах их квартиры. «Если вообще останутся», — мысленно добавляет Пак и рывком поднимается с насиженного места. Он достаточно трезв и не лишен гордости, чтобы с чистой совестью уйти и оставить все «веселье» за Чоном.
— О, Чимин-щи, уже уходишь? — Пак отрывает где-то на верхней полке стеллажа знакомый зонт, коих тут, кажется немерено, и обувается в тесные от дождя ботинки, как его окликает смутно знакомый, зато достаточно пьяный и едва различимый голос. Перед ним Джесон, и сейчас Чимина больше всего интересует, почему виновник торжества ошивается в коридоре, а не в эпицентре всего веселья. Пока он скомкано отвечает, насочиняв что-то о самочувствии и безграничном сожалении, в голове всплывает сжимающая нутро одним своим существованием мысль о том, чем сейчас занимается Гук.
— Еще раз с днем рождения, — тараторит Пак, не дожидаясь ответа, выскакивает за дверь и прерывисто вдыхает свежий воздух.
Пять минут Чимин стоит под крыльцом дома, там, куда дождь не достигает. То, что он не вернется на душную тусовку, становится неоспоримым фактом, но Пак продолжает стоять под ветром в надежде, что срывающая голову стихия выдует все далеко не позитивные мысли и захлестывающие эмоции, сменив их хоть каким-нибудь объяснимым чувством.
Ощущение, будто прямо сейчас тело берет верх над сознанием. Чимин оседает на холодный бетон, пока заливающийся под козырек дождь смешивается с позорными, по мнению скукожившегося от ночного холода парня, слезы.
Чонгук не гей. Чонгук не виноват, но хотелось обвинить его во всех смертных грехах и причиненной Паку боли. Чимин до боли сжимает волосы на загривке, чтобы прийти в себя и перестать думать о том, что он был лишь удобным дополнением к жизни Чона. Чувство собственной ничтожности, отчаянье и предательство отпускать не хотят, и Чимин, не находя в себе сил, на автомате поднимается. Он идет, чувствуя, как ноги неприятно намокают от капель, почти болезненно бьющих по плотной ткани джинсов.
Чимин неспешно добирается до остановки. Домой возвращаться не хочется, но выбора нет. Только Пак успевает об этом подумать, как телефон в заднем кармане начинает жужжать. Блондин сжимает в руке ручку зонта посильнее и ускоряет шаг, будто его кто-то преследует. По гордости больно бьет осознание того, чей номер он хочет увидеть. Он сбрасывает звонок и совсем уж встревоженно оглядывается вокруг.
Сам знает, что трусливо сбегает, но это все же лучше эмоциональной ссоры, которая непременно бы произошла и оставила бы после себя не только неприятный отпечаток, но и конфликт размером с пропасть.
☽ ☼
Чонгук, прежде высовывавшийся всем туловищем в открытое окно, отходит от него и громко захлопывает раму. Еще раз проверяет мессенджер и нервно кусает губы. Что-то, по всей видимости, произошло, пока Чон проводил время с друзьями, веселясь и теряя счет времени.
— Эй, бро, все норм? — Гук не сразу замечает подошедшего к нему Джесона, а, когда тот все-таки попадает в его поле зрения, младший заметно дергается.
— Да, — мычит Чон, со всех сил пытается скрыть свою напряженность. Больше всего — от самого себя. — Эм, Чимин говорил что-то, когда уходил?
— Ээ, — тянет именинник, и сам того не подозревает, как еще больше раззадоривает друга, — Да, ему поплохело, кажется.
Чонгуку хочется смачно ругнуться, и он, несомненно, сделает это, как только в спешке выбежит из квартиры, потому что… насколько нужно быть дураком, чтобы пригласить своего парня — пусть даже никто об этом и не знает — пойти с ним на день рождение незнакомого человека, близкого только ему — Гуку, и дать уйти из затхлой квартиры в одиночестве.
Мерзкое чувство стыда режет изнутри. Он узнает о том, что его парню стало нехорошо от человека, которому дела до этого нет. Гук матерится тихо, под нос, без разбора кидает Джесону что-то о том, что он скоро вернется к ним. Ему лишь нужно убедиться, что Чимин в состоянии добраться до дома.
Сейчас бы до Пака хотя бы дозвониться и, заслышав родной голос, рвануть к возлюбленному, не попрощавшись с теми, кто должен быть фоном. Старший трубку второй раз подряд сбрасывает, а Гук права на него злиться не имеет, ведь заслужил, и еще долго будет вспоминать свою ошибку, пропустит мимо ушей, что Чимин уже завтра скажет, что не сердится на него.
Смартфон отзывается короткими гудками, а Гуку только и остается, что тревожно вглядываться в пелену лютого ливня, застелившего собой весь микрорайон, на нервной почве кусая губы. «Размечтался». Быстрого прощения не будет. Пак зол и на разговор не настроен. Сейчас Гук согласен уйти с вечеринки, переночевать у Юнги-хена. Не трогать Чимина в их хорошо отапливаемой квартире, только бы Пак дал знать, что с ним все нормально и он в состоянии добраться до дома в одиночку.
— Чимин?! — выпаливает бейсболист, не до конца верящий в то, что старший снял трубку, на миг прислушивается к тарабанящему дождю, прежде чем на срыве залепетать: — Чимин-а, в чем дело? Почему ты не сказал, что тебе нехорошо? Где ты?
Чимин шумно выдыхает по ту сторону, сомневается в правильности своих слов и неуверенно произносит прежде, чем Чон успеет вставить слово:
— Всегда было дело в тебе, Чонгук, — сомневается в правильности собственных слов. Однако сейчас для Чимина, вглядывающегося в темную ночь, в приоритете не рассориться, не наговорить друг другу режуще-неприятных слов. Чонгук в душной квартире слышит, как Чимин шмыгает носом. Чон не сразу осмысляет его слова, как Чимин бормочет перед тем, как снова оставить бейсболиста без ответа, и сбросить звонок. — Я переночую у Хосок-хёна.
— Чимин-а, подож…
Ждать автобус еще минут двадцать, на коже уже давно образовались неприятные мурашки, и хотелось поскорее оказаться в тепле дома Хосока, что любезно согласился принять обиженного на весь мир Чимина после фразы о том, что он в последнюю очередь хотел бы возвращаться в их с Чонгуком квартиру.
Пак глаза прикрывает, просит самого себя не злиться, заставляет остыть горячие чувства, убеждает себя в необходимости переночевать и на холодный ум принимать решения, но в голове то и дело всплывает далеко не самая приятная картина бойфренда в компании девушек, выглядящего словно самый завидный холостяк и, что самое обидное, абсолютно забывшего о существовании своего парня.
Остается двадцать минут до прибытия транспорта, как экран блокировки вновь загорается и высвечивает знакомый контакт, который он сейчас знать не хочет.
— Я сказал, что переночую у Хосока, что тебе непонятно? — шипит Пак, не в состоянии удержать просачивающуюся агрессию, что рано или поздно грозит вылиться в неизбежный громкий скандал.
— Чимин, где ты? На улице ливень, я беспокоюсь о тебе.
— Ага, — тянет Чимин, а далее ядовито подмечает, чуть ли не плюется Гуку в лицо фактами: — а когда ты обжимался с той девкой, обо мне ты не беспокоился.
— Чимин, — Пак слышит по ту сторону линии, как Гук напряженно выдыхает, и почти видит, как напрягается его шея, и рука до боли сжимает корпус телефона. — Где ты?
— Не думай идти за мной! — срывается на несколько тонов выше Чимин. Гук сейчас готов на эмоциях вылететь из квартиры под дождь, а разговаривать с ним — это последнее, на что старший сейчас способен. А затем, менее уверенно догоняет: — Нам нужно время.
— Время на что?! — повышает голос Гук.
— На перерыв! — в конце концов не выдерживает Чимин, прежде чем бросить телефон со слабых рук под дождь и осесть на корточки. Блондин сжимает волосы у корней, больно оттягивая, пытается сдержать бурю эмоций. Злость, обида, агрессия — все это сдержать у него не хватит сил, а на эмоциях наговорить Чонгуку того, о чем оба непременно будут жалеть, — самая плохая идея из всех.
Чон больше не звонит, оставляет Чимина на долгие минуты в покое. Если тишину, разрезаемую ливнем, можно было так назвать. Вся эта ситуация напоминает одну большую трагедию, и Пак без понятия, как ее преодолеть.
Время для продрогшей, дрожащей фигуры тянется неумолимо долго. Чимин судорожно стирает с раскрасневшегося лица соленые слезы, списывает их на излишнюю чувствительность, а дрожь — на холод. Трет уставшие глаза до нелестного жжения и так сильно желает наконец попасть в теплые, дружеские объятия Хосока.
Осталось десять минут, и в то же время до ушей доносятся хлюпки воды, как и сбитое, чужое дыхание… напрочь промокшего Гука. Чимин сбито дышит, панически страшится показать свою слабость своему самому заклятому врагу на данный момент, стирает с лица лишнюю влагу, подымается на подрагивающие, послушно удерживающие ноги, чтобы вовремя колыхнуться, оградив себя от любого соприкосновения с Чонгуком.
— Чимин-а, — на выдохе произносит Чонгук, самостоятельно убеждается, что с Чимином точно не все в порядке, ступает ближе под стеклянный навес остановки — хочет поскорее заключить Чимина в объятия, объясниться. Чимин отшатывается, смотрит ранеными глазами, на дне которых легко прослеживается вселенская обида.
— Н-не трогай, — едва заикается старший, снова списывает все на холод. Это не оттого, что человек, ставший самым страшным страхом и самой главной страстью одновременно, оказывается, может довести его до такого состояния — никак нет. Чонгук губы поджимает, оставляет руки висеть вдоль тела — не знает, куда же их теперь деть. Скрещивает на груди, неотрывно смотрит на парня перед собой. Чимин не промок ни капли, но дрожит, словно последний оставшийся лист на дубе поздней осенью — в то же время с Чонгука стекает непрошенная вода. Чон менее решительно смотрит на сжавшегося Чимина.
— Чимин-а, что… что произошло?
— Кажется, я уже дал ответ на этот вопрос.
Чонгук молчит, ожидаемо не знает, что сказать.
— Чонгук, я устал быть с тобой. Мне надоели твои игры, и задолбало существовать как «друг Чонгука», — через силу Чимин все-таки выдавливает из себя нужные слова, беспрерывно тупит взгляд в пол, в тот же миг Гук смотрит жадно, и, кажется, сразу же после слов старшего, внутри него обрывается тонкая ниточка.
— Чимин, прошу тебя… — Чонгук норовит продолжить, но слова даются сложнее чем он думал. Норовит хотя бы протянуть к максимально зажатому Чимину руку и обсудить все дома. — Все не так, как кажется, — все именно так, Гук сам это знает, но обойтись без красивой лжи не может. Чимину как никогда просто его прочитать. Сейчас ему остро необходимо спрятаться в своей ракушке, но Гук так просто не оставит его в покое.
— Я видел, как тебе было хорошо в компании облепивших тебя со всех сторон и насколько тебе было все равно, что происходит со мной! Ты словно забыл, что у тебя есть я! — старший сам себя еле узнает, не понимает, когда все успело закрутится настолько, что он стал чувствовать себя так жалко. Отчаявшимся взглядом взирает на младшего перед собой.
— Чимин, я не собирался изменять тебе, или что-то вроде того.
— О, господи, да дело не в этом!
— Тогда в чем?! Неужели мне нельзя провести время с друзьями?
— Если ты собирался забить на меня на весь вечер, потому что какие-то барышни, облепляющие тебя со всех сторон, куда важнее, чем состояние твоего парня, то так бы и сказал, а не красиво наврал: «Будет весело, Чимин-и, пойдем со мной»!
— Я наблюдал за тобой!
— Да ты что, Чонгук-и. Я видел тебя и все, что там происходило! — горячие слезы начинают жечь опухшие от истерики щеки. Чимин сжимает и разжимает кулаки, таращится на вмиг замолчавшего Гука, громко сопит через нос, ощущает, как его все больше поглощает злость, и уже сам не знает, что с этим делать. Давящее чувство в груди разрастается и не дает дышать. — Все, с кем ты меня познакомил, был твой друг Джесон. Стыдишься сказать, что ты гей, и при своем парне строишь из себя гетеросексуала?!
— Да послушай же ты! — Чонгук резко приближается к Чимину, кладет руки на хрупкие, едва подрагивающие плечи, как никто другой понимает, что значит повысить на Чимина голос сейчас, но сдержать рвущуюся наружу злость оказывается для них обоих нереально. Он уже здесь, перед захлебывающимся эмоциями Чимином, обнять и успокоить не дающим. Отступать куда-то поздно, особенно когда конфликт в своем самом страшном этапе. — Ты же сам понимаешь, что мы свои отношения раскрыть не можем в Корее. Нас высмеют, а, в худшем случае, выгонят с работы.
— Общество — единственный твой аргумент, или это я просто красивое дополнение к твоей идеальной жизни?! Или ты сделался латентным геем? Поздравляю, Чон, если ты добивался того, что мы окажемся на грани разрыва из-за того, что консервативное общество нас не примет, то ты получил то, что хотел!
Чимин руки младшего сбрасывает со своих плеч, спешит Гука обойти, зажмуривает глаза до белых пятен слушая как никогда сильно бьющееся сердце, перебегает пелену дождя. Оставляет их неразъясненные отношения и смешанные чувства позади, за дверьми последнего на сегодня автобуса.
Только что они стали на тонкую веревку, и только они будут решать: упасть им или ступить на противоположную часть обрыва.
☽ ☼
Засыпать сложнее, чем Гук себе представлял, ворочаться в постели до непроглядной ночи, что полностью утратила и до того едва уловимый аромат Чимина. Не сказать, что просыпаться было сильно легче.
Так называемая крепатура души давила на тело огромным валуном в районе грудной клетки. Напряженный комок не сходил ни на миг, мешал дышать. Чонгуку без присутствия своего человека невыносимо.
Хотелось к Чимину. Он от Чимина зависим. Он Чимина любит вселенски. Но Паку нужно время. Гук не названивает старшему беспрерывно, хоть руки и чешутся до раздражения. На всякий случай всегда держит телефон при себе.
Вторая неделя приходит с сильным ощущением недостающего кусочка собственной души, на его месте — пустота. Начинает жалеть о так и не сказанных словах, и навязчивые, тревожные мысли норовят заглушить собой всю жизнедеятельность Чона. Так нельзя, но Гук лежащего на поверхности варианта дальнейших действий не видит. Сейчас найти его будет не просто, и никто на блюдечке ему не преподнесет. В этом всегда помогал Чимин, будь то заваленная пересдача, либо ссоры с мамой. И ничего взамен не просил, кроме как искренне его любить.
Мин Юнги, посетивший Чона поздно вечером, качает головой, оглушая Чонгука мыслью, что Пак не из тех людей, что наступят на свою гордость и не дождутся звонка после крупной ссоры со стороны якобы виновного.
Чонгука необходимость сдавливает поздно ночью. Он на распутье. Начинает сомневаться, хочет ли Пак вообще спасать их любовные отношения. Мысли смешались с чувствами, не давая здраво рассуждать. Все, что он знает, — он хочет своего Чимина обратно. Если же тот захочет более не поддерживать никакую связь между ними — Гуку останется только смириться. Это его выбор, и он не сможет Чимина его лишить.
Телефон продолжает молчать, и Гук впервые за почти три недели остервенело находит заученный вдоль и поперек контакт Пака и, пока не передумал, жмет на кнопку вызова. Зажмуривается. Ощущает, как гулко пульсирует кровь в голове, ждет, когда пойдут гудки.
Завтра выпуск пятого курса их университета. Номер Чимина недоступен; милый голос женщины перенаправляет его на голосовую почту. Гук молчит пару секунд и сбрасывает. Отбрасывает телефон в противоположную часть кровати, громко матерится, не противясь желанию уткнуться в большую, пуховую подушку и что есть мочи закричать. Ведь не может же быть все так, как он того хочет.
Гук наблюдает из самого дальнего угла за вычурными выпускниками. Чимин светится весь, когда ректор пожимает ему руку и вручает диплом, коротко обнимает. Гордящийся Юнги, чуть ли не плачущий от счастья Хосок и поддерживающий больше всего Тэхен в самом первом ряду зала радуются за выпускника, друга, с которым, кажется, дружат всю жизнь.
И с которыми Пак его познакомил. С самыми близкими и дорогими, полюбившими бойфренда Пака с первых секунд. Только потому, что этот человек особенный. Этого человека Чимин полюбил, а значит, они сделают все, что в их силах, чтобы обеспечить наитеплейшее к нему отношение. Чимин тогда улыбался ярче всего и так гордился своим мальчиком, когда он тесно сдружился с его друзьями.
Чон отходит от кампуса университета. Чимин не увидел его — это пока что главное. Он лишь может надеяться, что Намджун поймет его и немного поможет.
Заключительная игра учебного года уже завтра, а это значит, что ему следует в срочном порядке достать деньги, коих у студента было не так уж и много. В отличие от Чимина (он еще года два назад присоединился к команде студии, где работает Хосок, и постоянно преподавал там бальные танцы, имея неплохой доход), Гук лишь время от времени находил небольшие подработки и редко оставался на одном месте дольше месяца. Сейчас, похоже, придется нарушить свои выработавшиеся принципы.
Вечером пришедший Намджун сразу все понимает. Хватает пары неуверенных фраз Гука, выдавленных сквозь ком в горле: «Это касается Чимина». Ким одалживает нужную сумму, вдумчиво вглядывается в лицо младшего, да так, что вскоре вызывает вопросы и неподдельный интерес у Чона.
— Ты уверен, что он придет? Может, не стоит спешить, — Гук прекрасно понимает, что Ким имеет в виду, и мнется сам. Шанс увидеть Пака на завтрашней игре ничтожно мал, и надеяться, как делает это он, как минимум глупо.
— Я возьму на себя ответственность, но я хочу хотя бы попытаться с ним поговорить. Врать не буду, я надеюсь, что я все еще важен и любим для него, и, если это окажется правдой, я хочу отвезти его в Америку, и, в конце концов, попытаться сделать его счастливым, не боясь мнения окружающих.
☽ ☼
Чонгук на нервах засыпает под утро — сам знает, что, если проиграет самый важный матч в этом году, вина будет его и от тренера отхватит вся команда. Чону не все равно, но бейсбол отошел на второй план, а Чонгук впервые, почти за год, испытал на себе чистого рода панику: бесконтрольно кусает костяшки, чувствует, как гулко в данный момент бьется сердце, без конца расправляет форму, идеально сидящую, шитую на него. Чимин не раз надевал ее дома, и на его спине какое-то время красовалась фамилия бейсболиста.
Какое-то время — до тех пор, пока не получил от Гука просьбу случайно не испортить ее. Сейчас он бы все отдал, чтобы Чимин еще хотя бы раз ее надел, а Чонгук увидел его милого и домашнего, в его большой футболке.
— Не спи, Чонгук, — на плечо опускается тяжелая рука тренера, что в тот же миг несильно встряхивает Гука с намерением вернуть капитана их команды в реальность. Не то чтобы это помогло.
Питчер, он же Чонгук, кивает и рассеяно надевает перчатку, параллельно вглядываясь в трибуны. Не задерживается ни на ком, судорожно ищет знакомую макушку верными глазами, сияющими неподдельной надеждой на то, что Чимин пришел посмотреть на него. Поддержать одним своим видом и сжатыми, от волнения за исход игры, кулачками.
Гук следует на свою позицию с поджатыми губами, под громкий гул болельщиков. Вся его фигура выдает в нем напряженность — тренер это видит, но ничего не говорит. Капитан последний месяц ходит словно в воду опущенный; мало ли что случилось в жизни. Случилось. И даже дышать полной грудью дается с трудом, не говоря уже о том, чтобы приободрить свою команду для успешной игры. Комок застревает в горле: Чимина он так и не нашел.
На трибунах под жарой приободряют его громкий Хосок, Тэхен и Намджун. Гук даже не знал, что они тоже здесь будут, и не оценить это не может. И если свое сокровище он так и не встретит…
Звучит свисток судьи, а значит, пора взять себя в руки и сосредоточится на игре, сохраняя слабую надежду на то, что Чимину он все еще дорог. Что он будет делать, если это окажется красивой ложью, в которую он сам себя погрузил, даже вообразить трудно. Толпа взрывается, когда его верная команда опережает конкурентов с другого университета, а у питчера — Чонгука — никаких эмоций от игры. Осталась лишь тревога и навязчивое чувство чего-то недостающего. Чонгук прекрасно знает, чего. Чимина, без которого жизнь потеряла свои насыщенные краски. Больше никто не ждет его. Ни дома, ни на скамейке после тренировки.
Тело двигается на автомате, бросает бейсбольный мяч и реагирует ровным счетом никак на штрафные и предупреждающие свистки судьи. Команда чувствует вялое настроение своего командира, и тренер, все время наблюдающий за своим лучшим питчером, прямо говорит ему о том, что если он не возьмет себя в руки, то их ждет проигрыш. Наставляет на этот матч опустить проблемы и жизненные переживания.
Не может. Да и, по правде говоря, не хочет. Уже как полмесяца боится забыть родное лицо, голос и запах.
Чонгук продолжает вглядываться в то место, где сидят его друзья, поедающие хот-доги. Тэхен замечает его и активно машет, громко что-то выкрикивая. У Чонгука повторно сердце в пятки падает, отнюдь не от счастья. Чимина нет.
Даже если бы и пришел, то наверняка крутился бы где-то посреди восседающей на нижних рядах тройки приятелей, ведь так? А почему он вообще должен приходить? Клокочущее ощущение в горле, медленно скатывающееся в грудную клетку, вновь появляется, и Чонгук поражается собственной глупости. Финишная прямая. Вспотевшие руки сжимаются в кулаки, Гук бегает глазами перед собой, пытается утихомирить жжение в глазах.
Чонгуку отдают биту, а Гука не покидает мысль, что это конец. Сейчас этой битой хотелось не отбивать летящий в тебя мяч, а как минимум повыбивать ею, к примеру, окна. Все, чтобы отвлечься от мыслей о Чимине. Пустым взглядом глядит перед собой, и вся дальнейшая игра проходит для него, словно его хладное тело погрузили в ледяную воду и вынули, сказав перед этим: «Вставай и иди».
Команда горячо обнимается и привлекает к общему празднованию победы и Гука, что в конце концов шумно выдыхает воздух вместе с отвратительным чувством беспомощности. Вернее, пытается. Не получается, как бы Чонгук сейчас ни хотел выплюнуть мерзкие ощущения, коим он не может дать конкретное название. Джесон говорит что-то еще, пока они проходят с кубком к своим раздевалкам, и Чонгук спешит переодеться.
Возможно, удастся встретиться с Намджуном сейчас. Ким оказался прав, но жалеть о принятом решении Чон себе не позволяет.
Пока идет, не может перестать витать в спутавшихся мыслях. Все еще не может понять, как он смог Чимина упустить. Сделать больно. Сам виноват, не стоило быть настолько легкомысленным.
Всю вину взваливает на себя, в неверии перебирает тревожными раздумьями, как можно было бы этой ситуации избежать — это приносит лишь еще большую, острую боль.
Намджун и правда вертится у входа в университетский стадион, и не один. С возбужденными после матча и почти сварившимися под палящим солнцем Хосоком и Тэхеном. Гуку даже не нужно было ничего говорить, чтобы Намджун все понял. Рассеяный, совсем плачевный вид не требовал лишних слов.
— Не удалось? — интересуется с долей тоски.
— Я… я не нашел его. Скорее всего, он даже не пришел, — Чонгуку до тошноты стыдно — перед собой, Чимином, Намджуном, их общими друзьями. Ким его предупреждал, и винить Гук сейчас может только себя. Молчаливый разрыв ранит больше, чем можно себе представить, и как же хочется отмотать время вспять и пойти за Чимином. Не оставлять ранимого Пака одного.
— О чем вы говорите? — любопытствует младший Ким.
— Ни о чем, — бормочет Чон, Намджун лишь головой мотает.
— Чимин, — произносит одно единственное имя Джун, от которого у младшего сжимается все нутро. Все еще не может поверить в произошедшее, хоть сейчас — когда прошло уже достаточно времени — многие бы сказали ему, что пора взять себя в руки и научится жить после расставания с человеком, что когда-то был ему дорог. — Хотел поговорить с ним.
— Он разве не улетел в Париж вчера? — вопрошает вписавшийся в разговор Хосок, недоуменно поглядывая на Тэхена. Ким цокает языком, а танцор ойкает — понимает, что сболтнул лишнего. Того, что явно не пойдет на пользу их макнэ. Он не должен был этого знать. От осознания этого факта Чонгук начинает чувствовать себя брошенным.
Чимин во Франции. Чимин идет дальше. Не позволяет себе, подобно Чонгуку, погрязнуть в ложных надеждах, на которые сам себя обрек. Пак может свободно дышать, в отличие от Чонгука.
Тупик не дает идти дальше, а незнание, как из него выбираться, еще больше загоняет в апатию и всепоглощающие чувство безвыходности. Разочарование в Чимине, а затем и в себе, находит тем же вечером. Что он должен делать в такой ситуации?
Вряд ли Чимин захочет говорить с Чонгуком, не просто же так он улетел из Кореи. Пугающая одним своим существованием мысль о том, насколько Чонгук ранил Чимина, проскакивает и не дает покоя. Чимин уехал не от Кореи — он уехал от него: от старой жизни, в которой Чонгуку не посчастливилось остаться.
Что делать дальше, Чонгук не представляет. Наяривать Чимину с просьбой объяснить все от начала до конца, позже громко выясняя отношения, или оставить все как есть? Скручивается в постели в темной комнате, смиряется с тем, что силы и надежда на примирение покидают его.
Он думал, что, если увидит Чимина, все образуется и он перестанет так тосковать по своему солнцу. На деле же все обернулось против него, и светящийся на вручении дипломов Чимин дал понять, что Гук его не отпустит, до тех пор, пока Чимин сам не попросит его уйти.
Гук настраивает себя, чтобы подождать еще немного — не в духе Чимина оставлять все неразрешенным. Чонгуку кажется, что бархатная коробочка с серебряными кольцами давит не на бедро сквозь ткань джинсов, а на самое сердце, методично и с неким мазохизмом разрывая его в клочья.
Надежда на то, что Чимин счастлив в далекой Франции, не дает ему вконец отчаяться и неожиданно греет душу. Глубокой ночью представляет себя в компании Чимина, разбиваясь о собственные фантазии.
Гук несколько раз порывается расспросить Тэхена. Под «хоть что-то» упрямо хочет узнать, в порядке ли Чимин. Кажется, будто просыпается только ради того, чтобы снова расстроиться при виде пустого чата, открытого еще с ночи.
Ничего от Чимина, зато несколько непрочитанных сообщений от одногруппников. Чонгук заваривает ромашковый чай, что ему насоветовал Хосок — мол, нервишки успокаивает — и думает только о том, что у уставшего после дня Чимина сейчас глубокая ночь.
А может, он прямо сейчас так романтично прогуливается по парижским улочкам с кем-то, кто вылечит его, или нежится в ванной среди воздушной пены, отпустив задние мысли. Кошки по душе скребут, но лучше пусть будет так, чем если бы он собственноручно продолжил свои страдания рядом с Чонгуком.
Даже не подозревает о том, что Чимин на другой стороне материка укрывается с головой под пуховое одеяло и порывается снова написать несколько слов Чонгуку, упираясь тоскливым взглядом в открытую переписку — прошло полтора месяца с последнего сообщения. Чонгук не найдет в себе силы сделать первый шаг, и Пак снова отбрасывает телефон в противоположную часть кровати, со скребущим чувством внутри и с проступившей на глазах влагой.
☽ ☼
Терпеть становится невыносимо сразу после саднящих слов Джесона о том, что Гук отстранился от всей команды и сам на себя больше не похож. Не похож на Чонгука, которого все устраивало и который не дорос до уважения к своей второй половине. Из-за чего и потерял, по собственной глупости.
На пути домой Чонгука разрывает от смешавшейся злости на самого себя и невообразимой грусти, и он буквально может прочувствовать, как из-под пальцев вытекает вся его жизнь после ухода Чимина. Все его вещи покоятся нетронутыми, Чимин ушел, доставив Чонгуку ответные страдания. Вся Чонгукова жизнь стала крутиться вокруг одного Чимина, и либо Гук будет что-то с этим делать, либо так и останется в пропасти, где он полностью безоружен.
В глазах начинает зудеть слишком сильно, чтобы равнодушно проигнорировать. Гук сбрасывает обувь посреди прихожей и, ничего не видя перед собой, спешит врубить холодную воду — в раковине, полной посуды.
Чонгук плещет на лицо ледяную воду, трет так, будто это поможет очнуться от этого страшного сна. Он связан, и все, что он сейчас может, это перестать сопротивляться мыслям покинуть квартиру, перестать платить за аренду и убежать от места, где все насквозь пропитано воспоминаниями о Паке.
Бейсболист задевает локтем кружку с оставшимся на дне прилипшим чаем. Сил на то, чтобы хоть как-то отреагировать, не остается, и Чон равнодушно по кусочкам собирает осколки. Это единственное, на что его хватит; разбитая кружка, даже кропотливо склеенная, будет пропускать жидкость — точно так же, как его кровоточащая душа.
Они с Чимином сами до этого себя довели, и сейчас до ноющей боли сложно понять, как взять себя в руки. Ком в горле никуда не девается, и Чонгук знает наверняка, что за ночь скребущее изнутри чувство вины перед Чимином не уйдет.
Оставшийся в рюкзаке телефон начинает трезвонить, и Чонгуку еле хватает нервов, чтобы дождаться, когда мелодия какао-тока стихнет. Джесон не станет звонить еще раз, напрашиваться на разговор. Они не друзья и не так важны друг для друга. Не так сильно, как Гук думал полтора месяца ранее.
Телефон замолкает, и Чонгук забывает о нем на час, только перед самим сном достает гаджет для того, чтобы не пропустить звонок от Хосока или Намджуна.
Руки начинают дрожать, и сбившееся дыхание дает о себе знать, так же, как и пульс в ушах. В пропущенных в 18:09 его ждал никакой не Джесон, а тот контакт, с которым он уже и не надеялся поговорить. Солнышко, сбежавшее от него к лучшей, как он думал, жизни; номер, который он так и не решился удалить.
Попытки успокоиться и здраво оценить происходящее не увенчались успехом.
Палец жмет на пропущенный часом ранее вызов, прежде чем тысяча мыслей успевает пронестись у Гука в сознании. Чон на нервах не знает, куда деть вспотевшие ладони, лихорадочно вытирает руки о домашние брюки, не жалеет собственных губ, когда искусывает их.
Грудную клетку сдавливает в тисках все сильнее с каждым гудком. «Чимин вернулся в Сеул, чтобы забрать вещи, и попрощаться со мной?» — первая мысль, которая проскакивает в пухнущей голове, прежде чем на другой стороне снимают трубку. Сердце Чонгука ухает в пятки, как только он слышит до дрожи родной, почти забытый голос.
— Чонгук, — Чонгук пытается игнорировать охриплость зазвучавшего голоса и сдерживает слова за стиснутыми зубами, с затаенным дыханием ждет, когда Чимин продолжит говорить, — если ты все еще хочешь поговорить… — вздох. Пак не уверен в своих словах — Чонгуку отчетливо это слышно. — Я остановился в Париже.
— Я приеду, — сглатывает накопившуюся слюну и оставляет губы в покое. — Ты…ты в порядке?
Пак молчит несколько долгих секунд, и Чонгук может с уверенностью сказать, что столь сильного напряжения между ними он не чувствовал никогда. Чимин отпускает тихое: «Да», и Чон почти уверен в том, что более не сможет оставить своего Чимина — там, в Париже, все еще не отошедшего от разрыва. Чонгук никогда больше не простит себе Чиминовы слезы по его, Чонгуковой, вине.
☽ ☼
Провинившийся парень приезжает к другому на последние сбережения, которые он смог откопать в квартире — звучит романтично, но как бы не так.
Чонгук в полной мере чувствует на себе холодный прием: в зале ожидания его никто не ждет, чтобы подарить согревающие объятия, и в международном парижском аэропорту его встречают только холодящие кожу голые стены и металлический голос диспетчера над головой.
Гук не ждет того, что, выходя из коридора прибывших рейсов, увидит любимое лицо, но маленькая надежда все же теплилась в сердце. И Чонгук не позволяет ей расти.
Предстоит тяжелый, «не телефонный» разговор. Наивно полагать, что уже завтра утром он проснется не один. Чон знает, что это величайшая глупость, которую он только может вообразить. И тревожные мысли заполняют его сознание быстрее, чем он успевает собраться с силами.
Кто сказал, что все закончится так, как он хочет? Чимин всегда позволял ему делать то, что ему вздумается. В границах разумного, конечно, но мечты и цели Чонгука становились их общими, и от этого младшему совсем не радостно.
Разговор может закончиться тем, что они разойдутся с молчаливыми признаниями в когда-то разделенной любви и больше никогда не посмотрят друг другу в глаза. Если Чимину так будет легче, Чон согласен на любые условия. Пак пожертвовал слишком многим ради него, чтобы сейчас Чонгук возникал и противился, принуждая его к отношениям, где он, по убеждению Чона, был несчастлив. Но, возможно, все-таки…
Первые трудности поджидали его не только в собственной голове, но и, к сожалению, в большой и незнакомой французской столице. Чонгук втыкает в карту маршрутов местного метрополитена около десяти минут; с этим у него всегда были проблемы. Чонгук путешествовал в Японию и Китай, но в Осаку он, по принуждению мамы, ездил с дядей, а в Шанхае за плечом стоял Чимин, в идеале знающий китайский — и мило посмеивавшийся с недоумевавшего Чонгука.
В этот раз он один. Чимин подарил ему еще одну возможность что-то исправить, и он ей воспользуется. Даже если Чимин позвал его на разговор только для того, чтобы сказать, что не хочет, чтобы их с Чонгуком что-то связывало. Но для начала стоит купить сим-карту, предварительно подключив самый дешевый тариф, с которым он сможет прожить, пользуясь Гугл-картами.
Так и не разобравшись с проклятой схемой, Гук садится на поезд — как он понял, ведущий к самому сердцу Парижа. Уже по прибытии — по крайней мере, Чон на это надеется — он сможет ориентироваться хотя бы в центральном районе. Опустим тот факт, что ему нужно добраться до округи столицы, откуда будет видно лишь сияющий вдали город и темные жилые дома.
На улице ночь, и Чонгуку требуется немало сил, чтобы не уснуть в вагоне метро и не проехать свою остановку. Перелеты все так же даются ему с трудом, и нервироваться перед скорой встречей с Чимином он не перестает ни на секунду, что еще больше высасывает из него оставшиеся силы.
Погода тоже не радует. Единственным вариантом, где можно спрятаться от дождя, остается какой-то круглосуточный супермаркет на углу улицы, и Чонгук изо всех сил делает вид, что у него в кармане есть больше, чем сотня евро, большая часть из которых уйдет на ночевку в самом дешевом хостеле, который может позволить себе студент.
Хмурый кассир у стойки продает ему сим-карту без вопросов, предварительно объясняет на элементарном английском, откровенно говоря, хреново выглядящему корейцу, что утром ему предстоит посетить еще и магазин сотовой связи.
Гук покупает самый большой напиток, который француз может ему предложить, и становится за стойку у широкого окна, устремляет тоскливый взгляд в бьющую о не до конца остывший асфальт грозу.
Идти ему сейчас абсолютно некуда, и со своим топографическим кретинизмом Чон доберется до хостела, в лучшем случае, в полдень. А сейчас Чонгук скрещивает пальцы, и косится на кассира, что, кажется, скоро выпрет его отсюда, смачно обматерив его на французском.
Тревога появляется вновь, и после очередного косого взгляда, обращенного на него со стороны, Чон достает почти севший телефон, бездельно листает экран домой. Возможно, француз подумает, что он вызывает такси, и отстанет от него. А Чонгук что-то придумает за это время. Мокнуть и потом лечить простуду нет никакого желания, а его бюджет слишком мал, чтобы он еще раскошелился на такси.
Паника и хорошо знакомый ком в горле ни в какую не позволяют здраво соображать, и он начинает молить всех известных богов о том, чтобы до него снизошла удача и лютая гроза перешла на летний, моросящий дождик. Ему везло только с Чимином, и Гук уже готов в конец отчаяться, когда на помощь ему в пустующем месте в верхней части гаджета высвечивается иконка сети wi-fi.
«И что дальше?» Позвонить тому, кто там, дома, в Корее, и сказать, что он во Франции без связи, было бы самим не логичным поступком. Лучше не становится. Будить Чимина в глубокую ночь ему хочется в последнюю очередь, но выбора не остается, и Чонгук жмет на кнопку вызова. Деваться, к сожалению, некуда.
Француз вздыхает, и Чонгуку на секунду кажется, что он тоже с удовольствием бы свалил отсюда.
— Алло? — Чимин снимает трубку после пяти длинных гудков. У Чонгука на секунду появляется желание, чтобы Чимин трубку так и не снимал, а продолжил сладко спать, оставив его ночевать на уютных, грязных улицах Парижа.
— Чимин… — Гук мысленно просит себя собраться и перестать быть похожим на напуганного большим миром ребенка. — Я в Париже.
— Оу, — бейсболист кусает отслоившуюся кожу вокруг ногтя, гадает, что может значить чиминово «Оу». — Я не думал, что ты и правда приедешь, — признается даже для самого себя Пак. Этот напуганный олененок и правда готов потратиться и пойти на это. Чонгук в то же время теряется в словах Чимина. Здесь явно есть подтекст, вот только Чон слишком устал — и от перелета, и от преследующих все время мыслей. Пошли бы они поскорее к черту.
— Я стою в круглосуточном магазине в центре, а еще у меня нет сотовой связи, — выдавливает Чонгук, стараясь игнорировать растущее внутри чувство стыда и непонятно почему проснувшуюся совесть. — Не мог бы ты…
— Стой на месте. И скажи мне адрес, — бормочет Чимин, видимо, полностью пробудившийся.
Чонгук задумчиво кусает губы. Ему нужно выйти на улицу под грозу, чтобы узнать, на какой улице он находится. Он тихо выдает неуверенное «без понятия», прежде чем расспросить об этом обслуживающего следующего ночного гуляку кассира. «Как можно быть настолько тупым?»
— Не паникуй и отправь мне свою геолокацию.
«Господи, сколько же хлопот я ему приношу». Но раз Чимин справился в одиночку, значит и он сможет. Чонгук выдыхает только после того, как Чимин сбрасывает трубку. Что ж, ему предстоит еще немного попользоваться добротой кассира до тех пор, пока Чимин не придет за ним.
С каждой минутой ожидания волнение набирает обороты. Чимин скоро будет здесь, и он впервые за полтора месяца разлуки сможет увидеть его вблизи и забить все легкие родным ароматом. Только если Чимин не отшатнется от него, как от огня.
Вдох, выдох, и становится ненамного, но лучше. Он разберется с сомнениями, мечущимися наперебой, немного позже — после того, как выспится. А дальше им с Чимином нужно будет поговорить обо всем, что случилось. И когда все пошло не так, как должно было сложиться.
Страх, что Чимин жалеет обо всем, что когда-либо между ними было, подкрадывается незаметно для абсолютно рассеянного Чонгука и больше не желает оставлять его в покое — до самого момента, когда стеклянная дверь вновь не открывается. На часах три ночи, и он впервые ощущает присутствие Чимина так волнительно. Так похоже на то, будто он снова влюблен в Чимина по уши.
Француз недовольно косится на вошедшего блондина, и Чонгук готов поклясться, что он страдальчески вздохнул. Сейчас это его не должно заботить, но Чон старается делать все, чтобы отвлечься.
Старший складывает зонт и стряхивает с него всю лишнюю воду, перед тем как войти в теплое и сухое помещение, отбросив со лба влажную челку. И Чонгук, как никогда, по-особенному ощущает присутствие Чимина. Чимина, который когда-то был его, безвозмездно дарил Гуку всю свою любовь. Пак отчетливо дал понять еще полтора месяца назад, что как раньше уже не будет. Ни один не позволит повториться этому снова.
Чимин смотрит на него нечитаемым взглядом, и Чонгук чувствует, как его бросает в мелкую дрожь. Он бы списал все на прохладу, только какой в этом смысл, если тот, в ком он нуждался, — прямо перед ним. Тот, на кого он смотрит с теплом в глазах и по отношению к которому он все еще испытывает самые нежные чувства.
Гука будто головой в воду опустили. Чимин что-то говорит ему, но все, что Чонгуку хочется, — это обнять его и больше никогда не отпускать. Нужно взять себя в руки и не поддаваться слабости. Хоть и вот он. Стоит в паре шагов от него, совсем рядом, а кажется, будто между ними огромная дыра. Один неверный шаг, и они оба могут больше никогда из нее не выбраться.
Только если они не будут выбираться из того, во что вляпались, вместе.
— Гук, ты меня не слышишь, — одергивает его Чимин, вынуждая Чона неловко извиниться. — Я спрашивал: где ты остановился?
Каждое слово сейчас весит больше, чем когда-либо, и требуется много времени и раздумий, прежде чем что-то из себя выдавить. Чимин ведет его к метрополитену, держа над ними зонт, и смотрит только вперед. Невольно вспоминается, что Чимин не так давно приехал сюда.
На первый взгляд все кажется абсолютно идентичным, только Чон упускает тот момент, что они во Франции и в данный момент в неясных для обоих отношениях. В далеком от Сеула Париже, потому что Чимин нашел в себе силы уехать — и вновь заговорить с Чонгуком после всего произошедшего.
Идут в тишине. Чимин говорит что-то, еще не глядя на идущего плечом к плечу Чонгука. Старший изо всех сил сдерживает себя, пытается не заострять рассеянное бессонной ночью внимание на скукожившемся Гуке. Он его не узнает, как и самого себя — прождавшего невесть чего до поздней ночи. Еще чуть-чуть, и Чимина бы одолели сомнения, что звонить Чонгуку — изначально не самая хорошая идея.
— Я остановился в двух кварталах от твоего хостела, — говорит Чимин, как только оба ступают на перрон конечной, и снова открывает зонтик. Чимин хочет переждать, утихомирить эмоции и приглушить желание поскорее оказаться в родных объятиях, и Чонгук полностью разделяет его инициативу, пусть и не уверен в том, что сможет дождаться завтрашнего дня. Но никто не надеется решить все здесь и сейчас. Это к лучшему — приходят к выводу оба. Один раз они уже поспешили.
— Могу я… — слова вырываются быстрее, чем Чонгук успевает их обдумать, а Чимин — отойти. Пак смотрит своими янтарными глазами, полными надежды, на притихшего человека, с которым, думал, проведет остаток жизни. Ждет, когда Чонгук наберется смелости продолжить. Дыхание Чонгука обдает его лоб — они стоят слишком близко под зонтом, отступать некуда, да и не особо то и хотелось. —…остановиться в твоем хостеле?
«Да, пожалуйста. Можешь остаться в моем номере, если ты хочешь этого. Я был бы рад», — Чимин хочет сказать еще столько всего, но из последних сил сдерживается и выдает лишь скомканное и непривычно тихое:
— Я не в праве тебе запрещать.
Чон опускает взгляд на пышные губы своего… кого? Он точно не может назвать его своим бойфрендом. Присваивать себе то, что ему не принадлежит, он не намерен, хоть и очень хочется заключить Чимина в спасительные для обоих объятия. Чтобы в очередной раз понять, что на самом деле важно. Чимин. Пак Чимин, который никогда не прекращал вызывать в нем то самое чувство, что называют любовью. Взгляд оторвать не может и, честно говоря, не хочет, особенно когда Чимин неотрывно смотрит на потерянного и слабого перед ним Гука.
В любой другой момент Чонгук уже как несколько минут зацеловывал бы все, что накопилось на всегда ухоженных, манящих губах. Пытался бы передать все, что он чувствует, ощущает и осознает.
И старший непременно бы все понял, но, когда Чонгук неосознанно склоняется над старшим, Пак сам дает ответ — отшатывается, держит дистанцию. Одним взглядом просит не делать того, из-за чего они не смогут перейти к ожидающему их разговору. Чимин сам себя не простит, если он своими же руками скомкает проблему, как уже ненужную бумагу, и кинет к таким же, до тех пор, пока куча не взорвется, будто в нее кинули динамит.
— Спасибо, — Пак не в силах сдержать слабую улыбку.
У Чонгука вновь появляется желание эту улыбку, предназначенную только ему одному, навсегда запечатлеть в памяти — больше такой возможности может и не оказаться. От одной такой мысли кошки внутри скребут.
Они прощаются в длинном коридоре, оба закрывают за собой двери разных номеров в надежде, что ненадолго остаются в разлуке. Да простит его хостел, в котором он уже забронировал койку, но по-другому Чон сейчас не может. Они все еще порознь, и Чонгук утыкается в подушку и засыпает с несносным желанием того, чтобы завтрашний день поскорее настал.
В шесть утра Чонгук обхватывает примитивную бархатную коробочку с серебряным обручальным кольцом, смирно ожидающим, когда оно окажется на своем законном месте. Гуку все равно, что они не смогут стать законными мужьями в Корее, все равно на то, что скажет команда, — потерять Чимина снова он не может. Они обязательно завтра решат все мирным путем.
☽ ☼
Достаточно позднее утро. Чонгук прислушивается к себе, разбитому и уставшему. Комок никуда не делся, не говоря уже о тревожном напряжении.
Чимина он встречает почти сразу, как только выходит из номера в поисках еды. Взъерошенный после сна, с полотенцем в руках. Все такой же прекрасный для Чона. Блондин трет рукой об руку, неловко переминается с ноги на ногу и быстро лепечет что-то Чонгуку про завтрак.
Студент не спешит, оттягивает неминуемое как можно дольше. Так нельзя: испытывать терпение Чимина сейчас себе дороже, потому Чонгук благодарит миловидную рыжую женщину за завтрак в столовой и плетется наверх.
Все для себя решивший Чон замирает перед Паковой дверью, сквозь которую слышно каждое шуршание и вздох. Гук сейчас без понятия, куда себя деть. Думал, что настроен решительно до тех пор, пока не увидел Чимина воочию. Все может закончиться совершенно плачевно для Гука, и он несколько раз со вздохом опускает сжатый кулак, прежде чем в конце концов постучать.
Комната у Пака двухместная; противоположная Чиминовой постель аккуратно заправлена. Гук изо всех сил пытается отвлечься хоть на что-то, дабы не поднимать колеблющийся взгляд на вставшего по ту сторону проема Чимина, что молчаливо приглашает его войти. Чонгук повинуется и совсем скоро остается наедине со своим самым большим страхом и любовью.
Оба молчат: не знают, с чего начать. Главное правило сейчас, которого Чон боится как огня, — не сказать ничего такого, что Чимин может не так понять. Стоит быть максимально искренним. Чонгук безуспешно пытается бесшумно сделать — такой необходимый сейчас — вдох.
— Я рад, что ты приехал, — Чимин на него не смотрит, лишь сжимает свои волосы у корней.
Он Чимина обидел. Он был инициатором того, что произошло. Чимин просил младшего не преследовать измученного тем вечером Пака, и Гуку сейчас не позволено раскисать. Чимин перед ним беззащитный, сомневающийся и нуждающийся в том, чтобы Гук сделал хоть что-нибудь. Не оставлял его и дальше в кусающем холоде. — Все это так, — им не впервой выяснять отношения, но с каждым разом становится все труднее и труднее, Чимин не зря переживает.
— В первую очередь… я не хочу оставлять тебя, но решать за тебя я не вправе, — чуть более уверенно говорит Гук, неотрывно взирая на напряженную фигуру человека, ради которого он готов на все. Единственного в таком роде.
Чимин забирается на одноместную постель с ногами. Чонгук замирает и затуманенными сожалением глазами, что вот-вот начнут жечь, глядит, как Пак поднимает руки на встречу к нему, так и стоящему посреди комнаты, окруженному томительным ожиданием.
Оба не ожидали, что Гука пробьет на такую слабость. Он никогда не решался прежде показывать ее перед Чимином, но теперь она выходит наружу слезами. Чимин не в силах наблюдать за этим. Чонгук здесь не просто так — точно не для того, чтобы сказать, что он все это время ждал, чтобы бросить Пака. Вместе со скатывающимися по скулам слезах Гук поспешно вытирает все: сомнения, боль и тревогу. А еще — неподдельное сожаление.
Оказавшись в спасительных обволакивающих объятиях, Чонгука впервые за долгое время отпускает. Его Чимин здесь, обнимающий его за широкие плечи. Чон сбито шепчет «Прости»; не может поверить, что его Чимин наконец-то рядом, что это не очередной сон или фантазия. Но отчетливый Чиминов аромат и обвившее со всех сторон самое необходимое тепло, которого ему так не хватало, дают понять, что все происходящее до неверия реально.
— Чонгук-и, — плечи Гука с облегчением опускаются под умиротворяющий шепот Пака. Чон знает, что сейчас он в безопасности: Чимин его в обиду даже себе не даст. Он в который раз поражается, насколько сильно ему с Паком повезло. Остается только поучиться у него терпению и пониманию.
Чимин улыбается; ему точно так же сейчас хорошо, как и Чонгуку.
— Это важнее, чем тебе может показаться, — Пак отчетливо ощущает, как Чон умиротворенно доверяется его объятиям, однако льнет чуть менее уверенно, будто боится сдавить предплечья чуть сильнее.
— Как твоя команда? — разрушает тишину Чимин, знающий, какой вес будет иметь ответ Чонгука. Сглатывает нервный комок, в то время как Гук подбирает слова. Давно в себе разобравшийся Чон терзает обоих мучительно затянувшейся паузой, заставляя сердце Чимина замереть в ожидании.
— Мы выиграли на последнем матче… — Чон, полулежащий на узкой груди Чимина, придвигается чуть плотнее, жмется так, чтобы по собственной глупости вновь не упустить. Прислушивается к каждому звуку, который Пак может издать, будь то благодушный вдох или недовольное бормотание. — Но крепкую связь не поддерживаем, наверное, месяц.
— Мне невыносимо трудно без тебя, как бы это ни звучало; не было и дня, чтобы я не думал о тебе. И… о том, что произошло… — шепчет Чон.
— Мы так и не поговорили после той ситуации… — Чонгук поднимает на Пака свои светящиеся надеждой глаза. Чон дает ему право выбора. Право решать: выгнать его или вдохнуть в их отношения жизнь. — Я не хочу тебя терять, поэтому спрошу у тебя, можешь ли ты позволить мне попробовать еще раз?
— Я не планирую возвращаться в Корею, — а вот и главная загвоздка, из-за которой Чимин настолько сильно волновался. Хоть Чонгук и приехал вслед за ним, чтобы поговорить, с настроением уехать домой вместе с ним. Но вполне здравая мысль, что Чонгук развернется и уйдет после таких слов, не дает возможности сделать полноценный вдох.
Чимин упрямо верит в то, что Чонгук не готов и не согласен оставить в далеком Сеуле все мечты, дом и воспоминания. Пусть Чимину так и будет лучше, всем этим Чон не пожертвует.
Родные глаза смотрят на него удивленно, что Чимин готов вырвать себе язык. Чонгук не согласится на такой шаг. Чимин видит, как он потрясен новостью. И Пак боится, до дрожи и озноба боится увидеть, как сейчас его страхи обретут форму в словах, которые Чон вновь так усердно подбирает…
— Давно хотел переехать в другую страну, — с улыбкой на искусанных губах говорит Чонгук, прежде чем шокированный Чимин оказывается в плену его объятий. Чимин ластится во время того, как Гук привычно — но почти забыто — гладит его по волосам. Расставание на мучительные полтора месяца, с какой-то стороны, пошло им на пользу — это понимают оба. Не в силах подняться с постели, они наблюдают за тем, как небо за балконным окном начинает темнеть.
Гук относится к выбору Чимина с уважением, и сам ему об этом говорит поздно ночью, когда обручальное колечко готовится прожечь в домашних трениках Чона дырку. Сейчас не время, но он обязательно это сделает. Возможно, в окружении друзей, шумных и искренне радующихся за то, что они справились с препятствием, что знатно пошатнуло их отношения. Оба знают: в дальнейшем будет еще сложнее, но пока Чимин встречает его дома, в съемной парижской квартире, с нежной улыбкой — он согласен не сдаваться и попутно исполнять их мечты.
Тем более, что однополые браки в Франции разрешены.
Но об этом Чимин узнает чуточку позже, когда Чонгук сделает ему предложение в японском Диснейленде и с чистой совестью сможет целовать своего жениха, а затем и мужа, у всех на виду.