Work Text:
В просторной палате с бледно желтыми стенами слышно размеренное тихое дыхание, писк приборов и датчиков и почти незаметный звук падающей в капельнице жидкости.
На чисто белом постельном белье виднеется яркое в закатных лучах оранжево-рыжее пятно мягких волос. Тело юноши частично скрыто марлевыми повязками, под которыми находятся свежие раны разной степени тяжести. Лицо бледное и слегка осунувшееся. В руке вставлен катетер к которому подключена капельница с глюкозой и препаратами.
Из окна светит мягким светом закатное солнце, что готовится ко сну и заходит за горизонт. Отбрасывают тень деревья, что растут возле здания, и частично закрывают вид на окна с улицы.
Лицо юноши расслабленное, губы слегка приоткрыты, в носу канюля через которую поставляется в небольшой концентрации кислород. Это мера предосторожности, он может дышать и сам. На коже виднеются еле заметные веснушки, которые не рассмотреть в помещении, но отлично видно под светом весеннего солнца.
Окно на улицу плотно закрыто, но даже так слышно пение птиц, что сидят на деревьях, что уже распустили листву, из разумных соображений они не плодовые. Если бы шумоизоляция была чуть похуже, можно было бы услышать крики резвящихся детей и разговоры пациентов, что вышли с медсёстрами на прогулку. На улице тепло. Весна.
Приборы показывают, что дыхание и сердцебиение участилось. Светлые брови слегка хмурятся, сводятся к переносице, пальцы на руках слегка сжимаются, грудная клетка вздымается сильнее.
Кошмары.
Они терзают бедное сознание и юношу, что пытается их побороть, пойти против самого себя.
Копна каштановых волос слегка шевелится. Юноша что спал рядом, уложив голову на больничную кровать, просыпается. Смотрит карими глазами на лицо напротив. Немного смещается ближе и укладывает голову совсем рядом с головой пациента, а рукой сжимает аккуратно сжимает его ладонь. Он начинает шептать известные одному ему слова. Спустя несколько минут веснушчатое лицо расслабляется, брови возвращаются в прежнее состояние, лёгкие мимические морщинки разглаживаются.
Кошмар прошел.
Пациент — Накахара Чуя.
Юноша с каштановыми волосами — Осаму Дазай.
Они вдвоем самый разрушительный дуэт, соперники, двойной черный, те, кто наводит страх на ночную Йокогаму лишь своими именами. Один — верный пёс портовой мафии, владелец мощного дара, истинная форма которого действительно страшна и может снится только в кошмарах. Второй — дьявольский вундеркинд, член исполнительного комитета портовой мафии, ближайший человек к боссу, владелец способности, уникального антидара, что способен дезактивировать любую способность, даже самую мощную.
Именно это и происходило тремя днями ранее. Тренировка. Они проверяли сколько же сможет протянуть Чуя используя порчу. Работали на износ. Результаты были потрясающими. По другому быть не может. Секунды и Осаму не успел бы прикоснуться. Секунды и Чуя Накараха умер.
По этой причине Осаму здесь, оставлен присматривать за Чуей, ведь он единственный человек, что способен совладать с инстинной формой. Была возможность, что порча активируется во время сна Накахары и тогда портовая мафия лишиться одного очень эффективного члена, а Йокогама, скорее всего, части города.
Это была официальная версия.
На самом деле порча никак не сможет активироваться в этот момент, тело Чуи слишком измождённое. Даже случись такое, скорее всего, Накахара умер бы в тот же момент.
Это была официальная причина, которую предоставил боссу исполнитель портовой мафии Осаму Дазай.
Ложь. Он врал. Он был здесь не ради благополучия города или кадров мафии, хотя, именно по этой причине он и был здесь. Ради Чуи Накахары, что сейчас тихо сопит в лечебном сне, после того как его личный кошмар, демон Арахабаки, оставил сознание в покое.
Он был здесь ради того что бы сжимать тонкую ладонь, ради того что бы смотреть на это тихое и умиротворённое лицо, ради того, что бы слышать равномерное дыхание, ради того, что бы шептать тихие слова о том, что демона уже нет, что Чуя молодец и он справился, одолел всех противников, что он заслуженно может отдохнуть.
Все те слова которые он никогда бы не сказал в лицо напарнику, все то, что он никогда бы не сделал, находись тот в сознании.
Верил ли Мори Огай Дазаю, когда тот уверено, с нечитаемым взглядом, говорил о том какая это необходимость и что ему тоже это в тяжесть и он с удовольствием бы все эти дни поиграл в игру на портативной приставке. Нет, точнее скорее всего нет, никогда не можно знать что-то наверняка. Но в это активно пытался поверить сам Дазай. Пытался.
Он отрицал.
Отрицал то что ему сейчас не в тяжесть сидеть рядом с напарником и читать тому книги, тихоньким голосом, почти шепча, держать его за руку, что бы тому не снились кошмары, он заметил это в один из первых таких разов, слыша голос Осаму Чуя успокаивался, его монстры переставали терзать бедное сознание парня. Возможно это было лишь действие способности, Дазай не знал.
Отрицал то что ни за что бы не променял это время, эти три-четыре дня, пока его напарник восстанавливается после всего, пока он не может слышать и не знает, что Осаму всегда рядом.
Он отрицал что ему нравится касаться его волос и расчёсывать их, пропускать огненные пряди сквозь пальцы, заплетать лёгкие косы и сразу же распускать. Накахара в здравом уме никогда бы не позволил коснуться к ним, он и не позволяет, но сейчас Осаму ничего не мешает играться с ярким шелком.
Отрицал что ему очень тяжко уходить, как только парень начинает немного шевелится, и его дыхание слегка сбивается, это всегда было первым признаком пробуждения, что Чуя достаточно восстановился для того что бы быть в сознании, что ему не хочется покидать напарника.
Он отрицал.
Потому что это слабость. Чуя Накахара его личная слабость.
Потому что он чувствует, он дорожит этим человеком.
Это непозволительно. Это неправильно и у исполнителя портовой мафии, которому пророчат место босса, не должно быть слабостей.
Этой слабостью не должен быть, так банально, напарник, которого ты напускно ненавидишь уже сколько времени, с которым ты цапаешься по любой мелочи каждый день, который ненавидит в ответ, искренне, он всегда был искренним, противоположностью, который отвечает на все провокации. Не должен быть.
Это опасно. Для них обоих. Им нельзя чувствовать подобное друг к другу. Даже если это в одну сторону.
Это убьет, рано или поздно, и убьет очень больно.
Осаму Дазай упустил тот момент когда его личная собачка стала личной слабостью. Упустил момент перехода чувства ненависти и желания раздражать на чувство нежности и иррационального желания защитить.
Защитить от всего мира. Защитить от себя.
Чуя очень гармонично смотрелся на этих белых простынях, под теплым светом закатного солнца, в этих бледно жёлтых стенах.
Он сам был солнцем. Ярким и обжигающим. Тем солнцем, что могло своим ослепительным светом уничтожить любую тьму. Тем солнцем, под лучами которого высыхают даже самые глубокие лужи. Тем солнцем, что после ливня дарит яркие цвета освещая мокрую листву и цветы, тем что дарует радугу на развидняющемся небе.
Он — солнце.
Именно сейчас этой яркой звезде Осаму тихо говорит нежные слова. Зная, что напарник не способен услышать его.
— Солнце, мне кажется, ты устало светить... — срывается с бледных, искусаных в кровь губ.
Осаму Дазай уйдет из палаты своего напарника, зная, что тот ни о чем не догадается и узнать не сможет.
Чуя Накахара проснется в больничной палате с бледно желтыми стенами и занавесками немного темнее, в которой нет никого, кроме него самого, и снова подумает, что Осаму сидевший рядом и аккуратно державший его за руку лишь сон, иллюзия его измученного сознания.