Chapter Text
Акааши заболевает в середине осени — прямиком после отборочных, и мир переворачивается с ног на голову. Акааши не привык болеть. Акааши не умеет болеть. И предательство собственного организма от того кажется ему особенно подлым и гнусным.
Хуже всего то, что ему не становится лучше ни на второй день, ни на четвертый. Врачи в конечном счете неодобрительно качают головой, изучают так, что под их взглядами хочется выпрямиться еще сильнее, и пересылают из кабинета в кабинет, и к концу дня Акааши пропитывается запахами лекарств и моющих средств, мир становится блеклым, белым и вежливым, как он сам, а под ребрами скапливается усталость. Ему невыносимо хочется домой, а еще больше — на площадку, до ярких пятен под веками.
Врач с почти не притворным участием хлопает его по плечу, сыпет терминами, говорит о какой-то непонятной инфекции, педантично и доходчиво объясняет, что всем будет лучше, если Акааши останется в этих стенах еще хотя бы на две недели, и в этом, конечно, нет ничего страшного. Акааши не спорит, но под этим взглядом почти съеживается, в груди у него полыхает, и он думает, что две недели — это почти что вечность. Что он будет делать эти две недели?
В тишине коридора где-то хлопает дверь, он вздрагивает и кивает. После вечного шума тишина кажется оглушительной.
Первые два дня Акааши спит и читает: у него болит горло и раскалывается голова, но вокруг действительно тихо, и он пользуется этой возможностью, чтобы отдохнуть. Бокуто обстреливает его телефон смс-ками, не рискуя звонить, и эта внезапная тактичность почти умиляет. В сообщениях все: новости, комментарии с тренировки, нытье и самовосхваление, фотографии — и между ними неизменные «Тебе лучше? Я могу заглянуть? Когда тебя выпишут?»
Акааши ограничивается лаконичными «Все в порядке» и «Визиты запрещены, Бокуто-сан» и на некоторое время поток стихает, чтобы снова начаться по новой.
Бокуто шумный — даже беззвучные тексты сообщений по-своему кричат, разгоняя унылую тишину, и Акааши вглядывается в них, читает, и это словно тонкая ниточка, ведущая к внешнему миру.
К концу недели все сливается в единое бледное полотно. Вежливые улыбки медсестер, белые стены, бактерицидная лампа под потолком. Бескрайнее небо и золото осени за окном, теплые порывы воздуха через приоткрытую форточку, безжалостно яркие сочные краски, отрезанные и далекие.
Телефон подозрительно смолкает, с утра короткое «Ты жив?» от Конохи, потом «Бокуто сегодня чуть не сломал корзину для мячей, спаси нас, пожалуйста!» — и тишина-тишина-тишина.
Акааши не хватает воздуха, не хватает движения, мышцы все равно что натянутая струна, готовая рвануть в любой момент, и он, как героиновый наркоман, не находит себе места. Отчаянно хочется ударить по мячу, отчаянно хочется туда, на волю, к волейболу, шуму и смеху, а связь истончается, словно пересыхает ручей.
К ночи он не выдерживает, крутит в руках телефон, закусывает губу и пишет сам:
«Как тренировка, Бокуто-сан?»
Ответ приходит почти незамедлительно, до неприличия короткий и лаконичный.
«всесупер»
Ни одного восклицательного знака, ни одной большой буквы, быстрый, слитный и… тихий. Настолько не похоже на Бокуто, что Акааши хмурится и изучает сообщение раз за разом, пытаясь обнаружить подвох. Что-то идет не так, и он не может на это повлиять.
Возможно, Бокуто снова впал в эмо-режим. Возможно, он чем-то расстроен. Возможно, что-то случилось. Но так долго? И почему тогда ни единого слова об этом?
Это похоже на математическую задачку. Акааши ложится на кровать, упирается взглядом в потолок и пытается сложить все, что было в последних сообщениях, найти что-то между строк, но весь Бокуто в том, что он… откровенен. Не в его правилах что-то скрывать, он совершенно этого не умеет. Акааши открывает список контактов, тяжко вздыхает, нажимая на вызов.
И крупно вздрагивает, чуть не роняя телефон, когда кто-то стучит.
В окно.
Он поднимается, глупо смаргивая, и у него, наверно, все еще температура, потому что ну не может же это быть на самом деле — второй этаж, закрытая территория больницы, кому в здравом уме…
Ах да.
Бокуто радостно улыбается из-за стекла и машет ему рукой, и черт знает, на какой силе воли он там держится — может, и правда прилетел, как большая серая сова.
Акааши подскакивает, открывает окно нараспашку, едва успевая перехватить Бокуто за рубашку и втянуть на подоконник, когда тот пытается подвинуться и почти теряет равновесие. Акааши загнанно дышит, будто пробежал стометровку, пальцы, все еще цепляющиеся за чужую одежду, подрагивают, но у него определенно не галлюцинации.
— Хей-хей-хей, Акааши! — громко приветствует его Бокуто, и он не выдерживает, шипит и закрывает ему рот ладонью, панически оглядываясь на дверь.
— Бокуто-сан, — собрав воедино все свое самообладание, тихо просит он и осторожно убирает руку. — Если вас здесь обнаружат, у меня будут большие проблемы. И у вас тоже. Что вы здесь делаете?
Бокуто переходит на громкий трагический шепот. Акааши уверен, что слышно его даже в соседнем корпусе.
— Решил тебя навестить! Тебе наверняка здесь скучно, ты же так долго тут сидишь взаперти, и вообще… — он разворачивается, с лукавой улыбкой приоткрывает перекинутую через плечо сумку. Акааши давится воздухом, когда видит оранжевую кромку волейбольного мяча. — Пойдем сыграем!
— Сейчас? — выходит неуверенно и жалко, Акааши нервно оборачивается на дверь, снова на Бокуто, и тот ухмыляется, водя бровями так, что они, кажется, вот-вот улетят.
— Ну да! Тут есть площадка в парке рядом, я все узнал! Спустимся по пожарной лестнице, потом также вернем тебя обратно, никто и не заметит. Пожалуйста, Акааши, пожалуйста-пожалуйста! — он вдруг сам обрывает себя на полуслове, окидывает Акааши торопливым рассеянным взглядом. — Я знаю, тебе еще нельзя напрягаться, но ведь чуть-чуть можно?
Это чистой воды безумие. Акааши прикрывает глаза ладонью и трет виски, пытаясь найти правильные слова для отказа, чтобы Бокуто не расстроился. Они на втором этаже больницы. На закрытой территории — и как он, между прочим, на нее попал? Акааши почти в карантине. Он в целом, чувствует себя уже неплохо, но врачи запретили перенапрягаться, и это звучит очень разумно. Если его уход обнаружат, если кто-то заметит открытое окно, скандала не избежать. Не говоря уже о том, что ему вообще нельзя контактировать с кем-то из-за опасности заразить.
Нет ни единого шанса, что Акааши на это согласится.
Акааши соглашается.
Он мысленно ругает себя все то время, что они, перешептываясь и перекидываясь знаками, выползают в окно, прикрывая его за собой, чтобы не было слишком уж заметно с улицы, спускаются по пожарной лестнице и — святый боже — лезут через забор. Вокруг тишина, охрана спокойна и безмятежна, потому что ну кому в самом деле понадобится незаконно сбегать из больницы.
Нет, ну правда.
Акааши вообще не знает, в чем тут дело, — в том, что у него в принципе плохо получается не поддаваться на глупые идеи Бокуто, или же в том, что ему самому до смерти осточертели белые стены.
— И я тебе не писал, потому что знал, что если начну, то точно проколюсь и расскажу, а мне хотелось сделать сюрприз, а так сюрприза не вышло бы! — громко объясняет Бокуто, стоит им выйти в парк. Уже поздно, вокруг никого, Акааши, держащийся на порядочном расстоянии, тяжело вздыхает.
— Вы заставили меня волноваться, Бокуто-сан.
— Правда? — он оборачивается с какой-то недоверчивой радостью, губы расползаются в широкой улыбке. — Ты скучал по мне? Скажи ведь, ты скучал, Акааши!
— Вы не оставляете мне ни единой возможности заскучать.
Бокуто сникает, но как-то не всерьез и ненадолго и почти тут же за рукав тянет его за собой к площадке. Сетки там нет, людей тоже, и Акааши оценивающе оглядывает пространство, задаваясь вопросом, как они собираются тут что-либо делать. Он останавливается у самого края, немного ежится — вечером в толстовке прохладно — пока Бокуто вытаскивает мяч и оборачивается к нему.
Акааши последний раз пытается воззвать к голосу разума.
— Тут нет сетки.
— Представь ее! Где твое воображение, Акааши.
Наверно, там же, где и сегодняшнее чувство самосохранения.
— И у нас нет спортивной формы, — пробует он еще раз. — Не говоря уже о том, что нужна разминка.
— Я после тренировки, — невозмутимо парирует Бокуто. — А тебе даже двигаться почти не нужно.
— Если вы потянете ногу и команда лишится аса перед национальными…
В руки ему прилетает мяч, Акааши ловит его на чистых рефлексах и несколько долгих секунд глупо моргает, пока кончики пальцев привычно покалывает от ощущения тяжести мяча в ладонях.
— Просто дай мне пас.
Бокуто больше не шумит, просто смотрит внимательно и неожиданно серьезно, и мягкая улыбка совершенно не похожа на все, что он обычно выдает. Акааши знает: вот сейчас он может настоять, уйти, еще на неделю вернуться в блеклый мир больницы, не имея возможности даже прикоснуться к волейбольному мячу. Разумеется, он этого не сделает. Бокуто, может, и волейбольный маньяк, притащивший поздно вечером мяч на другой конец города в закрытую больницу.
Но наверно, в помешательстве Акааши ему не уступает.
Он чуть подкидывает мяч и привычно, без усилий отдает его Бокуто. Мяч вбивается в другую сторону площадки, и Акааши целиком затапливает это ощущение восторга, принадлежности к чему-то потрясающему. Он точно знает, что не пойдет в профессиональный спорт, но еще лучше он понимает, что будет играть до тех пор, пока это вообще возможно.
Бокуто рядом вопит и победно вскрикивает руку.
— Аут, Бокуто-сан, — не удерживается Акааши и почти улыбается.
— Что? Да тут даже разметки нет! — тут же возмущается он.
— Вы же сами говорили про воображение.
— Нечестно, Акааши! Ты видел, какой крутой это был удар?! Ты разбиваешь мне сердце своими словами!
Акааши все-таки улыбается, когда они идут искать мяч, улетевший за пределы площадки, потом бессмысленно спорят, кто же нашел его первым, и впервые за прошедшую неделю Акааши чувствует, что ему действительно легко дышать. У них совершенно нет времени, уже скоро ему придется вернуться в больницу (тем же ненормальным образом), но теперь уже не кажется, что еще одна неделя будет такой невыносимой. Осень, до того отрезанная от него стеклами и замками, наконец настигает и его — вечерней прохладой, золотистыми в свете фонарей листьями под ногами, ощущением мяча под пальцами — и потрясающей сумасбродностью Бокуто, привыкшего сначала делать, а потом думать. Акааши прокручивает мяч в ладонях, смотрит на него, на языке тают последние отголоски осознанного — «Давайте возвращаться».
Вместо этого он говорит:
— Давайте еще раз, Бокуто-сан.
И это единственные правильные слова.