Work Text:
Первое, что Тсукишима видит — это жуткую, не поддающуюся никакой силе логики и гравитации, прическу. Куроо возвышается над толпой почти на целую голову, но остальное как-то теряется на фоне этого кошмара.
Кошмар, впрочем, тоже теряется на фоне того, что Тсукишима сам на это подписался. Он не до конца уверен, в какой момент: когда отправляется в Токио за подарком брату? Когда оказывается тем самым неудачником, которого какой-то карманник оставил без кошелька с деньгами и обратным билетом? Или когда вместо того, чтобы позвонить родителям или брату (первые отдыхали где-то в Аките на горячих источниках, а второй воспользовался шансом и сбежал на ночь к подружке), он пишет Ямагучи, что, возможно, слегка задержится в Токио — и «слегка» это «до конца его крайне бесперспективно-короткой жизни»?
Он ждал чего-то вроде «блин, Тсукки, тебе все равно нужно им позвонить», и тогда они бы наверняка поругались, и Тсукишима бы наверняка чувствовал себя неудачником еще большим, но потом бы все равно сдался и признал, что Ямагучи прав.
Вместо этого тот торопливо пишет:
«Не уходи никуда».
И это действительно звоночек, сигналящий, что надо делать ноги. Желательно из Токио, но Тсукишима не может, ему и уходить-то, в общем, некуда, он только приехал. Поэтому он ждет, ведь Ямагучи тоже умный, наверно, у него даже есть какой-то план, и вообще он его лучший друг и…
И Тсукишима убьет его, когда вернется, потому что нельзя же быть такой сволочью и отправить по его душу Куроо Тецуро — первого, после родителей и брата человека, которому Тсукишима не хочет признаваться в своем провале.
Он думает, что, может, еще успеет сбежать, смешаться с толпой, присесть и затаиться, в конце концов, или отвернуться с видом «вы обознались, не знаю никакого Тсукишимы Кея». Но Куроо замечает его сразу (иногда не весело быть таким дылдой), машет ему рукой, и Тсукишима, обреченно вздохнув, пишет Ямагучи трагичное «ты мне больше не друг», убирает телефон и встречает проблему лицом к лицу.
А хотелось бы прямо в лицо чем-нибудь потяжелее, право слово.
У проблемы неприлично широкая улыбка, от которой также неприлично бухает куда-то в желудок сердце, и отвратительные шуточки:
— Тсукки! Я так и знал, что ты захочешь меня увидеть! Признайся, вся история — выдумка, чтобы остаться здесь жить?
Куроо залихватски закидывает ему руку на плечо, Тсукишима дергается и поправляет очки — средним пальцем.
— Во-первых, это не выдумка. Во-вторых, я не собирался вам писать…
— И это меня до смерти обижает, — он притворно вздыхает, сразу же взяв какое-то направление и вытягивая Тсукишиму из толпы. — Веснушка тоже мне не писал. Он попросил чиби-чана написать Кенме и спасти тебя, а тому лень выходить из дома. Так что вот он я, твой герой сегодняшнего дня.
Потрясающе, теперь о его позоре знает, можно сказать, вся команда. Рыжий балабол никогда не удержит рот на замке.
— Просто купите мне обратный билет. Я переведу деньги, когда вернусь, — хмурится он. Настроения для того, чтобы придумать достойный ответ, у него нет, и все, чего ему хочется: вернуться домой, свернуться калачиком позора и приготовиться к тому, чтобы принять порцию насмешек от команды в понедельник.
— Ты же только что приехал, — Куроо удивленно приподнимает брови и почти тут же весело щурится. — Уедешь обратно вечером, как и планировал. А пока поможешь мне, раз уж ты тут. Помощь за помощь, справедливо, а?
Отказаться хочется ужасно. Согласиться почему-то тоже.
Это действительно честно. Хотя подарок Акитеру ему все равно уже не купить.
— Ладно. Но мне нужно будет вернуться до…
— Я знаю, что до утра тебя никто не хватится, — перебивает его Куроо и делает со своим лицом нечто ужасное.
Он подмигивает.
Ямагучи не доживет до следующих выходных.
Пока они едут, Куроо вкратце поведывает ему о своей проблеме, и Тсукишима едва удерживается от того, чтобы признаться, что он здесь за тем же самым. Как оказывается, у Куроо есть сестра, и каждый год выбор подарка для нее становится непроходимым квестом.
— И понимаешь, все эти девчачьи штучки просто сводят меня с ума, — вздыхает он, ероша волосы. В вагоне почти никого, они сидят, иногда соприкасаясь коленями, и Тсукишима ненадолго на это залипает. Разговоры с возвращением в реальность помогают слабо.
— Куроо-сан, почему вы решили, что я тот человек, который может с этим помочь? — вопрос выходит немного заторможенным, но Куроо не обращает внимания.
— Да нет, не в этом дело. Просто ходить по магазинам в одиночестве это тоска. Пару лет назад я смог вытащить Кенму, но это было новогоднее чудо, не иначе. В прошлом году я ходил с Бокуто, нас даже выгнали из пары магазинов косметики, но было весело, — Куроо хмыкает, и Тсукишима не хочет, нет, точно не хочет знать, что они там делали. — Но он теперь тренируется где-то в Осаке и даже когда вернется в Токио, первым делом не к своему бро в гости побежит. Так что теперь твоя очередь разделить со мной эту тяжкую долю.
— Какая досада, что я у вас не первый, — кисло отзывается Тсукишима и только потом понимает, как двусмысленно это прозвучало. Куроо изображает удивленное «о», но его замешательство длится всего секунды.
— Ну и что? — весело улыбается он, и Тсукишима не хочет, но видит его улыбку в отражении стекла напротив — немного насмешливую, но до тошноты искреннюю, и он уже чувствует, что следующие слова заставят его краснеть и молча задыхаться до конца пути. — У тебя всегда есть шанс остаться последним.
В Синдзюку царит Рождество. Тсукишима ежится, потому что даже в сером полуденном свете все сверкает и переливается, и ему страшно представить, что тут будет вечером, когда включатся гирлянды. Мимо то и дело снуют парочки, и Тсукишима зарывается поплотнее в шарф, затыкая желание язвительно поинтересоваться, что же Куроо не найдет себе девушку, чтобы ходить с ней по магазинам перед Рождеством.
Он не хочет знать ответ. Нет, точно не хочет.
Куроо выглядит настолько беззаботным, насколько это вообще возможно — его вся эта романтическая атмосфера праздника не смущает нисколько. Он рассказывает об университете, новой команде, ноет, что теперь снова кохай, и Тсукишима действительно слушает. Последний раз они виделись, когда Куроо решил заглянуть в очередной тренировочный лагерь в гости, но они тогда не перекинулись и словом.
— Ты, кстати, здорово стал играть, — он так резко меняет тему, что Тсукишима не успевает сориентироваться, только переводит удивленный взгляд. — Я видел вашу последнюю игру на отборочных. В записи, правда…
— Вы смотрите? — Тсукишима переспрашивает и только потом понимает, как глупо это звучит. А потому быстро исправляется: — Много же у вас, как для студента, свободного времени.
— Тсукки! Я за вас болею, между прочим!
— А лучше бы учились.
Мысль о том, что Куроо смотрит их матчи, что наблюдает за его игрой, жжет и колет. Хочется завалиться куда-нибудь в снег, закопаться до самой земли и не показываться до весны.
Куроо не обращает внимания. Куроо хватает его за руку и тянет за собой в один из магазинов, не прекращая говорить.
И вот теперь это становится невыносимым.
Они обходят целую прорву магазинов. Косметика, украшения, одежда — чертова куча всякой девчачьей ерунды, от которой и правда голова идет кругом. Куроо отвергает все, и Тсукишима всерьез начинает подозревать, что он ничего и не ищет. Через два часа они все еще с пустыми руками.
— Зайдем куда-нибудь перекусим, — вместо того, чтобы атаковать следующий магазин, командует Куроо, и Тсукишима действительно голоден. Однако… Куроо ловит его взгляд и понимает сразу. — Забей, семпай угощает. Если не будешь хорошо питаться, так и останешься таким тощим.
— И вовсе я не тощий, — он поправляет очки, стараясь не слишком выпячивать уязвленное самолюбие.
Куроо затаскивает его в какое-то кафе, где якобы готовят лучшее в городе карри, и Тсукишима максимально скептичен просто из принципа. Ему все еще не комфортно, общение один на один… не то чтобы смущает, но немного нервирует.
Заказ Куроо оформляет сам, раз уж он платит, и Тсукишима жалеет об этом, стоит увидеть огромную тарелку с рисом, мясом и пряностями.
— Вы хотите меня убить? — язвительно интересуется он. Куроо отмахивается от него палочками.
— Не выдумывай. В тебе 190 сантиметров роста, уверен, эта еда найдет, где поместиться.
— 191, — Тсукишима не хочет его поправлять, но все равно поправляет.
— Да ты шутишь! — Куроо так и застывает с палочками в руках, будто пережевывает информацию, а потом сердито качает головой. — Почему-то на последней игре об этом не говорили. Ешь давай!
Тсукишима расправляется со своей порцией куда быстрее, чем ожидается, не в последнюю очередь из-за того, что карри действительно вкусный — но признавать это он, конечно, не станет.
Они выбираются на улицу получасом позже, магазины вызывают приступы мигрени, и Тсукишима соглашается почти без возражений, когда Куроо предлагает прогуляться. После еды тело кажется тяжелым и неповоротливым, а язвить становится ленивее.
— Кстати! — вдруг поворачивается к нему Куроо. — А зачем ты приехал в Токио?
Тсукишима ежится, вздыхает.
— И вы только сейчас об этом спрашиваете? А еще зовете себя семпаем, — он обрывает себя, отводит взгляд и нехотя признается: — Хотел купить брату подарок. Только теперь в этом никакого смысла, денег-то у меня нет.
Говорить об этом неловко, ему все еще стыдно, что его так обокрали, все еще неуютно от того, что приходится брать деньги в долг — и не у кого-то еще, а у Куроо Тецуро. Взгляд у того сейчас тяжелый и внимательный.
— Идем, — кивает он. — Думал о чем-то конкретном?
— Да, но…
— Адрес есть?
С таким Куроо не хочется спорить. Тсукишима чувствует себя непростительно маленьким и слабым, но какой-то его части ощутимо приятно иметь кого-то рядом, на кого можно положиться. Это странное, новое чувство — не так, как с Ямагучи, которого он тоже и разглядел-то толком только в последние годы. Просто кажется, что в этом всем нет ничего такого, ничего, за что ему нужно было бы стыдиться, и невозможно понять, как именно Куроо это делает.
Тсукишима диктует адрес, и это оказывается совсем близко. Куроо ориентируется в этом районе куда лучше, чем может показаться, и Тсукишима не хочет, все еще не хочет узнавать, с кем он его изучал.
— И что это за магазин? — спрашивает Куроо по пути.
— Там делают гравировки на брелках. Акитеру недавно купил машину, вот я и…
— Ого, звучит неплохо!
Заведение крошечное, на витрине выложены несколько десятков образцов. Тсукишима без сомнения указывает на тот, что с волейбольным мячом, и чувствует улыбку Куроо даже спиной. Спасибо, ему хватает тактичности не говорить ничего в присутствии кого-то другого. Они остаются тут еще на 15 минут, пока идет работа, Куроо разглядывает витрины с любопытством.
— Откуда ты знал, что здесь есть такое?
— Саэко-сан рассказала, — он запинается, а потом поясняет. — Сестра Танаки-сана, помните, того, с жуткой аурой бандита?
Куроо смеется и вдруг оказывается, что с ним приятно просто разговаривать, ничего важного, в сущности, не обсуждая.
— Ага, точно. Из него, наверно, вышел пугающий ас. Хотел бы я сыграть с вами еще разок, — в его голосе звучит ностальгия, Тсукишима удивленно разворачивается, почти готовый спросить, неужели он готов променять университетскую сборную на матч со школьниками, которых уже перерос. Но дверь в подсобку в этот момент хлопает, и продавец выносит готовый брелок. Пока Куроо расплачивается, Тсукишима рассматривает иероглиф «Гордость» и думает, что он сам тоже сыграл бы с Куроо еще разок.
Больше они никуда не заходят, будто по какому-то негласному соглашению. Тсукишима бы спросил, но ему на самом деле не хочется, он сыт по горло девчачьими магазинами и обычная прогулка нравится ему куда как больше. С другой стороны, он не может сейчас уехать, пока Куроо не определится со своим подарком, и Тсукишима наотрез отказывается принимать тот факт, что сам же оттягивает этот момент.
Время, однако, неумолимо движется к вечеру, и этот вопрос придется поднять так или иначе.
Но когда Куроо начинает говорить, он не предлагает зайти в еще один магазин. Он говорит:
— Давай сделаем снежных ангелов.
И это самая тупая вещь, которую Тсукишима от него слышал и которая произносилась в его исполнении с таким серьезным лицом. Он прыскает, разражается смехом и отмахивается, стоит Куроо обиженно поднять голос.
— Простите, но вам что, десять?
— Эй, это вообще-то рома… — он осекается и спешит перебить сам себя: — И с каких пор ты делаешь вид, что такой взрослый? Открою тебе тайну, мой юный падаван, есть несколько вещей, из которых люди не вырастают, и снежные ангелы — одна из них.
Лицо у него раскрасневшееся, смущенное, и Тсукишиме очень хочется поспорить. Но ответить ему Куроо не дает.
Потому что Куроо валит его в снег.
Тсукишима пережидает первую вспышку возмущения и ярости стоически, и сразу за ней появляется жажда отомстить. Месть включает в себя Куроо Тецуро в сугробе и пару килограммов снега у него за шиворотом. И нет, это не по-детски. Тсукишима никогда не ведет себя по-детски, это война, вот и все.
Они барахтаются в снегу, не обращая внимания на прохожих, и выматываются крайне быстро — снег липкий и мокрый, двигаться неудобно, а колени мерзнут даже через слои одежды. Куроо смеется, оглядывается, будто говоря: вот видишь, никто не умер. Тсукишима мстительно добавляет:
— В таком снегу вы снежных ангелов больше не сделаете.
Его взгляд цепляется за что-то блестящее, он игнорирует ответ Куроо и подцепляет это что-то двумя пальцами. На цепочке болтается подвеска с обрамленным черным камнем — Куроо крутился вокруг нее еще в первом магазине, но — как Тсукишима думал — так и не купил.
Теперь оказывается — ошибался.
Он молча переводит взгляд, Куроо трет затылок и выглядит потерянным. Они оба встают, не сговариваясь, и Тсукишима не знает, не понимает, как реагировать, чувствовать обиду, разочарование, злость?
Он не понимает, а потому не реагирует никак.
— Вы хотели посмеяться? — его хватает только на простой вопрос. Язык у него немеет и будто прирастает к небу.
— Что? Нет! Я просто подумал… блин, если бы я сказал, что сразу его купил, ты бы настоял на том, чтобы сразу уехать, ведь так? А я не хотел, чтобы ты уезжал. Так быстро.
Тсукишима перебирает цепочку в руках. Непонимание превращается в смятение. Он чувствует, что прямо сейчас они переступают какую-то неведомую линию, и это пугает, вызывает желание сбежать — и все еще немного прибить Ямагучи, потому что все это из-за него.
Он может свернуть разговор прямо сейчас, попросить действительно отвезти его на вокзал, но вместо этого он глухо спрашивает:
— Почему?
Куроо выглядит немного расслабившимся и еще более паникующим, и это странно, как ему удается это сочетать. Он берет перерыв на короткий выдох, прежде чем ответить.
— Чтобы… знаешь, провести с тобой время? Мы не виделись почти год, Тсукки! Ты, конечно, все еще тот Мистер Угрюм, но я… вроде как скучал по тебе. И жалел, что пока я был в школе, нам представлялось мало шансов пообщаться. Хотя теперь, когда я об этом думаю, мне начинает казаться, что я сам феерично упустил все свои шансы, и когда мне позвонил Кенма, я просто сорвался с места, и это, наверно, было верхом идиотизма, но… — плечи у него безвольно опускаются, а Тсукишима смотрит на него, и в нем осторожно, но крепко зреет признание самому себе, что учащенное сердцебиение и вспотевшие ладони могут быть признаком не только какой-нибудь вегето-сосудистой дистонии.
Он делает шаг вперед, ближе, чем позволяли ему раньше приличия, и Куроо недоуменно поднимает на него взгляд. Тсукишима протягивает ему цепочку и ненадолго накрывает ладонь Куроо своей.
— Думаю, ей понравится, — говорит он, потому что не уверен, что еще сказать. Куроо усмехается как-то невесело.
— Да… мне нужно отвезти тебя на вокзал, да?
Тсукишима колеблется еще немного, а потом сжимает его ладонь. Куроо смотрит на него и, наверно, что-то замечает, потому что озабоченность на его лице сменяется широкой улыбкой.
— Я тут подумал… — Тсукишима встречает его взгляд уверенно, и сердце у него в груди бьется сильно, но спокойно. — Меня не хватятся до утра.
Куроо переплетает их пальцы.