Work Text:
Хосок поправляет на плече кожаный мешок, заполненный свежевыловленными карасями, удобнее перехватывает в руке удочку и ловко перепрыгивает упавший обледеневший ствол ели, направляясь вдоль речного берега дальше, туда, где эта самая река своим широким руслом переходит в более узкое и порожистое. Альфа поднимает голову, глянув на яркое солнце в светло-голубом зимнем небе, и прикидывает сколько у него ещё времени до обеда, к которому он обещал принести рыбу для наваристой ухи. И тут же жмурится от ярких солнечных лучей, что слепят до слёз, вспоминая тихо и сипло сказанное волчьим шаманом:
«Ты как белый день, медвежий воин»
До полудня осталось совсем немного, но он точно успевает вернуться в селение, а потому ускоряет шаг и не сворачивает на основную тропу, что уводит в лес, продолжает идти рядом с замёрзшей рекой, пытаясь разглядеть впереди ближайшие пороги, где течение быстрее, вода мельче и нет льда.
И вскоре видит, а потому спешит туда, уже предвкушая, как окунётся в холодную воду.
Хосок в селении белых волков уже в четвёртый раз, а потому не то чтобы чувствует себя на их территории как дома, но точно знает, что в такие морозы никто из клыкастых не купается на реке, что течёт через их земли с самого севера, неся бурные потоки холодной воды. Альфа разглядывает берег, выискивая удобное место, и укладывает на большой валун мешок с рыбой и удочку. Осматривается по сторонам, убеждаясь, что один здесь, и смело скидывает с себя всю одежду, уложив её на тот же камень. Осторожно переступив босиком со снега на тонкий прибрежный лёд, Хосок видит, как тот под его ногами идёт кривыми трещинами, делает несколько осторожных шагов, чтобы не провалиться сразу, а после спрыгивает в полынью, где вода доходит до колен. Та моментально хватает тёплую кожу ног Хосока в тиски, обжигая холодом каждую клеточку и выбивая дыхание, но очень быстро отступает перед упрямством медвежьего тела.
Хосок делает несколько спешных шагов, потому что дно резко начинает уходить вниз, и, набрав на ходу полную грудь воздуха, ныряет с головой, проплывая под водой дальше от берега. Выныривает с громогласным, что разносится эхом над рекой:
— У-ух! — чувствуя, как вода бодрит, а мышцы наливаются силой. И вскидывает головой, стряхивая со светлых волос капли, что разлетаются по сторонам.
Делает небольшой заплыв ближе к середине реки и возвращается обратно, довольный собой. Подплывает к берегу, нащупав каменистое дно под ногами, и дальше уже идёт, постепенно выбираясь из воды, чувствуя, как обнажённое мокрое тело моментально кусает мороз, сковывая движения. А когда вода уже почти ничего не скрывает, замечает на берегу человека, который заставляет Хосока остановиться и напрячься в попытке его разглядеть. Незнакомец одет в тёплую одежду из шкур, лишь голова не покрыта, и альфа засматривается на яркие рыжие волосы с красным отливом.
Парень мажет по Хосоку взглядом сверху вниз, отводит глаза, накидывает на голову капюшон, и, развернувшись, уходит прочь — Хосок слышит, как под его ногами трещат упавшие промерзшие ветки и скрипит снег.
И только когда фигура парня исчезает среди голых деревьев, а из звуков остаётся только журчание быстрой реки, Хосок хмурится и быстро выбирается на заснеженный берег, чертыхаясь, понимая, что проворонил тот момент, когда начал по-настоящему замерзать. По очереди прыгая на каждой ноге по снегу, он одевается, чуть морщась, когда кожи касается остывшая одежда, но застёгивает каждую деревянную пуговицу, медленно согреваясь. Обувается, и всё это время с подозрениме поглядывает в ту сторону, куда ушёл незнакомец, неосознанно надеясь разглядеть в чёрно-белом зимнем лесу яркие рыжие волосы.
Что само по себе странно.
Северные земли всегда принадлежали волкам и медведям — последние жили ещё севернее, — и те никогда не враждовали, стараясь искать компромиссы в проблемных ситуациях, а вот лисы очень редко захаживали на их территорию. Хосок не понаслышке знает, что южные волки давно в конфликтных отношениях с рыжими. Ещё два года назад он был у бурых медведей, когда волки просили у них помощи в защите южных границ, которые лисы пытались передвинуть в свою пользу, но как только столкнулись с согласованным отпором волков и медведей — значительно поубавили свой пыл и вернулись в свои леса, больше не пытаясь захватить чужие земли. С тех пор у Хосока грубые рваные шрамы от когтей и клыков на спине и очень неоднозначное отношение к рыжим, которых, слава высшим силам, на севере нет.
И вот в волчьем лесу впервые за столько времени Хосок встречает рыжего. Одного. Ещё и… — Хосок полной грудью вдыхает морозный воздух, жадно хватая жалкие остатки животного запаха — омегу.
Стоило бы поспешить обратно к селению и предупредить волков об этом. К тому же белые волки со дня на день ждали важных гостей с юга, и никому не нужны были проблемы. А лисы — это всегда проблемы. Хосок, правда однажды слышал, что в дальней пограничной стае на юге волки берут себе их в пару, но эта история больше смахивает на сказку, потому что какой клыкастый в здравом уме свяжется с рыжим недругом.
Альфа торопливо уходит от реки, постоянно высматривая следы на тропе, но те, на удивление, не сходят в сторону. Прислушивается к каждому шороху леса и невольно принюхивается, время от времени ловя себя на том, что всю дорогу чувствует, скорее всего, фантомный запах лисьего омеги, но логично уверяет себя, что это невозможно. Не вблизи волчьего селения, когда над верхушками высоких пушистых елей виден дым костров, которые волки денно и нощно поддерживают в своих ярангах, не там, где каждая сосна насквозь пропахла волчьим духом, и не там, где ельник испещрён следами от волчьих лап. К тому же, лисы по одиночке на чужой территории вряд ли ходят, но запах других рыжих Хосок точно не вычленяет среди морозной хвои.
А когда он возвращается в селение, то заметно напрягается, видя опустевшую окраину и не слыша, чтобы щенки шумели, играя, но вскоре понимает, что добрая часть взрослых волков и щенков собрались в центре селение, возле яранги вожака.
Хосок сам спешит туда, и когда подходит ближе, один из них тихо рассказывает ему, что с юга пришёл тот самый молодой шаман, которого так хотел перед смертью увидеть их старый. Гость — сын белого волка, который был рождён и вырос здесь, в этом селении:
— Вон в той яранге, — показывают ему рукой в сторону, — рядом с которой висит разделанная шкура косули. А в месяц белой земляники за ним пришёл чёрный волк и увёл с собой на юг.
Южный шаман молод, как куст шиповника, что растёт у реки, и такой же белёсый, как его папа — белый волк Хванун, и, что самое интересное, по закромам шепчутся, что старый говорящий с предками собрался присоединиться к духам, а потому позвал его к себе через все лесные кордоны.
— Феликс. Так его называют свои. Он волосами пошёл в нашу стаю, а вот кожу его поцеловало южное солнце, да столько раз, что и не сосчитаешь.
Хосок невольно улыбается, пытаясь представить, кого же так хотел увидеть волчий говорящий с предками, но опять ловит себя на том, что чувствует лисий запах.
«Не может быть», — говорит ему медвежье чутьё, и замолкает в тот момент, когда, встав на носочки, Хосоку на ухо шепчут:
— Его сопровождают с десяток чёрных волков, и, представляешь, ещё и лис. Говорят, что он ему вроде как брат. Разве может быть такое?
Хосок понимает головой, что нет. А сердце стучит чаще при воспоминании ярких волос среди белого леса.
— Я к шаману, — извещает он. Бросает последний взгляд на обитель вождя, вдыхает неосознанно отголоски лисьего запаха, что порождает странные чувства в груди и уходит прочь.
Альфа знает, что старый шаман доживает свои последние дни — тот даже из собственной яранги не выходит, но когда мудрый волк в самую длинную ночь пришёл к нему во сне и позвал к себе, Хосок просился у своего вождя и, конечно, был отпущен. Почтить говорящего с предками, который слыл сильнейшим на всю северную округу, множество раз спасал жизни, ничего не прося взамен и просто помогая — было честью. И раз он выбрал медвежьего воина перед смертью, альфа без раздумий готов был провести рядом с мудрецом отведённое духами время.
«… а белому дню положено солнце. Яркое и горячее, чтобы освещало жизненный путь»
Шаман точно знал, о чём говорил, но больше и слова никому не сказал с того момента, лишь смотрел слезящимися глазами, которые заволокла пелена, а вот Хосок, в свою очередь, так и не понял, что он имел в виду, но не стал выспрашивать и мучать сморенного старого волка.
— Я наловил карасей, — извещает он, когда аккуратно отодвигает полог яранги и быстро входит внутрь, чтобы холод не успел проникнуть в тёплое жилище, которое греет тлеющий костёр в самой середине. Шаман привычно ничего не отвечает, но его сухие бледный губы дёргаются в подобие улыбки. — Сейчас наварю рыбной похлёбки и помогу вам поесть.
Из-под тёплого одеяла показывается тонкая рука, и, отложив мешок с рыбой, Хосок подходит к шкурам и опускается перед стариком на колени, обхватывая его холодные узловатые пальцы, грея своими большими и тёплыми ладонями.
— Пить?
Хосок — воин, и привык к оружию в руках, но, на удивление, находит взаимопонимание с шаманом почти сразу. Порой ему кажется — особенно поздними вечерами, когда шум селения замолкает, — что он видит странные тени на стенах яранги шамана, но старый волк абсолютно не заботится об этом, и Хосок приходит к выводу, что ему тоже не нужно. Но всё равно время от времени с подозрением поглядывает на витиеватые рисунки, которыми в отблесках костра ложатся на стены сушёные травы, висящие под потолком.
Альфа дотягивается до деревянной плошки, что лежит у изголовья шамана, и наливает в неё воду. Бережно приподнимает голову старика и подносит плошку к его губам, помогая сделать несколько глотков, а когда тот перестаёт пить, укладывает обратно, укрывая.
— Гость, которого вы ждали, в селении, — негромко рассказывает Хосок, и на мгновение кажется, что взгляд шамана становится ясным. Но лишь на мгновение. И на это же мгновение ему чудится, что лениво горящий костёр за спиной вспыхивает, и становятся выше уже привычные тени. — Сейчас он у вожака, и как только вы дадите добро, я… — Хосок замолкает, чувствуя, как его руку сжимают крепче. — Мне позвать… — хочет уточнить альфа, но слышит за спиной мягкое, но уверенное:
— Говорящий с предками уже сам сделал это.
Альфа резко оборачивается и встречается взглядом с молодым белым волком, чьё лицо покрыто мелкими красивыми веснушками — таких на севере не встретишь, здесь точно постаралось южное солнце и южная кровь. Хосок глубже вдыхает незнакомый запах, вернее, два: один он точно чует впервые, а второй… Альфа хмурится и замечает, как из-за спины волка выходит тот самый рыжий лис, скидывая с ярких волос капюшон и встряхивая головой.
У Хосока вмиг вопросов больше, чем ответов. И прибавляется ещё большая ложка, когда молодой шаман говорит:
— Ты тоже правильно сделал, что пришёл на его зов, Белый день. — Лис смотрит на него озадаченно, повернув голову, но белый волк лишь улыбается ему: — Брат, оставь меня, пожалуйста, наедине со старцем. И его с собой забери, — указывает кивком головы на Хосока. — Нам с говорящим с предками нужно потолковать.
Альфа порывается сказать:
— К сожалению, он больше не… — но получает в ответ:
— Не обязательно говорить вслух, чтобы быть услышанным.
Хосок кивает, вроде как понимая, что да — возможно, он не очень-то разбирается в шаманских делах, ему проще управляться с клинком или копьём, — и хочет встать на ноги, но старый шаман удерживает его за руку и лишь одним усохшим пальцем, едва касаясь кожи рисует на большой ладони Хосока круг и в стороны от него полоски.
Альфа хмуро смотрит на это, но не задумывается в должной мере и всё же поднимается, под зорким взглядом молодого волка выпуская из яранги лиса и выходя за ним следом, слыша за спиной точно не им адресованное:
— Я чую, что вы тревожитесь, но не стоит.
Они топчутся у входа с долгую минуту, и Хосок всё это время разглядывает лиса. Тот ниже его на целую голову да и вообще рядом с медведем выглядит миниатюрным, и альфа незаметно дышит его запахом, что однозначно отличается от тех запахов, которые он чувствовал в бою с рыжими. А когда лис поднимает на него свои чёрные как угли в костре глаза, альфа отворачивается, прогоняя странное марево, и отправляется колоть дрова, зная, что сразу увидит, если гость покинет ярангу шамана.
Лис садится на поваленный ствол засохшей яблони в нескольких шагах от Хосока и молчит, кутаясь в меховую куртку — точно не привык к таким морозам, — время от времени бросая на Хосока нечитаемые взгляды. Альфа сам чувствует, что между ними всё не так должно быть, но молодой шаман не выходит из яранги, и время тянется как густой гречишный мёд, который так любят медвежата.
Хосок в который раз замахивается по очередному полену, но так и не опускает на него топор, бросает его наземь и поднимает взгляд на лиса.
— Ты…
— Я не подглядывал за тобой на реке, — почти сразу перебивает его рыжий и отводит взгляд. Хосок хочет сказать, что его это совсем не интересует, он хочет знать другое, но лис продолжает, пряча замёрзшие пальцы в меховых рукавах: — У нас вода закончилась ещё на восточных холмах, но мы были уверены, что дойдём до селения к полудню, вот и не беспокоились об этом. А брат пить захотел, да так настойчиво отправлял меня к реке, что…
— Правда брат? — негромко спрашивает Хосок, и видит, как под его пристальным взглядом лис грустно улыбается:
— Младший. И я знаю о чём ты думаешь, — пытаясь дыханием отогреть пальцы. — Но так уж сложилось. Уверен, история моих родителей разнеслась прочь далеко от волчьих селений.
Хосок всё ещё считает эту историю странной. Вздыхает, подходит ближе и садится на ствол рядом. Вытаскивает из внутреннего кармана рукавицы, хватает лиса за запястья — тот дёргается, пытаясь вырваться, — и надевает ему рукавицы, усмехнувшись тому, как тонут в тех маленькие руки. Затягивает горловину куртки сильнее, снимает с себя шапку и покрывает рыжие волосы, в которых играет северное яркое, но холодное солнце.
Лис смотрит на него удивлённо с толикой недоверия, глубоко вдыхает, затаив дыхание, и немного расслабляется, видимо, не ощущая в запахе Хосока плохих эмоций. Альфа, конечно, мог бы, но чутьё воина его редко обманывало, а в данный момент оно не ждёт подвоха от мелкого лиса — Хосок уверен, сними с того всю тёплую одежду, именно так и будет. И ещё глаза омеги отчётливо говорят о том, что он чем-то обескуражен.
— Надолго вы к северным?
— Кто знает, — лис задумывается. — Дедушка Бэкхён всегда говорил, что у моего брата великое предназначение, и я даже не сомневаюсь, что это так. Предполагаю, что старый шаман тоже не сомневается, а потому хочет удостовериться, что может без волнения покинуть этот мир, зная, что за ним есть кому приглядеть.
— Белые волки всё так же остаются самыми сильными шаманами, — улыбается Хосок. — Духи, видать, пометили весь их род.
— У медведей ведь нет таких? — уточняет лис.
— Нет. Есть свои. Но… не такие.
— Феликс будет мудрым шаманом. Пусть он очень молод, но готов принять на себя ответственность и его плечи выдержат ношу, которую уготовили ему духи.
— А ты, значит, всегда рядом, — заключает Хосок, пристально смотря на омегу.
— Конечно. Он мой младший брат, и моё предназначение — охранять его как зеницу ока, пока не… — лис неожиданно теряется в словах и смотрит Хосоку в глаза, хочет продолжить, но почему-то не делает этого.
— Пока не…? — уточняет альфа, понимая, что очень хочет знать, о чём лис не договорил.
— Пока не, — он вздыхает и опускает взгляд на огромные для его рук рукавицы, которые почти сразу согрели пальцы. — Пока не встречу кое-кого, но это так… ерунда. Главное для меня, чтобы Феликс был в безопасности. Сейчас, когда старый шаман протягивает руки духам, а молодой ещё не принял от него благословение, слишком много желающих лишить волчий народ шаманского любомудрия, ещё и в такое нелёгкое для волков время.
— Так ты… вроде как… воин? — предполагает Хосок, по новой оглядывая лиса с ног до головы. Тот пусть и худой, как берёза, но альфа прекрасно знает — на собственной шкуре ощутил — какими остервенелыми в бою бывают рыжие. Правда, альфы. Лисьих омег-воинов он точно не встречал.
— Пришлось стать им, когда понял, что прошлое моего папы не отступится даже спустя пару десятков вёсен. Я был рождён среди волков, воспитывался ими же, не считая папы-лиса, мой отец волк и станет вожаком большой волчьей стаи, когда дедушка Чанёль отойдёт к духам. Моя стая для меня дороже всего на свете, но я лис, и многим волкам это не по душе. Я понимаю это, принимаю и вижу, что моя стая принимает меня, но всё же, чем взрослее я становился, тем чаще спотыкался о чужое мнение, что лисы — зло, а потому отец дал своё разрешение на обучение меня. Я должен был уметь защищать себя, если рядом не было никого из родных. И вот теперь вдобавок я защищаю брата.
— А твой альфа? — не подумав, выпаливает Хосок и почти сразу желает себе прикусить язык, особенно, когда лис отводит взгляд.
— Нет у меня альфы. А тем, что сватались, отец сразу давал отказ. Феликс говорит, что отцовское чутьё редко подводит и… — лис кусает нижнюю губу и его голос становится тише, — всего-навсего не настал ещё тот день.
Альфа смотрит на него, разглядывает аккуратные черты лица, яркий румянец на щеках, дышит уже привычным запахом и думает, что будь этот лис его ребёнком, тоже не отдал бы его в пару абы кому. Также следил бы за ним внимательно, чтобы никто не обидел и не причинил вреда. Омега перед ним красив, и наверняка альф к нему сваталось вдоволь, хоть метлой выметай, но, может, прав его брат, говоря, что не настал ещё…
— Эй, Белый день! — Хосок оборачивается и смотрит на молодого шамана, который вышел из яранги. — Говорящий с предками ждёт твою рыбную похлёбку. Говорит, умелый ты на руку — и шкуры выделываешь, и клинки затачиваешь, и стряпня твоя не такая плохая, как у других воинов.
Лис рядом протяжно вздыхает, а потому Хосок спрашивает:
— Прям уж так и говорит?
— Лукавит?
— Может, и не лукавит, — уходит от ответа альфа.
— Это хорошо, — шаман улыбается и смотрит на брата. — Идём, Минхёк. Сегодня новолуние, и до полуночи нужно успеть многое подготовить.
Лис кивает и тоже поднимается с яблоневого ствола, кидает на Хосока взгляд, улыбнувшись ему одними глазами, и спешит к брату, уходя с ним прочь.
— Минхёк, — вслух произносит альфа, прикрывает глаза и видит под опущенными веками золото волос на фоне хрустального снега. А после спохватывается, собирает с земли наколотые поленья и сам торопится в ярангу старого шамана.
До захода солнца он ещё раза три видит в селении чёрных волков, но ни лиса, ни его брата Хосок больше не встречает, как бы ни старался рассмотреть яркие рыжие волосы среди привычных белых.
❆❆❆
А поздно вечером, когда Хосок уже накрывается шкурами, собираясь спать, он напрягается, расслышав тревожный стон говорящего с предками. Альфа срывается со своего спального места и подбегает к старцу, вглядываясь в его лицо. Осторожно берёт за руку, чувствуя, что та холодна как никогда, и подтягивает ещё шкуры — в яранге тепло, даже жарко, но старое тело мёрзнет, а потому Хосок шепчет:
— Я подкину дров в костёр.
В ответ его пальцы привычно сжимают, переворачивают ладонью кверху и опять рисуют на ней круг. Хосок внимательно смотрит на то, как дрожащий палец старца выводит линии и прищуривается.
— Солнце? — переспрашивает и только после вспоминает, что шаман больше не разговаривает, но губы того на удивление дёргаются в подобие улыбки. Палец прекращает выводить рисунок и указывает куда-то. Хосок следует за ним взглядом, повернувшись к входному пологу, а через мгновение тот поднимается и на пороге яранги появляется лис.
— Не потревожу? — несмело обращается он, топчется на пороге, и Хосок только замечает в его руках свою шапку и рукавицы.
— Носил бы дальше, мёрзнешь ведь в наших краях. — Лис смущённо усмехается, даже не противится сказанному, но оглядывает жилище. — Серьёзно, забирай обратно. Отдашь после. А хочешь отблагодарить — прибавь огонька. Будешь чай?
— Я только вернуть хотел… — говорит лис, но старец вновь стонет, и омега вздыхает. Прижимает к себе вещи и идёт за дровами, хватает несколько и опускается рядом с костром, слева уложив шапку с рукавицами, а справа нарубленные днём поленья. — Как он? — негромко спрашивает, смотря на огонь и расстёгивая свою куртку.
— Уже даже не поднимается. — Хосок всё своё внимание отдаёт старцу, слыша, как за спиной лис хозяйничает, раздевшись и поставив нагреваться воду в небольшом казанке.
— Брат сегодня обмолвился, что шаман уже готов уходить, но что-то его держит здесь. Не отпускает.
— Они правда сегодня разговаривали?
— Всё возможно. Феликс он… Он многое видит по глазам, а порой кажется, что может заглядывать в самую душу… А может, и не кажется, — тише добавляет омега, продолжая задумчиво смотреть на языки пламени. — Временами он говорит такие вещи, что и не разобрать, а иной раз задумаешься. Когда-то давно по неведенью я думал, что ему по нраву излагать свои мысли загадками, а уже потом, будучи постоянно рядом, понял, что он именно так видит наш мир. Действительно, видит.
Хосок слушает мягкий голос и смотрит на старого шамана, который, кажется, тоже внимает тихому тембру омеги. Тот смотрит куда-то перед собой, а на его губах тускло просматривается подобие улыбки. Он сипло дышит, но держится за руку Хосока, словно за жизнь, и прикрывает глаза, похоже, начиная засыпать.
— Лисьих когтей дело? — неожиданно спрашивает лис, и альфа напрягается, когда его обнажённой спины касаются тёплые пальцы, осторожно очерчивая шрамы. Сглатывает, чувствуя, как по коже бегут мурашки и поворачивает голову, осознавая, что так глубоко окунулся в чужой голос, что пропустил тот момент, когда омега подошёл ближе. Лис за спиной, и Хосок вдыхает его отчётливый запах с примесями трав и ещё чего-то, что пробуждает любопытство с новой силой. Альфе ответить бы на заданный вопрос, но он буквально осязает вину лиса за то, к чему тот не имеет отношения, и поэтому молчит. Прекрасно помнит день, когда рыжие словно с цепи сорвались, остервенело нападая, но отчаянно не хочет чтобы Минхёк… Альфа по новой пробует имя губами:
«Минхёк»
… чувствовал вину рядом с Хосоком. Вообще думал о таком. Он и без того живёт всю свою осознанную жизнь, доказывая верность.
А потому Хосок свободной рукой проводит рядом с собой, говоря:
— Иди сюда. — И лис послушно садится. — При встрече твой брат назвал меня Белым днём, — меняет тему альфа. — Почему?
— Без понятия, — качает головой лис. — Но он и меня иногда зовёт Солнцем. У нас в селении двое рыжеволосых: я да мой папа, — продолжает рассказывать он, не замечая, как взгляд Хосока меняется, а дыхание замирает, — вот только я один удостоился такого прозвища. А ты и правда похож на белый день, — улыбается омега, протянув руку к светлым волосам Хосока, только почти сразу отдёргивает её, крепко сжав в кулак и смущённо опустив глаза.
Хосок, правда, где-то на грани понимания, и знает, что должен задуматься на этот счёт, но неожиданно чувствует, как вроде уснувший шаман внезапно крепче сжимает его пальцы. Альфа смотрит на него. Долго смотрит, наблюдая за чуть подрагивающими закрытыми веками и тенями, что откидывает на морщинистое лицо разгоревшийся с новой силой костёр, и поднимает глаза на стену, где так же прыгают хаотичные тени, время от времени смахивающие на волчьи морды. Делает несколько вдохов, рассматривая причудливые рисунки, к окружению которых уже привык, и вновь опускает взгляд на старца.
— Он тоже меня так называл… — Хосок делает паузу, — когда слова были ему подвластны. — И не то на медвежье тело так влияет жар яранги, не то запах омеги, который вроде отдаёт волчьим, но — о, духи! — он лис, не то мысли, которые скачут с ветки на ветку, не в силах остановиться, но альфа чувствует, как под рёбрами сжимается, а сердце начинает биться чаще.
Хосок поворачивается к лису и видит, как тот, так же, как и он мгновение назад, разглядывает тени, чуть склонив голову набок. Хосок молчит и ждёт.
Ждёт.
Ждёт.
Ждёт…
Пока омега медленно не поворачивается к нему.
— Может…
Альфа видит в его растерянном взгляде множество предположений, но лис по очереди отвергает каждое. А когда мысленно ставит последнее «нет», перестаёт дышать, и растерянность постепенно сменяется на осознание. Они смотрят друг на друга, и, кажется, время в яранге замирает. Вместе с костром и тенями на стене, что словно притихли и теперь внимательно следят за тем, что происходит.
Хосок видит в почти чёрных глазах напротив отблески и, кажется, тонет в них с головой. Он ощущает на своей коже лёгкий свежий ветер, солнечные лучи и чьи-то руки, что обнимают его со спины, сцепляя пальцы на животе. А после его целуют через рубаху там, где шрамы пусть не исчезли, и многократно добавились, но уже отболели. Хосок слышит радостный детский смех, всплеск воды, щебетание птиц и ласковое: «Спасибо». Хочет сказать, что Солнце не должно благодарить за то, что отдаёт само с лихвой, но лишь рвано и шумно вдыхает воздух, возвращаясь к реальности и будучи уверенным, что не дышал вечность.
Он делает то, что не позволил себе омега — касается чужих волос ладонью и оглаживает светлую кожу, невесомо пройдясь костяшками пальцев по щеке.
Лис прикрывает глаза, облизав губы.
— Скоро полночь, — с трудом поборов сухость во рту, выдыхает альфа. — Так могу ли я сказать, что, настал тот самый день, который имел в виду твой брат?
— Белый день, — шепчет лис.
— Хосок, — упрямо шепчет в ответ альфа, видя, как лис с закрытыми глазами повторяет его имя, а следом его губы растягиваются в красивой улыбке.
— А я…
— Минхёк. Знаю. Мне нравится. Очень. Пусть медведи и не дают такие имена своим.
Лис открывает глаза и Хосок читает в тех:
«Серьёзно? Не дают?»
И вместо:
«Теперь будут»
… смело спрашивает:
— Пойдёшь со мной на север? Я сделаю всё, чтобы ты не мёрз. Обещаю. — Минхёк молчит и кусает нижнюю губу, а Хосок чувствует, как затянувшееся ожидание поднимается страхом в груди и неуверенностью в сказанном.
«Моё предназначение — охранять его как зеницу ока, пока не… пока не встречу кое-кого»
В дополнение к этому усиливается хватка старца, и альфа спохватывается:
— Я поговорю с твоим братом. И с отцом твоим обязательно поговорю. Пойдёшь? — тихо и с придыханием повторяет он.
— Я — лис, — неуверенно напоминает омега, и по новой слышит упрямое:
— Пойдёшь?
Тени на стене по-прежнему не шевелятся, выжидают, а шаман сдавливает пальцы Хосока своими почти до боли, и отпускает лишь через мгновение после:
— Пойду.
Дыхание старого белого волка останавливается, а его рука обмякает и больше не удерживает Хосока.
Они с Минхёком чуть вздрагивают, когда с улицы слышится протяжный грустный волчий вой, и оглядываются по сторонам, а после смотрят на тело старца под шкурами, осознавая, что произошло.
— Духи забрали его, — вздыхает Минхёк и сникает. — Мне следует позвать брата. — И даже не удивляется, когда упомянутый появляется в яранге со словами:
— Теперь его точно в этом мире больше ничего не держит. — Подходит к костру, над которым в маленьком казанке уже кипит вода, и снимает его, ставя наземь. — Минхёк, — зовёт он, — принеси все травы и мази, что мы подготовили сегодня с тобой, и не забудь чистую материю. Этой ночью мне предстоит удостовериться, что душа старого белого волка встретилась с предками и не заблудилась. И попроси всех быть осмотрительнее. Новолуние.
Минхёк поднимается на ноги, кидая последний взгляд на старца:
— Хосок, пока я буду ходить за травами, собери всех чёрных волков возле яранги шамана. Этой ночью никто из нас не сомкнёт глаз, пока на горизонте не появится солнце. И пока брат не вынесет омытое тело.
Он поднимает свою куртку и на ходу одевается, покидая ярангу, а Хосок впервые замечает у него на поясе пристёгнутые ножны с выглядывающей костяной рукоятью клинка. Но как только полог опускается, молодой шаман переводит внимательный взгляд на Хосока, который сам собрался одеваться. Смотрит ему в глаза, будто в душу заглядывает — а может, и в душу, — и поджимает губы, выдав тихое и до мурашек серьёзное:
— Хочешь услышать «Спасибо», не выпускай свой клинок из рук и береги суженого пуще собственной жизни. Сегодня новолуние, мир на одну ночь остаётся без защиты луны, а я не смогу отвлечься, пока не выполню то, что обязан.
Хосок молча кивает и спешно одевается.
Понимает, что его относительно размеренная жизнь закончилась вместе с «Пойду». Но готов к любым трудностям, ради Солнца, что будет освещать его жизненный путь. Яркого и горячего солнца. Им главное продержаться эту ночь, а дальше — как духам будет угодно. Те не просто так свели его — медведя — с рыжим лисом, и, значит, помогут, если будет совсем тяжело.