Work Text:
Дорогая фарфоровая чашка из шикарного сервиза звякает о блюдце, когда Юрий Андреевич, повернувшись к Пете, говорит:
– Встал и вышел.
У Игоря рука дёргается сама, когда он видит, как вздрагивает Петя, как взгляд, только вот сейчас за беседой горящий от интереса, оживленный, вдруг тухнет. Когда Петя рядом с отцом, он Игорю змею перед заклинателем напоминает. Всегда шумный, дерзкий, задиристый Петя превращается в бледное подобие себя, стоит только Юрию Андреевичу рот открыть.
– Давай, иди. У себя посиди, подумай, прежде чем выебываться.
Петя не душка, конечно. Игорь слышал от него слова похуже, но чем он заслужил такой поток гнева за безобидное замечание, Гром искренне не понимает. В спину уходящему послушно Пете смотрит, велит себе молчать, вспоминая все наставления дядь Феди, но с треском проваливается. Кулаки уже сжались, челюсть ходуном заходила, жарко стало.
– А чего он такого сказал? Мне кажется, все по теме.
Петя тормозит почти в дверях, оборачивается, на Игоря смотрит. В глазах страх напополам с восхищением плещется. Игорь понимает вдруг как-то слишком внезапно, что за него может никто и не заступался никогда вот так перед отцом. Мать молчала, пряча тихие слезы или говорила, но редко, все больше для вида, для очистки собственной совести. Игорь Пете подмигивает, улыбается, а самого нежность глухая топит. Любит он его, Петю Хазина, до печенок самых. Скандального и громкого, грубого и саркастичного, любую Петину ипостась любит.
– Ты чё, щенок, учить меня вздумал?
– Не мешало бы.
– Юра! – взвизгивает Петина мама, но с места не двигается, глядя на то, как Игорь встаёт, нависает над Юрием Андреевичем, за ворот рубашки хватает.
Кровь из разбитого носа на белой ткани, на красивой нарядной скатерти, капли в чашке с чаем, на торте, который Игорь в магазине за углом купил, когда к Пете в гости шел. Красивый торт с кремовыми розочками, и вкусный наверное, жаль попробовать не успели.
– Ты в своем уме, урод? – Хазин старший нос рукой зажимает, мать уже суетится, с полотенцем к нему бежит. – А ну выметайся отсюда!
Петя, все это время так и стоявший в проходе, отмирает, к Игорю подскакивает, шепчет заполошно:
– Быстрее, Гром, сваливай! Пиздец ты обосрался.
Раскрасневшийся, у самого в глазах чуть ли не слезы стоят. Дрожит, будто это ему всекли, а не папаше его, перепуганный весь. Игорь под громкую ругань Юрия Андреевича Петю за руку хватает, в комнату его ведёт. Петя плетется, тихо матерясь.
– Игорь, блять, да ты хоть знаешь, что он может…
Игорь сумку из шкафа вытаскивает, бросает на пол, принимается вещи Петины складывать: футболки, джинсы, ветровка. Встаёт, оглядывается, комнату внимательным взглядом прочесывает.
– Помогай давай. Что тебе там на первое время может быть надо. И документы не забудь.
– Игорь… – умоляюще. Трясется весь. Игорь сборы бросает, притягивает его к себе, в макушку встрепанную целует. Улыбается даже, широко и весело, чтобы ободрить.
– Да что ты, Петь? Что он нам сделает? Убьет что ли? Давай, родной, собирайся.
В спину летят проклятья, Игорь забрасывает сумку на плечо. У подъезда, рядом с байком припаркованным, они курят одну на двоих, тянут едкий дым, от которого глаза начинают слезиться. Петя себя убеждает, что от дыма всё, только от него проклятого. Глотает слезы, давится ими, душа в себе позорный бабский всхлип. Только разреветься не хватало, пиздец. Игорь сигарету у него забирает, обнимает крепко. Соседи повысовывались из окон позалипать на очередной срач. Петя дядьке из квартиры напротив фак показывает, и тот торопливо скрывается за окнами квартиры.
Стыдно, что поплыл, но Игорь на ухо шепчет, что все будет хорошо. Что он рядом и никому Петю в обиду не даст. Пиздец двухметровый и тупой, Петя сам кого хочешь обидит.
– Слышь, ну завязывай, я не телка.
Игорь только по волосам его гладит. Ветер дует, погода портится. Петя в голове крутит все те разы, когда отец орал при всех, при гостях своих, в комнату отправлял. Как пощечину залепил даже однажды, а мать отвернулась и ушла на кухню за десертом. Как кто-то из отцовых друзей сказал "Так с ними и надо, иначе совсем нюх потеряют!" – будто про собаку бешеную, а не человека живого. Слезы непрошенные снова горло щекочут. Туда, глубже, где следы от ремня на бедрах, где он кашляет беспомощно после того, как сильная большая рука шею отпустила и дала наконец вдохнуть, где подзатыльники под тихое укоризненное материно "Юр!", он нырять не хочет, запрещает себе. Слезы смаргивает, слабость свою гонит, чтобы истлела поскорее.
– Ладно, чё стоим, поехали уже. Жду не дождусь твой клоповник обжить, всегда мечтал.
Игорь сумку устраивает, на байк садится, ждёт, пока Петя тоже усядется. Улыбается тепло, морщинками в уголках глаз.
– Петь, можно просто сказать "спасибо".
– Ой, да завали.
Ночью, когда Игорь спит, разметавшись по надувному матрасу ("Чё, даже кровати нет? Ну ебтваю!"), Петя подлезает под бок, горячими губами в ухо тычется, сглатывает тяжело.
– Спасибо.