Work Text:
Эроика так красив, Эроика такой ловкий, такой свободный, Эроика то, Эроика сё... Клаусу казалось, что его команда сговорилась против него и намеренно каждый божий день обсуждает этого вора, причем в самых восторженных эпитетах. В целом Клаус был с ними даже согласен в оценке Эроики, но это непрестанное превознесение уже начало раздражать. Стоило восторженным шепоткам в отделе начать стихать, как Эроика объявлялся снова, и опять со всех сторон нёсся поток нескончаемого восхищения.
Эроика был неотвратим, как стихийное бедствие, и Клаус в итоге просто смирился с его существованием, вписал вора в свою картину мира как некую не поддающуюся учету переменную и жил дальше. У него и других забот хватало, чтобы еще тратить время и силы на Эроику и его бесшабашные выходки. Но оказалось, что Клаус рано расслабился. Проблема пришла откуда не ждали.
— Эроика красивый, — невыразительно сказал Вольфганг.
Клаус промычал в ответ что-то невнятно-согласное. Оценивая объективно, Эроика был хорошо сложен, а лицом походил на аполлонов со своих обожаемых картин. Агент G и вовсе описывал его, используя самые поэтические сравнения: и глаза как небо, и кудри как золото, и прочее в том же духе. Клаус в своей оценке ограничивался нейтральным «общепризнанным канонам красоты соответствует».
— И он все еще за тобой увивается, — продолжил Вольфганг.
Клаус утомленно прикрыл глаза:
— Сколько можно обсасывать выходки этого извращенца.
В НАТО и правда ходили слухи про красавчика-графа и ледышку-майора. Все почему-то были уверены, что пройдет пара-тройка месяцев, и майор растает под чарами прекрасного графа и падет к его ногам. А пока увлеченно пересказывали друг другу сплетни, как граф посмотрел, как майор огрызнулся, как они почти поцеловались... впрочем, последнее было чьей-то больной выдумкой.
— Меня ты тоже считаешь извращенцем? — буркнул Вольфганг.
— Я считаю Эроику извращенцем не потому что он гей, — раздраженно ответил Клаус и наконец-то повернул голову к Вольфгангу. Тот упрямо смотрел в потолок. — А потому что он ведет себя, как... как... как извращенец!
— Я вообще-то про себя спрашивал, а не про твоего Эроику! — взвился Вольфганг.
В этот раз они умудрились и поссориться, и помириться в постели, но Клаус с неудовольствием думал о том, что ссорятся они все чаще. Причина была одна — Эроика, черти бы его подрали! Клаус признавал его эпизодическую полезность, однако манера поведения раздражала. Еще больше раздражало, что некое плотское влечение у Клауса к Эроике и правда было, но произрастало оно в основном из желания победить и утвердить свою власть. И, конечно, это влечение не могло быть реализовано, что бы ни болтали окружающие и чего бы ни добивался сам Эроика.
Клаус злился, что Вольфганг подозревает его в чем-то настолько низменном, как измена. Когда они только начали свои отношения, то договорились о взаимной верности либо о предупреждениях, если захочется разнообразия на стороне. Клаус тогда только-только перешел в НАТО, как и Вольфганг, работали они в разных отделах, но познакомились на общем служебном мероприятии. У Клауса вследствие паранойи, отягощенной склонностью к мужчинам, личная жизнь не складывалась, и Вольфганга он расценил как наилучший вариант из возможных: они оба работали в одной структуре — не придется врать о своей деятельности, оба дорожили репутацией — риск шантажа минимален, регулярно проходили медицинские освидетельствования, да и с постоянным партнером риск возникновения проблем со здоровьем был невысок.
Самому Клаусу Вольфганга было достаточно и на разнообразие не тянуло. А Вольфганг поначалу несколько раз окунался в любовные приключения, неизменно заканчивавшиеся разочарованием. Клаус фыркал, что все эти романтические бредни только мешают в жизни.
Со временем, незаметно даже для себя, Клаус к Вольфгангу привык, перестал считать его чем-то временным и не стоящим лишнего внимания. Вольфганг стал для него не только любовником, но и другом, и Клаус начал дорожить им, как дорожат только близкими и важными людьми. Они путешествовали вместе, выбирались на ланч или на ужин, часть вещей Клауса постепенно обосновалась в квартире Вольфганга, где в основном и проходили их свидания. Клаус мысленно иронизировал: они стали одной из тех парочек, над которыми сам он всегда потешался. Поначалу казалось, что их будет связывать только секс, но оказалось, что Клаусу ничто человеческое не чуждо.
Словом, все было неплохо и обещало стать еще лучше, пока не появился Эроика со своими громкими признаниями, неуместным флиртом и яркой внешностью. Вольфганг был его полной противоположностью: не красивый, а просто приятной наружности, спокойный, немного стеснительный... зато с все такой же склонностью к романтическим фантазиям.
Когда в НАТО стали посмеиваться, что Эроика кружит вокруг Клауса, как будто у них в разгаре изощренные брачные игры, Вольфганг зубоскалил вместе со всеми и даже менее невинно подкалывал Клауса, когда они оставались наедине. Поначалу появление Эроики внесло в их отношения что-то новое, какую-то особенную пикантность. Клаусу нравилась мысль, что у него есть постоянный партнер, и не раз он представлял, как бы вытянулось лицо Эроики, узнай он, почему ему с Клаусом ничего не светит на самом деле.
Однако Эроика был как медленнодействующий яд, отравляющий их с Вольфгангом отношения. Клаусу доставало благоразумия отрицать и красоту, и ловкость, и полезность Эроики, и ненадолго это Вольфганга успокаивало. Но чем дальше чертов вор заходил в своих признаниях, тем смурнее Вольфганг становился. Клаус далеко не сразу узнал, что однажды Эроике хватило нахальства заявиться прямо в штаб-квартиру НАТО, где он, конечно же, столкнулся именно с Вольфгангом.
Кажется, именно та злосчастная встреча и проложила трещину в отношениях, которая все росла и ширилась. Клауса раздражала прорезавшаяся ревность Вольфганга. Особенно злило, что ревность эта была не совсем беспочвенна: трахнуть Эроику хотелось, но за желания, как известно, не судят. Клаус злился на причину своих проблем и ухудшения личной жизни, но профессионализм и чувство долга всегда брали верх: Клаус не мог себе позволить подставить под удар гражданского, даже если тот сам нарывается на неприятности.
Миротворческие настроения Клауса пошли прахом, когда Вольфганг твердо объявил, что они расстаются. И по какой смехотворной причине — из-за Эроики, будь он неладен! Вольфганг твердил, что больше так не может, что Эроики в жизни Клауса стало больше, чем самого Вольфганга, что вообще их роман был обречен на неудачу с самого начала... словом, он нес первостатейную чушь, о чем Клаус ему и заявил прямо в лицо.
Но они действительно расстались.
Умом Клаус понимал, что ему не по пути с человеком, который так легко от него отказался — всего-то из-за собственной мнительности. Или, скорее, трусости. И стоило порадоваться, что эти черты Вольфганга проявили себя сейчас, а не в какой-нибудь более неподходящий момент или по более опасному поводу. Но все эти доводы рассудка были бессильны унять слепую ярость, которая корежила Клауса, разъедала изнутри. От осознания, как он заблуждался насчет Вольфганга, Клауса штормило еще сильнее, и вся эта ненависть к Вольфгангу, к себе, к Эроике, к судьбе в целом бурлила в нем, не находя выхода.
Клаус умел держать себя в руках и не срывался на подчиненных, не закладывал безумные виражи на дороге — запредельная скорость на автобане не в счет. Клаус при встречах с Вольфгангом был отменно вежлив, не позволяя ни унции своей ненависти прорваться сквозь эту стену безупречной самодисциплины. Вольфганг в итоге даже не понял, что для Клауса их расставание означало гораздо больше, чем потерю удобного любовника. Но гордость для Клауса по-прежнему была дороже.
Единственным, чье присутствие Клауса неконтролируемо выводило из себя, был Эроика. И вот на него ненависть Клауса теперь выплескивалась сполна.