Work Text:
Позировать было скучно.
Дориан возлежал на боку на банкетке перед группой молодых художников в образе божества-соблазнителя. Одежды на нем не было, за исключением живописной драпировки, интригующе прикрывающей пах, ягодицы и половину бедра. Художники усердно трудились, и Дориан даже подумывал приобрести пару-тройку удачных этюдов.
Его яркая красота в первый день лишала художников дара речи, но спустя неделю они пообвыклись. Симпатичные юноши перестали краснеть, если с ними флиртовать, а девушки наконец-то бросили попытки увлечь Дориана глубиной своих декольте.
— Ставлю двадцатку на то, что Дэн не успеет к конкурсу, — это сказал Мэттью, высокий блондин, наиболее смазливый из всех присутствующих. Как ни парадоксально, Дориану он нравился меньше всех. — Может, его наконец-то выпрут. Давно пора.
Дэн, как понял Дориан, это местная звезда, не отличающаяся прилежностью. Зато мифический Дэн, судя по оговоркам художников, включая преподавателей, гений и самородок. Из-за чего ему прощались опоздания, неявки на занятия и прочие прегрешения, за которые любого другого уже отчислили бы. Такое привилегированное положение было предметом черной зависти Мэттью, который болтался на вторых ролях. Отчасти Дориан понимал эту неприязнь, однако талант в его понимании давал индульгенцию многим грехам. И потом, насколько Дориан знал, нынешние занятия были необязательными, просто все, за исключением самонадеянного Дэна, решили ими не пренебрегать. Что ж, их ждало вознаграждение: далеко не всякий состоявшийся художник удостоился бы чести писать портрет блистательного графа Глории. Художники, конечно, не знали о титуле, однако им вполне хватало великолепной внешности натурщика, чтобы рваться работать каждый день.
Дориан перевел взгляд на окно, тоскливо вспоминая безмятежность в саду замка Глория. Вполуха он слушал перепалку Мэттью с другими ребятами, вступившимися за отсутствующего Дэна. Для Дориана прозябание в четырех стенах в компании начинающих художников было пыткой, однако он подбадривал себя напоминаниями о вознаграждении. Клаус обещал ему ужин наедине и собственное изображение, если Дориан в течение двух недель будет посещать занятия и внимательно смотреть и слушать происходящее. Подозревалось, что может появиться шпион либо что один из художников и есть шпион, но пока что Дориан не заметил ничего странного. Это были обычные люди с обычными проблемами: завистью, конкуренцией, безответной любовью и прочим. Иногда Дориану казалось, что никакого шпиона не существует, а Клаус поручил ему такое нудное дело, просто чтобы услать с глаз долой и чем-то гарантированно занять.
Ссора между художниками тем временем набирала обороты. Мэттью оседлал любимого конька, пройдясь и по нетрадиционной ориентации загадочного Дэна, и по его ветрености и неразборчивости в связях, и даже по совершенно глупому порыву бросить все и уехать с новым любовником в Германию. Что за безбашенность: рвануть в другую страну на выставку, когда собственная на носу!
Весь сыр-бор был из-за конкурса, на котором планировалось отобрать работы для близящейся престижной выставки. Тематика была до пошлого тривиальной: божественное в искусстве. Дориан готов был биться о заклад, что большая часть работ будет посвящена Аполлону, которого старательно напишут с него. Скукота...
Однако Дориан добросовестно выполнял свою часть сделки, надеясь, что Клаус проявит такую же порядочность. Обговоренные две недели заканчивались уже завтра, и Дориан возлежал перед художниками, предвкушая, какой чудесный вечер они с Клаусом проведут в каком-нибудь фешенебельном ресторане. Или лучше потребовать пикник? Погода располагала к отдыху на свежем воздухе, а уж Дориан позаботится о том, чтобы выбрать уединенное тихое местечко, где им никто не помешает...
Замечтавшегося Дориана вернул в реальность шум у дверей. Это вернулся блудный сын, сиречь Дэн. Причем вернулся не с пустыми руками — он принес картину, и вокруг него тут же столпились все прочие художники, бомбардируя вопросами. Дэн загадочно улыбался и нагнетал обстановку, не спеша развернуть свое детище и явить миру картину, ради создания которой потащился в Германию.
Дориан, поддавшись всеобщему ажиотажу, завернулся в свою драпировку и подошел к центру событий. Дэн, рассказывавший про снизошедшее вдохновение и работу дни напролет (Мэттью ехидно вставил, что ночи-то были заняты отнюдь не возвышенным творчеством), при виде Дориана запнулся и потерял нить рассуждений. Дориан тонко улыбнулся, довольный произведенным эффектом. На фоне перманентного безразличия Клауса было так приятно ошеломлять и очаровывать!
Впрочем, Дэн со своим потрясением справился быстро. И наконец-то развернул принесенное полотно.
Дориан при виде картины обомлел. На ней было изображено устрашающее божество войны, обагренное кровью павших, овеянное огнем сожженных городов, неотвратимостью и неистовством смерти. Картина вызывала трепет, но не от восхищения, а от ужасов войны. Дориан бы никогда не захотел ее, если бы не лицо бога. С холста, горящими от ярости глазами, в которых плясали красноватые отблески, на зрителей взирал Клаус. Его фигура, застывшая в решительном движении вперед, была едва ли прикрыта развевающимся алым плащом. Дориан еще ни разу не видел Клауса обнаженным, но представлял его именно таким.
Затопила ярость, под стать той, что лилась с картины. Значит, пока Дориан тратил свое бесценное время на этих бездарей, сам Клаус работал с молодым художником и даже позволил ему написать свой почти обнаженный портрет?! Дориан даже представить боялся, при каких обстоятельствах рождалась эта картина. И, при всем своем пацифизме, он начал понимать мотивы тех извергов, что в старину ослепляли архитекторов, чтобы никто не повторил шедевры зодчества. Дориан возненавидел всех присутствующих, каждого мужчину и каждую женщину за то, что они узрели этот запретный вид.
— Я ее покупаю! — безапелляционно объявил Дориан. — Упакуйте ее прямо сейчас!
— Не продается! — тут же огрызнулся автор. — Это подарок!
Дэн мгновенно перешел в разряд личных врагов. Дориан прекрасно понимал, кому художник собирается преподнести это полотно. Клаус, конечно, декларировал неприятие обнаженной натуры. Но, видимо, из этого железного правила он был готов сделать исключение.
Дориан представил, как бы эта картина смотрелась в спальне Клауса. Или в его собственной спальне, но обязательно с настоящим Клаусом в комплекте.
Губы Дориана растянулись в хищной, недоброй улыбке. Что ж, он предложил бы достойную цену за эту картину, лишь бы получить ее законным путем, чтобы Клаус потом не смог отобрать. Но если Дэн не согласен ее продать, то Дориан все равно свое возьмет.
Пропажа картины этой же ночью вызвала огромный переполох. Дориан, дисциплинированно явившийся позировать на следующий день, выражал лицемерное сочувствие. Впрочем, исчезновение картины как таковое не очень-то всех взволновало — подлинной причиной переполоха была фирменная карточка "От Эроики с любовью". Эроика, известный своим утонченным художественным вкусом, крал лишь истинные шедевры. И на Дэна обрушилась внезапная слава, какой бы он не получил, даже если бы выиграл в конкурсе и принял участие во всех проходящих выставках разом.
Сам Дориан, не дожидаясь продолжения этой эпопеи, планировал вечером уехать в Германию, позаботившись, чтобы портрет Клауса был благополучно доставлен в Великобританию. У графа Глории было безупречное алиби на всю ночь кражи, и, как бы Дэн ни сыпал обвинениями, предъявить ему было решительно нечего.
К досаде Дориана, рейс задержали, и в Бонн он добрался уже за полночь. Решимость Дориана завоевать Клауса подобралась к той отметке, когда мысль уложить Клауса в постель, попросту связав его, уже не вызывала былого отторжения.
Приехать в Шлосс Эбербах прямо среди ночи он счел верным решением по нескольким причинам.
Первая: он все еще был чертовски зол и жаждал отмщения.
Вторая: вероятность застать Клауса в одиночестве дома среди ночи существенно выше вероятности выследить его днем в подходящий момент. Как бы Дориану ни хотелось вытрясти из Клауса объяснения, он не собирался устраивать представление и выяснять отношения при посторонних.
Клаус действительно был в своей спальне. Дориана обдало мягким светом живого огня, когда он влез через приглашающе приоткрытое окно. Плотные шторы не пропускали свет от свечей, и для Дориана оказалось полным сюрпризом, что Клаус не только не спит, но и явно ожидает кого-то, причем в самой романтичной обстановке, какую только можно было вообразить. Во всяком случае, Дориан счел, что свечи горели не из-за перебоев в подаче электричества, а бутылка вина, два бокала и холодные закуски стояли не потому что Клауса в качестве наказания отправили ужинать в своей комнате.
— Ты опоздал! — рявкнул Клаус. Он сидел в кресле и полировал свой пистолет и, судя по виду, занимался этим достаточно долго, чтобы озвереть от ожидания. — По моим расчетам, ты должен был быть здесь еще полтора часа назад.
— Рейс задержали, — ответил Дориан, оправдываясь. Опомнившись, он распрямил плечи и вызывающе вскинул подбородок: — Хочешь сказать, что ждал меня?
Конечно, свечи, и вино, и вся интимность обстановки намекали, что ждали его не ради выволочки или выстрела в упор, но Дориан все равно затаил дыхание, когда Клаус встал, держа пистолет так, словно был готов открыть огонь на поражение.
— Кто еще вломился бы ко мне среди ночи, — проворчал Клаус и, к облегчению Дориана, убрал оружие. — Я был уверен, что ты примчишься требовать свою плату немедленно, едва закончишь работу.
Это замечание моментально вывело Дориана из себя, напомнив про вопиющее изображение. Он сел за письменный стол, который Клаус любезно переоборудовал в обеденный, и взял бутылку вина.
— Действительно, работа, — недобро протянул Дориан, разглядывая этикетку. Мозельское. При свете свечей зеленое стекло казалось почти черным, как и глаза Клауса. Поставив бутылку обратно на стол, Дориан вперил в Клауса обвиняющий взгляд: — Ты меня обманул.
Клаус пожал плечами, не торопясь садиться.
— В чем я тебя обманул? Ты должен был позировать две недели перед художниками. А я за это время спокойно и без помех поработал с важным свидетелем. И каждый получил свое. Художник — обещанную ему за сотрудничество славу, ты — мой портрет и ужин, — он выразительно кивнул на сервированный стол.
— А сам ты, видимо, успешно выполнил служебное задание? — иронично уточнил Дориан. Прекрасная многоходовка, не зря на счету Клауса десятки блестяще спланированных и проведенных операций.
Клаус счел вопрос риторическим и откупорил бутылку.
Дориан украдкой вздохнул. Он, конечно, по-другому представлял ужин с Клаусом, но происходящее тоже было по-своему романтичным.