Work Text:
Прожив двадцать лет, Пран определённо должен был уже научиться читать, но по какой-то причине в этот самый момент хорошо знакомые буквы казались непонятными настолько, что хотелось плакать от безысходности. Было ли дело в нём самом или всё же в учебнике по проектированию, разбираться не хотелось, поэтому книга была безжалостно выброшена в другой конец кровати, а Пран устало завалился на подушки, раскинув руки и громко раздосадованно вздохнув. Экзамен совсем скоро, а желание готовиться к нему с каждой секундой становилось всё меньше, и он совершенно не знал, что может сделать с этим. Да и хотел ли он что-то делать? Едва ли.
Вопреки здравому смыслу, все мысли Прана были заняты только одним: Пат, Пат, Пат — всё вело исключительно к нему. Это было несвойственно для него — учёба всегда была приоритетом Прана, какие бы душевные терзания он ни испытывал, но не в этот раз. Этот безбашенный, взбалмошный, невозможный дурак человек вновь ворвался в его жизнь и разум и перевернул всё внутри него, не оставляя места ни для чего, кроме себя самого. И самое страшное было в том, что Пран даже не мог разозлиться! Не мог, потому что, сколько бы недовольных возмущений ни сорвалось с его языка, ему это всё доставляло вопиющее удовольствие, от которого не хотелось отказываться ни за что на свете.
За последние годы Пран отказывал себе во многих вещах — лишь бы мама им гордилась и не огорчалась из-за его эгоизма, — но теперь он, наконец, был готов последовать за желанием сердца. А оно желало только одного… Одного безбашенного, взбалмошного, невозможного дурака, которого Пран любил больше, чем это казалось вообще возможным. И теперь, зная о взаимности своих трепетно-пылких чувств, у него не было ни единого шанса не тянуться к Пату, который с нежной улыбкой встречал его в своих тёплых объятиях и смотрел на него так, словно Пран — самое драгоценное, что он видел в своей жизни.
(Так и было: Пат совершенно справедливо считал Прана своим бесценным сокровищем.)
Они были вместе не день и не два — за плечами годы, проведённые вместе. И всё же иногда, в совершенно неожиданные моменты, осознание того, как далеко они зашли, накрывало Прана беспощадной волной, мешая думать о чём-то кроме. На лицо без спроса лезла дурацкая влюблённая улыбка, и где-то под рёбрами растекалось что-то тёплое и мягкое, так сильно похожее на любовь. Пран каждый раз хотел поймать это чувство руками и спрятать его глубоко-глубоко в сердце, чтобы беречь и лелеять, а в плохие дни — доставать и держать в ладонях, греясь его теплом и щемящей нежностью.
Одной мысли о Пате — его довольной улыбке, ласковом голосе и заботливых руках, сжимающих в объятиях, — было достаточно, чтобы Пран, как последний дурак, пялился в потолок с наиглупейшим выражением лица, представляя образ человека, которому отдал своё сердце, не опасаясь за его сохранность. Поймав себя на этом, он тихо застонал и вытащил из-под головы подушку, накрыв ею стремительно краснеющее лицо. Ему было нечего и не перед кем стесняться, но это влечение всё ещё смущало его своими силой и чувственностью, перед которыми Пран со своими обнажёнными чувствами оказывался совершенно беспомощен.
Где-то на задворках подсознания звучал голос матери: «Не общайся с соседскими детьми», «Сосредоточься на учёбе», «Подумай о будущем», «Не подведи меня» — Пран упрямо заглушал его другим, звонким, смеющимся, скрывающим любовь в переплетениях интонаций. Этот голос звал его по имени, приглашал пообедать вместе, смеялся над собственными глупыми шутками, поддерживал в нужный момент и обещал быть рядом. Этот голос Пран знал лучше любого другого и мог в любой момент воспроизвести в памяти, и…
— Пран!
Нахмурившись, Пран поднял подушку и встретился с тёмным вопросительным взглядом. Непонимание на чужом лице в следующую секунду обернулось знакомой усмешкой, стоило лишь отблеску испуга отразиться в глазах Прана, не ожидавшего гостей — он недовольно посмотрел на часы — в первом часу ночи. От того, чтобы начать смеяться гиеной, Пата удерживало только то, что они находились в родительском доме Прана и неприятностей в этот конкретный момент не хотелось ни одному из них.
— Какого чёрта ты здесь делаешь? — Пран откинул подушку в сторону и поднялся, чтобы сидеть рядом.
— Заглянул проведать моего парня, — Пат ухмыльнулся, дёрнувшись вперёд, почти впечатавшись в лицо Прана.
Почти, потому что вовремя выставленная рука ловко остановила его, прижавшись к готовым к поцелую губам. Но Пат не был бы собой, если бы не поцеловал вместо губ Прана его ладонь, выглядывая из-под пальцев невозможно хитрыми глазами.
— Невыносимый, — констатировал Пран, с наигранно брезгливым выражением вытирая руку о чужую футболку.
Пат в ответ лишь беззаботно пожал плечами и завалился на кровать, подкладывая под голову многострадальную подушку. Он не выглядел так, словно собирается уходить в ближайшее время, поэтому единственное, что оставалось Прану, — это смириться со своей нелёгкой судьбой и лечь рядом, чтобы в следующее мгновение прижаться к тёплому боку и улыбнуться последовавшему за объятием поцелую в макушку. Крутившиеся в голове вихри мыслей успокоились: теперь Пран думал только о том, что Пат вкусно пахнет и его руки дарят долгожданное чувство абсолютной безопасности.
Ни один из них не мог сказать, сколько времени они провели вот так, нежась в молчаливых объятиях. Им двоим было нужно это — несколько минут тишины, в которой есть только они и всё понятно без слов. Ежедневное присутствие в пространстве друг друга обычно сопровождалось шумом и суетой, и только в такие моменты, как этот, всё успокаивалось, время будто замедлялось специально для них, и весь мир переставал иметь значение. Пат как-то пошутил, что даже упавший метеорит не заставил бы их оторваться друг от друга, когда они позволяли себе спрятаться в своей маленькой вселенной, и Пран не сомневался, что это совершенно не шутка — просто констатация факта.
Пат заговорил первым, но голос его был мягким и осторожным — идеальная гармония с комфортной тишиной между ними:
— Я увидел, что ты слишком долго не выключаешь свет, и решил проверить, всё ли в порядке.
— Я готовился к экзамену, — Пран лениво кивнул в сторону валяющегося неподалёку учебника. — Но всё было бесполезно.
— Ты не сдашь экзамен, если будешь ежедневно засиживаться с книгами допоздна, знаешь? — Пат осторожно вплёл пальцы в его волосы, ласково перебирая пряди. — Если так продолжится, в конце концов, всё это окажется бесполезно, ведь ты завалишь экзамен из-за обычного недомогания. Разве это то, что тебе нужно?
— Если я не буду готовиться, я тоже не сдам.
— Я ведь не говорю тебе не готовиться, — Пат недовольно цокнул, оттянув волосы сильнее, но недостаточно, чтобы сделать действительно больно. — Просто делай это в разумных количествах и не забывай об отдыхе. Уставший организм не поможет тебе получить хорошую оценку.
— Я знаю, — Пран протяжно вздохнул и заёрзал, удобнее устраиваясь в руках возлюбленного. — Всё в порядке, я знаю меру. Просто вчера выпивал с ребятами и не брался за учебник, поэтому подумал, что сегодня следует нагнать упущенное.
— М-м, — задумчиво протянул Пат. — И как, получилось?
— Как видишь, — Пран указал пальцем всё на ту же книгу и недовольно взглянул на чужую ухмылку. — Между прочим, это всё твоя вина.
Пат удивлённо захлопал глазами, вытянув лицо.
— Ты всё верно услышал. Если бы мне не приходилось так много думать о том, что я умудрился связать свою жизнь с кем-то, вроде тебя, то давно бы уже был готов к экзамену.
— С кем-то, вроде меня? — Пат усмехнулся, наверняка заметив блеснувшую в глазах Прана искру веселья. — И какой же я по-твоему?
«Драгоценный», хотел ответить Пран. Потому что это правда: Пат — такой хороший, заботливый, любящий Пат — был настоящим сокровищем, которое Пран не думал, что заслуживал. Он не считал, что сделал в своей жизни хоть что-то достаточно хорошее, чтобы иметь возможность называть этого человека своим возлюбленным и получать его любовь и нежность, и поэтому чувствовал себя обязанным беречь эти отношения во что бы то ни стало.
— Можешь не отвечать, — не дождавшись, засмеялся Пат и аккуратно сжал щёки Прана между своими горячими ладонями. — У тебя на лице написано, как ты меня любишь, дорогой.
Пран недовольно сморщился, демонстрируя высшей степени отвращение. Но это было бесполезно, и он знал об этом — в его глазах плескался океан, который невозможно скрыть, как ни старайся. И Пран больше не пытался отрицать: если проигрыш в глупом споре даёт ему возможность быть с Патом, это того стоит.
— Хочу, чтобы ты остался на ночь, — прошептал Пран, уткнувшись носом в чужую челюсть.
— Не сегодня, — Пат опустил руку на его затылок, ласково погладив. — Потерпишь всего одну ночь?
— Не знаю, надо подумать, — Пран улыбнулся, чувствуя кожей ответную улыбку.
В следующую секунду мир внезапно перевернулся. Пран испуганными глазами уставился на нависшего сверху Пата, внимательно прислушиваясь к посторонним звукам. Он был готов немедленно упасть на колени и молиться на то, чтобы этот шум не привлёк внимание родителей. И, к его счастью, за дверью не было слышно чужих шагов — можно выдохнуть, по крайней мере до утра.
— Придурок, — прошипел он, недовольно стукнув улыбающегося Пата в плечо.
— Это было не так уж громко, не волнуйся, — Пат звонко чмокнул его в щёку. В следующее мгновение он неожиданно стал серьёзным: — Забудь о них сейчас. Сосредоточься на мне.
Пран не успел ответить: мягкие губы накрыли его, завлекая в неторопливый бережный поцелуй с тонким привкусом фруктовой жвачки. И, если быть честным хотя бы с самим собой, думать о родителях или о чём бы то ни было ещё больше не хотелось — в голове снова Пат, Пат, Пат. Поэтому Пран отпустил себя: обернул руки вокруг чужой шеи, притягивая ближе к себе, и ответил на поцелуй, отдаваясь удовольствию.