Work Text:
дайнслейф ей нравился. его серьезное лицо, закрытое полу-маской; его ироничные издевки, никогда не попадающие в цель; его драматичное бравирование собственным проклятием. о, как он упивался каэнри’ахской трагедией!
годы одиночества сделали дайнслейфа оголодавшим до свежих ушей, на которые можно было бы навесить всю эту древнекоролевскую печальную лапшу; остро нуждающимся в сочувствующих слушателях, хотя он и пытался казаться нелюдимым пафосным придурком — люмин ни на секунду не верила этому образу.
сумрачный меч. капитан дворцовой стражи. последний настоящий человек каэнри’ах.
обыкновенный душнила, если так посмотреть.
каэнри’ах. катастрофа. война богов и людей. люмин успела устать от всего этого. есть истории, которые интересно слушать только первую тысячу раз. первую тысячу раз в первой тысяче миров. потом она становится заезженным анекдотом с предсказуемой сальной остротой в конце. люди решают, что боги им не нужны — господня кара настигает безбожников. вау, это так оригинально, только не говорите, что в финале все умрут?
нет, конечно же, в финале умерли не все. кто-то же теперь ходил по древним руинам и тяжело вздыхал о славных былых временах в дворцовой страже. этого кого-то звали «дайнслейф» и, в принципе, он нравился люмин.
его упрямое нежелание хоронить то, что давно должно было быть захоронено. в этом он был похож на итэра. неудивительно, что какое-то время они дружили, пока не случилось то, что всегда случалось с друзьями итэра: они становились его врагами.
ну да, мальчишеские игры в глобальную войнушку, вход только по пропускам, фууу, никаких девчонок — и другие побочные эффекты патриархального воспитания. лезть во все это было утомительно. но необходимо. система сдержек и противовесов: в детстве люмин обожала нападать на шалаши, которые итэр строил в дальнем углу королевского сада. теперь он строил что-то другое, намного более ужасное и бесчеловечное, чем шалаш.
итэр и дайнслейф, они придавали слишком большое значение какому-то древнему развалившемуся королевству. и если дайнслейфа извиняло то, что он был человеком и развалившееся королевство было его родиной, то одержимость итэра этой компостной ямой люмин не могла понять. возможно, это было что-то вроде комплекса вновь обретенного дома. возможно, итэру стало настолько скучно, пока она спала, что он придумал себе развлечение — беспокоить старые кости, закопанные в пепел времен. или, возможно, ему все еще нравилось играть в бога.
старые привычки не забываются.
люмин всегда считала, что невозможность отпускать — признак инфантилизма. не до конца пережитой детской травмы. бесконтрольной вседозволенности помноженной на родительское невнимание. иногда кто-то должен сказать: итэр, прекрати таскать за собой этого щенка, он уже мертвый.
или: дайнслейф, прекрати так тоскливо смотреть на тех, кого ты когда-то поклялся защищать. они тоже уже мертвые.
еще б ее кто-то слушал.
перевернутый город был по-своему красив. огромная черная могила, похожая на костяной нарост, запеченная веками пустоты и затхлым воздухом разлома. как будто кто-то специально сохранил этот осколок мертвой цивилизации, укутал землей и горной породой, превратил в тихий печальный склеп. давным-давно проржавевшие двери, затертые отпечатки подошв на обрушенных мостах, толстые извивающиеся корни — напоминание о том, как быстро приходит в упадок все мимолетное. все человеческое. город утопал в безмолвии. тени на его стенах казались живыми, даже более живыми, чем вялые хиличурлы, прячущиеся в углах. дайнслейф их не замечал, люмин — игнорировала.
тонкие золотые прожилки в стенах ловили синие блики адъюванта, когда люмин подходила поближе, чтобы рассмотреть осыпавшиеся рисунки и надписи. дайнслейф провел по одной из таких надписей рукой — и она раскрошилась.
— эти, кажется, появились еще до бездны, — сказал он, отряхивая перчатку, — не знаю, что тут написано. пойдем дальше.
вообще-то, люмин могла бы рассказать ему, что там было написано. универсальная фраза, стандарт, принятый в любой точке вселенной, типовое предупреждение: «вход воспрещен». это никогда не работало на тех, кто не умеет читать. как будто регламент мог бы победить невежество. они пошли дальше.
под городом пульсировала розово-фиолетовая жижа, источая зловоние и пар. люмин посмотрела вниз. подумала: интересно, что будет, если столкнуть в нее человека? — и это было так похоже на то, как мог бы думать итэр, что люмин поморщилась. она любила брата — и ненавидела разбираться с последствиями его решений. кто-то всегда должен брать на себя вину перед мамой за разбитую вазу. люмин мысленно вздохнула. итэр, итэр, итэр, где же ты? почему твой бывший друг ходит за мной хвостом? чего он от меня хочет?
— чего ты от меня хочешь?
дайнслейф притворился удивленным. красивое серьезное лицо, закрытое полу-маской. презрительная улыбка в уголках губ. грустные глаза выброшенного на улицу породистого пса. дайнслейф давил на все кнопки сразу, умудряясь при этом делать вид, будто ничего не происходит. его расчетливость была жестом отчаяния. он нуждался не только в сочувствующих слушателях, но и в союзниках.
— я ничего от тебя не хочу, путешественница. нам просто по пути.
конечно.
— ты ищешь своего брата, я ищу твоего брата — ничего личного.
безусловно.
— но мне будет интересно посмотреть, какой путь ты выберешь. поддержишь ли итэра или… — он развел руками. из интонаций сочилось недоверие пополам с надеждой. осторожнее, дайнслейф, будешь так сильно давить на рычаг — он сломается. люмин прикрыла глаза, вслушиваясь не в слова — только в голос.
дайнслейф. такой хрупкий, как все люди. такой высокомерный, как все люди. проклятие обрекло его на пять сотен долгих мучительных лет, но так и не смогло сделать ничем, кроме человека. ему кажется, что он говорит какие-то безумно важные вещи, но, на самом деле, нет. ничего из того, что он сказал, не имело значения.
для итэра — может быть, но не для люмин. есть истории, которые интересно слушать только первую тысячу раз.
— я уже выбрала путь, дайнслейф. до встречи с тобой. до каэнри’ах. до тейвата.
люмин покачала головой. дайнслейф все еще сравнивал ее с итэром, он все еще не понял, насколько разными могут быть близнецы. хороший полицейский и плохой полицейский. тот, кто загоняет, и тот, кто добивает. итэр и люмин. глупый дайнслейф, не бывает двух одинаковых снежинок. в детстве итэр обожал оживлять раздавленных насекомых. в тейвате он лишился сил — но не желаний. люмин помнила: из них двоих именно итэр так и не научился отпускать. и именно он так трогательно скучал по дому.
похоже, теперь он решил превратить одно давно умершее королевство в другое давно умершее королевство. короли, престолонаследники, дворцовая стража — все это было так знакомо. люмин улыбнулась так, что паймон шарахнулась в сторону.
— понимаешь, дело не в этике и не в морали. ставить эксперименты над умирающими хиличурлами, пытаясь излечить проклятых. или возглавлять орден, лелеющий мечты о реванше. или хранить интейват, сорванный на полях каэнри’ах. я бы никогда не сделала того, что сейчас делает мой брат, дайнслейф. не потому, что это плохо. я просто не люблю копаться в мертвечине.
глядя на непроницаемое лицо дайнслейфа, похожее на гладь черной воды, люмин подумала: говорить правду всегда приятно. особенно, если она острая, как меч — и такая же безжалостная. дайнслейф думал, что сможет остановить итэра. он ошибался. сумрачный меч. капитан дворцовой стражи. последний настоящий человек каэнри’ах.
обыкновенный душнила, если так посмотреть.
я помогу тебе, решила люмин, потому что ты мне нравишься. это первая причина. вторая — иногда кто-то должен сказать: итэр, прекрати таскать за собой этого щенка, он уже мертвый.
система сдержек и противовесов: в детстве люмин обожала нападать на шалаши, которые итэр строил в дальнем углу королевского сада. теперь он строил что-то другое, намного более ужасное и бесчеловечное, чем шалаш.
и только она могла это сломать.